Аркхейм

Если к постоянному шуму и треску многочисленных циферблатов еще можно привыкнуть, абстрагироваться, остановить взгляд на чем-то одном, вызывающем не так много визуального раздражения, то вот абстрагироваться от постоянного ментального давления кажется задачей куда более сложной. Наверняка и Юдициум это замечает — и следователь не спрашивает, но старается с минимальными ментальными затратами распространить этот вопрос в общем ментальном поле. Равно как и мысль о том, что магию в целом здесь нужно не только использовать очень осторожно, но и ... экономно? По крайней мере ему самому.

Идея же о более тщательном и предварительном изучении того, что происходило в Институте Исследования Аномалий приходит к Теодору запоздало, но оно и неудивительно — информация, полученная от демиурга, поступила к нему в момент, когда останавливаться и оттягивать момент знакомства с аномалией было уже поздновато, а ведь это было бы не лишним.
Опасения Юдициума он встречает тяжелым взглядом в пустоту, на интуитивном уровне понимая, что то, с чем они могут сейчас столкнуться — еще более могущественное и сложное, нежелим просто вышедшая из под контроля аномалия.
— Вы не вдавались в подробности, чем именно они тут занимались? —поворачивается он к Юдасу, — Хорошо было б заранее покопаться в архивах.. — и бормочет уже больше сам себе, — ... всегда находились и будут находиться те, кто захочет постичь запретное.

В картине мира Теодора, имеющего определенные жизненные принципы, также существуют и ограничения, которые мысленно он налагает и на остальных — есть нечто, с чем ты не сможешь справиться, потому-что природой ты не для этого создан. И дело даже не в сознательном обрезании крыльев, а в том, скорее, что пускай многие прорывные открытия и свершались благодаря выходу за рамки, но есть нечто настолько запредельное, что при попытке вмешательства, – а вмешательством может статься любое, даже с виду безобидное действие, – может сказаться разрушительно не только для тебя самого, но и для других...

В уверенности Юдициума насчет того, что фигурка в углу не сразу бросившегося в глаза кабинета не является неприкаянным, Теодор не сомневается, но направлять волну теомагии туда все так же не рискует, хотя конечно, это могло бы многое прояснить — и необходимость защищаться от абсолютно непредсказуемой реакции на вмешательство собственной магии тоже была бы реакцией. Но теомагия уверенно обходит скромный кабинет стороной.

Напрасно следователь рассчитывал отвлечься от какофонии шумов, переключившись на анализ полученных данных с помощью теосканирования — еще больший, многослойный хаос, обрушивается на него лавиной сплетений и магических потоков. И по началу даже кажется, что все это сплетено меж собой таким образом, что невозможно нащупать истоки, но исток – если можно так выразиться, обнаруживается в самом очевидном месте.

Слишком выбивается на общем фоне. Иначе и быть не могло.

Закрывая глаза, он перебарывает подступающую к горлу тошноту и в своем анализе действует еще медленнее, но уже заранее признает тот факт, что потерпит поражение в попытке понять — здесь в сердце аномалии, которая ментальной пылью оседает со всех сторон, и наблюдает за ними каждой своей нитью, взглядом — постукиванием и лязганьем часов, углами фигур неестественной для привычных законов геометрии, не ставит перед собой цель запутать сознание еще больше, а существует в таком виде, кажется, неисчислимое количество веков, застыв вне времени, будучи самой себе законом. Никакого открытого проявления угрозы — кажется ровно до тех пор, пока Теодор и Юдициум не начнут что-то предпринимать, своими действиями вмешиваясь в многослойное, окутанное точно паутиной нитями пространство. Что случится, стоит им потянуть хоть за одну ниточку?

Что случится, стоит им одним неловким движением обратить на себя истинный взор чего-то запредельно могущественного, что возможно даже не будет испытывать по отношению к непрошенным гостям гнев, а просто сочтет их за песчинки с внешнего мира, которые мешают естественному здесь, логичному в своем хаосе ходу вещей?

Бессчетные переплетения, складывающиейся в абсолютно непостижимые узоры, не имеющие никакой логики в своих направлениях, наваливающаяся тяжесть непостижимой древней магии — Теодор хмурится, прикрывает глаза, словно это должно помочь сконцентрироваться, но в итоге признает факт того, что если и есть какое-то направление, по которому им нужно двигаться, то оно как раз в стороне того кабинета, который так выделяется на фоне всей этой грандиозности.

— Все нити ведут туда, — коротко резюмирует Теодор, не разоряясь на слова. Все увиденное и ощутимое он буквально начал транслировать еще с первого мгновения своего анализа, поэтому тратиться на лишние объяснения было незачем. Кажется, что вариантов, кроме как исследовать объект, больше не остаётся – по крайней мере, из очевидных, поэтому недолго раздумывая, он предлагает то, что гипотетически может сработать:
— Может я слишком осторожничаю, но идти туда самим, а особенно учитывая то, что Вы сказали про ткань времени, уровень сложности сильно возрастает.. я думаю, что нам надо кого-то туда послать. Двойника, обманку, иллюзию. Посмотреть процесс взаимодействия, — сознание упорно игнорирует фразы вроде "как отреагирует тот, кто там сидит", потому-что тот, кто там сидит, не ассоциируется у него пока что с кем-то разумным, а скорее как с воплощенной частью аномалии, — Откат при агрессии в ответ мы ощутим, как и в случае с Вашей магией, но это мне кажется сейчас более допустимым.

Критический успех (13) [Бросок: 2, Модификатор: +21, Итог: 23 против сложности 10]

Поняв, что выгонять его никто не собирается, Реджинальд, нисколько не смущаясь, пододвигает к себе соседний шезлонг:
— Да этому товарищу сегодня, значит, несказанно везет, не только пообедать, а еще и домом обзавестись! И он еще ведь даже не подозревает о том, что сегодня фортуна на его стороне, — и скидывая сланцы на песок, деловито усаживается на шезлонг прямо с ногами, принимая почти-что позу йога, только более расслабленную. Наушники, предварительно выключенные как только кот совершил нападение на шаурму, отправляются сначала в чехол, а затем в карман шорт. Верх неприличия, по мнению мужчины, вести беседу с дамами, не сняв их, — А один мохнатый компаньон, стало быть, у Вас уже имеется! Кошки, знаете ли, весьма умны, и чувствуют, кому можно доверять, — констатирует он довольно, пристраивая шаурму рядом с Теодором, и автоматически отзеркаливает жест Селены, поправляя упавшие на лоб кудрявые пряди и на предложение подумать над именем задумчиво изгибает бровь.

— С именами у меня, каюсь, сложности большие чем у Вас, но полагаю, называть столь внушительное создание каким-нибудь Барсиком будет непростительно, создание сие может и не поймет, но чувствовать пренебрежение явно будет, — и он задорно подмигивает коту, как будто тот может что-то понять, а затем принимается пристально рассматривать свою собеседницу. Собеседница, которая оказывается не только легка на контакт но и весьма симпатична, с первого взгляда хоть и не тянет на даму из кругов криминальных, но производит впечатление человека явно непростого. Даже для Реджинальда с Теодором раса девушки определялась с трудом — вроде бы дархат, но то ли это являлось маской, то ли сама раса дархата скрывалась за еще какой-то маской.. Разглядывая Пересмешницу, Маро старался не выглядеть слишком уж беспечным и незаинтересованным, но весьма и весьма успешно свою заинтересованность направлял в определенное русло — а именно в такое, где случайный мужчина не менее случайно интересуется привлекательной девушкой. А если еще и разговор затягивается не совсем уж бесполезный и пустой — так это еще прекраснее.
— При такой пушистости напрашивается нечто... хм.. Тедди? Как Вам такое? — и поднимает руки вверх, в соответствующем жесте, мол "это максимум, на что я способен". Немного ерзает на шезлонге — производит впечатление человека, который не привык долго сидеть на одном месте. Все его тело выдавало его вместе с живой мимикой и говорливостью — этот человек стремится делать как можно больше, может несколько дел одновременно, хвататься за интересное, бросать, если стало скучно, где-то и вовсе быть поверхностным, не копать до сути, но собрать самые сливки, облизнуться, и мчать дальше...

— И конечно я его поглажу, раз это мохнатое создание столь вероломно объело меня! — тут же переходит на тихий смех он, протягивая остатки шаурмы Теодору, — В конце концов, ему же следует расплатиться за мою щедрость, так что извольте, но глаженым он будет еще не раз, — и проводит рукой по спине кота снова. Кот погладить еще раз себя позволяет — ровно до тех пор, пока шаурма в желудке дает ощущение сытости. Хотя конечно истинной причиной столь благостного расположения кота к незнакомцу является вовсе не шаурма, а родственная связь — стоило признать, что пару раз Теодор и Реджинальд уже обыгрывали подобную схему, и один раз даже не в рабочих целях, а просто чтоб завязать разговор.

— Селена, значит! Весьма и весьма рад знакомству! И конечно, я не против откинуть лишнюю фамильярность, — и он в полупоклоне склоняет голову, но в этом нет неприкрытого шутовства, скорее хорошие манеры, облаченные фирменную расслабленность действий, — Тебе очень идет это имя, я бы не смог подобрать иное. Хотя ты наверное уже поняла, что подбор имен это не мой конек, — а на невинную просьбу поиграть на укулеле Реджинальд восторженно вскидывает вверх брови и незамедлительно тянется снять рюкзак, чтобы выудить оттуда незамысловатый музыкальный инструмент, параллельно вместе с ним цепляя остальное, что подворачивается под руку — солнцезащитные очки, какие-то потрепанного вида фенечки, полупустую упаковку из под чипсов.. кот наблюдает за всем этим торжеством бардака с нескрываемым любопытством, и разве что при виде чипсов едва заметно фыркает, отправляя Маро мысленное фи "вот почему ты у меня в аптечке весь панкреатин сожрал". Честное слово, в облике кота Теодор становится ворчливым до невозможности.

Запихав лишнее барахло обратно в бездонную пропасть рюкзака, Реджинальд нисколько не сомневаясь, протягивает девушке укулеле, хитро прищурившись:
— Не сочтете.. — спохватывается, на "ты" ведь перешли! — Ох, что это я, не сочтешь ли тогда за еще большую дерзость просьбу сыграть?

Оранжевая гавайская гитарка, пару недель назад веселья ради купленная на какой-то барахолке, — не то чтобы Реджинальд любитель скупать старье и антиквариат, вовсе нет, но работа вынуждает его иногда посещать самые разные места, — торжественно вручается в руки Пересмешницы. А сколько полезной информации можно было считать опытному магу по одному только прикосновению к укулеле, — опытный же маг наверняка вместе с этим прикосновением запустит совершенно незаметное глазу теомагическое сканирование, — да вот только если сама гитарка и была обыкновенной барахольной, а вот струны у нее были явно магического производства. Не новые — чтобы не бросались в глаза по сравнению с слегка обшарпанным корпусом, но настроенные весьма хитрым образом. Этакая ловушка для любопытных, кто как раз таки будет заниматься считыванием ауры и каких-то следов с предмета — и увидит помимо очевидного, что владелец гитарки расой определяется как относительно молодой эон, и раз аура эта надежно в гитарку въелась, то наверняка хозяин приобрел ее давно, так еще и совершенно случайно увидит, что мужчина этот хотя бы раз оказывался в кругу тех лиц, с кем взявшему гитару довелось контактировать.

Нечто вроде запоздалого узнавания — смотри ка, у нас даже должны быть дальние общие связи, мы почти что вертимся в одних кругах, и ни разу не пересеклись, вот это совпадение! Нюанс состоит в том, что Реджинальд никак не может повлиять, естественно, на то, о каких именно кругах может идти речь, поэтому реакция девушки может быть для него абсолютно неожиданной.

И когда укулеле уже оказывается в руках Пересмешницы, телефон, оставленный на шезлонге, вибрирует, требуя обратить на себя внимание, и Реджинальд краем глаза отмечает во всплывающем окошке на экране блокировки уведомление — ответ на запрос по базам Коалиции. Теодор в этот момент недовольно фыркает и запрыгнув на шезлонг, наступает лапой на телефон — вполне можно принять за нелюбовь кота к сложным техническим устройствам, которые отнимают драгоценное внимание тех, кто его кормит, на всякий бред — глупые двуногие, вместо того, чтоб пялиться в светящиеся экраны, могли бы погладить лишний раз... мейнкун трется носом о руку Реджинальда, и мужчина почти что заливается смехом, довольный как сотня хтонов:
— Гляди-ка, что за ревнивец, нашел себе конкурента электронного, надо же... — убирает телефон в карман и чешет кота за ушком. Параллельно выслушивая Теодорово мысленное "Даже не думай сейчас смотреть", так же мысленно отвечая "Не держи меня за идиота", и накладывая на телефон дополнительную защиту от сканирования — мало ли, какими способностями обладает Селена? — Но к слову, не имею привычки отвлекаться на переписки во время приятного разговора, так что диалоги в мессенджерах подождут.. а еще ты говорила про выпить, и не хочу показаться тем, кто злоупотребляет, но в такую погоду не откажусь от чего-то прохладного с высоким градусом..

Неприкаянные.

Теодор эхом повторяет это слово, вкладывая в него все осознание того, что скрывается за ним — результатом вышедшей из под контроля аномалии стали не только пропавшие дети, но и сломанные жизни тех, кто был причастен к ее изучению. И несмотря на всю злость, которую следователь мог испытывать к чьей-то некомпетентности и непредусмотрительности, все же он никогда бы не пожелал этим людям такой судьбы.

Взгляд Теодора, который уже успевает поймать себя на мысли, что неосознанно выискивает тени неприкаянных, цепляется за вспышку вдалеке — чары Юдаса рассеиваются, да еще и не без последствий для самого демиурга, но к счастью, целительная магия срабатывает, облегчая состояние, хотя уже запоздало Теодор напоминает сам себе, что в центре аномалии любая магия может сбоить, и даже не то что не срабатывать, а срабатывать против того, кто ее использует. Надо постоянно держать это в голове.

— Внутри здания лучи магию не достанут, и от этого хочется думать, что там пользоваться ею будет более безопасно, но это не исключает других препятствий для нее, — Стефанос вздыхает в ответ, уже, в целом, смирившись с тем, что действовать им придется в условиях этакой магической неопределенности,и выслушав рассуждения Юдициума про то, что он успел увидеть до момента разрушения чар, согласно кивает, — Секундой меньше не критично. Мы успеем.

И переводит взгляд снова на луч, и тянущийся за ним шлейф:
— Но да, даже после контакта с Вашей магией последовательность не изменилась. Местная охранная система сработала, но продолжает работать в штатном режиме, — пауза на осмысление и моральную подготовку к тому, что в конце их короткого забега они могут наткнуться на весьма негостеприимно запертую дверь.

До закоренелого оптимиста Теодору еще ой как далеко, но внезапно прозвучавшие слова демиурга, сопровождаемые улыбкой и расцененные следователем как попытку не то чтобы рассмешить, но приободрить и чуть снизить градус напряжения, влияют положительно, и Стефанос добродушно усмехается в ответ:
— Это только в книжках и кино действия героев исключительно эффектные, со спецэффектами и пафосным музыкальным сопровождением. В реальной жизни эффектность отходит на задний план в угоду эффективности. И это тоже характеризует хорошего мага — умение расставить приоритеты, — чуть подумав, кивает, даже заражаясь этим настроением, — Я никому не расскажу.

И также сменяет улыбку на привычный сосредоточенно-серьезный вид, ни на секунду не забывая о том, что им предстоит сейчас сделать. И в запасе этих секунд у них всего четырнадцать — более чем достаточно для одного взрослого кота, для которого бег еще в далекие времена до первого перевоплощения в человека, но уже после заступления на службу Вистера в статусе внештатного кота-менталиста, был чуть ли не основным способом передвижения ввиду категорической неприязни к пространственной магии.

Стремительный бег на короткие дистанции в строго отведенное время для Теодора по долгу службы не впервой, поэтому стоит только Юдасу дать команду, как следователь тут же срывается на бег, ведя про себя внутренний отсчет. Обратить внимание на то, как одновременно с ним переходит на бег Юдициум у Теодора получается только в самом начале — и только достигнув цели, когда демиург хватается за ручку двери, отмечает про себя, что несмотря на степенность и изящные манеры, неторопливость движений и жестов, тот же бег не смотрелся нелепо и неестественно.

И когда Юдициум тянет за ручку двери, для Теодора, кажется, проходит гораздо больше времени, чем на самом деле — беспокойство следователя о том, что эта дверь может оказаться фальшивой в этом искаженном пространстве, равно как и многочисленные окна и остальные двери, и луч света вот-вот их настигнет, разливается по ментальному полю.

Двери открываются на удивление легко — вход в сердце аномалии все-таки существует, но Теодор не успевает проанализировать этот момент, потому-что при первом же взгляде на огромное, неестественно масштабное изломанное пространство он сначала рефлекторно осматривает каждый его угол, теряясь взглядом в многообразии искаженных геометрических фигур и образов животных и птиц, и пытается отследить до боли в глазах хоть какую-то логику построения, но в итоге сдается и трет мгновенно уставшие от сильного напряжения глаза.

— Хаос еще больший, чем снаружи, — изрекает он хмуро, пытаясь сфокусировать взгляд на какой-нибудь одной точке и одновременно абстрагируясь от непрекращающегося лязганья и стука бессчетного количества циферблатов. Вопрос задает больше риторический, и то потому-что это центрирует на себе внимание заполняющим все вокруг шумом, и мешая сосредоточиться, — Почему именно часы..

Но внутреннее ощущение того, что время и пространство здесь застыли в одной точке, смешались и наложились бесконечно друг на друга, вызывая подобный парадокс — вполне отвечают его вопросу.

— Этот маленький кабинет там, — указывает Теодор в дальний угол зала и старается говорить тише, потому-что не знает, на какой громкости может услышать их тот, кто там сидит, и насколько он вообще осмысленный, — Первая автоматическая мысль это подойти и задать вопрос, знаете, как когда приходишь в любую организацию и ищешь ресепшен. Но если это один из тех неприкаянных, о которых Вы говорили, то лучше бы, наверное, не привлекать его внимание. И раз лучи мы миновали, то можно попробовать просканировать еще раз...

Мягкая волна теомагии срывается с кончиков пальцев следователя и рассредотачивается по титанического размера вестибюлю, старательно при этом огибая вышеуказанную каморку с не подающей признаков заинтересованности в гостях фигуркой. 

Ментальная магия — Успех (7) [Бросок: -4, Модификатор: +21, Итог: 17 против сложности 10]
Теомагия — Успех (8) [Бросок: -1, Модификатор: +19, Итог: 18 против сложности 10]

Джаххар, значит. Имя подходит вылеченному змею как никакое другое, хотя никаких других Теодор и не представлял себе. Следователь коротко кивает в ответ на произнесенное имя и на всякий случай еще раз оглядывает пациента со всех сторон — что ж, его магия справилась со своей задачей как надо, никаких побочных эффектов, несмотря на вызывающие некоторые вопросы природу элементаля. Впрочем, это было не суть важно, и Теодор переключает свои мысли на более насущные вопросы.

— То, что гостей с твоей стороны не будет, это хорошо, — и хмурится, раздумывая, как бы подать информацию о своей цели нахождения здесь, — А вот с моей, скажем так стороны, могут появиться вполне. Незваные гости и без подарков, знаешь ли.

При всем своем слабеньком навыке идеальной коммуникации с новыми знакомыми, — когда с легкостью завязываешь разговор, умеешь к себе расположить и демонстрируешь чудеса эмпатии, — Теодор, тем не менее, научился за столько лет, не без помощи кошачьей интуиции, отличать, в каких случаях нужно быть с новым знакомым максимально настороже, а в каком случае можно и чуть расслабиться, не стараясь каждую минуту считать вероятную угрозу и сболтнуть что-то лишнее.

Пусть его работа и требовала держать детали в секрете, чем хтон не шутит, может змей и правда будет очень кстати в его деле? Не то, чтобы следователь сильно верил в неслучайности, но раз встреча произошла, значит не просто так.

— У меня обычно каждый день вагон и маленькая тележка задач, половина из которых уже подгорает от дедлайнов. И сегодня в том числе, я кое что ищу...да, это в той стороне, — утвердительно кивает он еще раз, направляясь вперед по маршруту рядом с Джаххаром. На прозвучавшую рекламную тираду он не сдерживается и усмехается, — Прям на все руки мастер, — и понимая нелепость прозвучавшей фразы, потому-что у змея нет рук, закатывает глаза, и вздыхая, достает сигареты, чтобы закурить, — Дипломатия, говоришь? — и изгибая одну бровь, пристально смотрит на Джаххара, но не высказывает вслух подозрения, что навыки дипломатии у змея примерно на том же уровне что и у него самого.

— А вот клыки и телепортация пригодились бы. Особенно последнее. Я не особо жалую пространственную магию, мне от нее дурно становится, — и он недовольно морщится, вспоминая последние свои перемещения. Чем дальше расстояние, тем неприятнее ощущения в ушах, способных улавливать больше человеческого слуха, и волны пространственной магии, возможно не столь заметные другим магическим существам, бывает ощущались как когтями по стеклу.

Предложение рассказать частушку оказывается слишком внезапным, и на лице Стефаноса в какой-то момент даже читается легкое замешательство:
— Еще и тамада? Ну давай частушку, — его настроение тоже до сих пор остается положительно-умиротворенным, возможно от того, что он сейчас находится в лесу, а не в мегаполисе. А лес на Теодора всегда действует благоприятно.

— Это должно быть где-то здесь.. — Теодор внезапно останавливается, сделав рукой останавливающий жест и быстро оглядывается, — Ты когда-нибудь охотился за пиратскими сокровищами? — и другой рукой отправляется еще одна волна теомагии, на этот раз куда более прицельная, так как следователь по изменившейся ауре чувствует, что искомое, одно из, по крайней мере,  и правда где-то совсем рядом, надо только нащупать..

Пространство между двумя ближайшими деревьями, до этого казавшееся абсолютно обычным, начинает плыть, точно рыбью по воде от сильного ветра, и следователю приходится влить приличное количество магии — запечатали отлично, ничего не скажешь, — чтобы привычные шорохи и шумы утреннего леса вспорол треск — так, словно ткань пространства разорвали руками, и на поросшую мхом землю около корней одного из деревьев вывалилась большая деревянная коробка, с забитой гвоздями крышкой.

— А вот и искомое, — Теодор хмурится, не спеша подходить ближе, — И это хорошая новость. А плохая состоит в том, что сюда уже идут — с юго-запада ощущается присутствие, но они пока не поняли, в чем дело, и нам надо поторопиться это вскрыть и забрать. Внутри должны быть минералы и парочка артефактов с Коренея, но они могут быть магически нестабильны.

Чего Теодор не ожидал, сканируя неизвестный артефакт, так это того, что от его воздействия он заработает, и проявит себя таким неожиданным образом — образом в прямом смысле. Точная копия Пересмешницы появляется совсем ненадолго, и тут же исчезает, но за этот короткий промежуток времени успевает сосредоточить все свое внимание на пушистом компаньоне хозяйки. Вот они — те ласка и забота, которую периодически получает кот, и этим же и объясняются странности в поведении девушки, которая то ведет себя максимально внимательно по отношению к нему, то наоборот — отдаляется, полностью погружаясь в свои дела. Та, которая отдаляется — и есть настоящая, а вся забота исходит от артефакта.

Если бы Теодор мог сейчас усмехнуться, то так бы и сделал, но получается только очередное кошачье мявканье. Интересное решение, но с точки зрения логики для него совершенно непонятное — зачем добровольно заводить домашнее животное, если уход за ним полностью делегируется кому-то иному? Если только, конечно, у появления пушистого нет какой-то особой истории в виде обещания или обязательства Пересмешницы перед кем-то. В любом случае, следователю видится какая-то иная причина, но только не любовь к животным. Он, будучи по сути, одним из них, отказывался видеть содержание животного не в черно-белых тонах, и в его представлении искренняя любовь и привязанность к тому, за кого ты в ответе, должна проявляться определенным образом.

Мощная вещица этот артефакт. Правда, так и не удалось понять, чьих талантливых рук это дело — все же Стефанос склонен был считать, что это не серийное производство, а хотя бы ограниченными партиями, но это ладно, одним объяснением больше — уже хорошо. И пока Теодор изучает содержимое девчонкиного барахла, вселенская любовь ее пушистого товарища к самому Стефаносу медленно сходит на нет — и не удивительно, ведь Тео отпустил контроль и переключился на более актуальные задачи. Конечно, в какую-то агрессию это не перейдет, и если Селена таки заберет Теодора с собой, то они с котом вполне смогут сосуществовать вместе и не драться за кошачий корм.

Поэтому сейчас задача Теодора, как бы ему ни было сложно переступать через себя — быть ласковым, дружелюбным и очень голодным котом, чтобы получить вон.. кошачьи глаза расширяются от удивления тому, как спустя минут десять так легко девчонка тащит из воды приличных размеров лосося, точно маленькую дамскую сумочку. Что-то не вяжется здесь определенно, но порыв развоплотиться обратно в человека все еще сдерживает — прошло от силы не больше часа, еще ничего толком не выяснил, потерпишь без своего курева, Стефанос.

Туша методично разделывается, голос диктора бубнит что-то на фоне, стеклянный стол нагревается — этим его не удивишь, хоть и достаточно эксцентрично по сравнению с мангалами остальных посетителей пляжа, а сырые кусочки периодически перепадают ему самому — в обличье кота Теодор вообще неприхотлив, и оказывается действительно очень голоден. И все еще очень любопытен. Селена все больше видится ему не той, кем кажется изначально, и Тео успевает подумать, что факт того, что его не раскрыли исключительно заслуга его кошачьей природы — будь он иной расы и решил бы просто перевоплотиться протомагическим путем, то велика вероятность, что ему было бы так же печально, как вот этому лососю на стекле.
Пересмешница, тем временем, созванивается по видеосвязи, и Теодор фиксирует в голове еще парочку фактов — Селена очень любит Небулу, пушистого компаньона зовут Сайлосом, и он у нее — далеко не первый, а еще у Селены есть дочь. Родная или нет — не суть, но разговоры они ведут специфические... Стефанос, прикидываясь довольным наевшимся котом, усаживается рядом с девчонкой в форму буханочки, как это делают приличные довольные коты, мурчит тихонько, и продолжает слушать.

"Сотрете с лица земли..."? Следователь, прожив столько лет на Аркхейме, вовсе не удивляется подобным темам, когда речь идет о существах могущественных, но здесь, казалось бы, ничего не предвещало таких масштабов. Пересмешница и до этого казалось непростой личностью, а сейчас это ощущение сложности возрастает, хоть Стефанос и предполагает, что сложность эта может оказаться вовсе никак не связана с вербовкой.

- Хочешь со мной? — на прозвучавший в его адрес вопрос Теодор снова заглядывает Пересмешнице в глаза, слегка склоняет голову на бок и урчит громче, всем своим видом показывая — конечно хочу, ты ж меня таким лососем накормила.

Он точно должен следовать за Пересмешницей, хоть это сейчас и очень сильно ограничивает его в действиях. Было бы неплохо суметь ненадолго отлучиться, чтобы воплотиться обратно в человека ненадолго, и сделать несколько полезных запросов по базам Коалиции, да покурить еще разок — почему так мучительно даже лишний час терпеть никотиновый голод именно тогда, когда утолить его в любой момент невозможно?! — но так он рискует потерять интерес девчонки к своей мохнатой морде — вот был кот, ну и хрен с ним, что потерялся, забыть о нем дело не дольше нескольких минут.

Ладно, стоит признаться себе, что воплотиться в человека он хочет в первую очередь для того, чтобы покурить. Для того чтобы отправить запросы в Коалицию, пользуясь своими полномочиями, и чутка побеседовать с Пересмешницей в человеческом обличье у Теодора был заготовлен запасной план. Безотказный, если подогнать ему эксклюзивное вино с частных виноделен родного Элерима, — о, как кое-кто бесился, потому-что у Тео есть такие связи — и он так редко ими пользуется, а у него, дескать, нет, но "ты же познакомишь, братец?", — некто, более располагающий в общении, заимевший приличный такой багаж хороших манер, явно больше харизмы и обаяния, пусть частенько и фальшивенького, но даже с таким набором это дает больше шансов на диалог, нежели если б этот диалог вел сам Теодор..

Реджинальд Маро, легионер-авангард Коалиции Рас и оперативник Следственного Департамента Фандэя, о чьем вмешательстве в дело конечно же не в курсе Грегори, но с позволения генерала Моррисона.. Дело в том, что у Теодора, ведущего довольно уединенный образ жизни, есть очень ограниченный круг лиц, кому он всецело доверяет. Удивительно, что в этот круг лиц входит вся семья Моррисон — сам генерал Эмеральд и две его младшие сестры, еще несколько человек, не имеющих непосредственное отношение к работе, ну и, собственно, Реджинальд, появившийся в жизни Теодора не так давно — удивительное стечение обстоятельств, в результате которого Стефанос обзавелся родственной связью в его лице. Еще один магический кот с Вистерских лесов на Элериме — бежавший от семейных распрей после Теодорова ухода из клана, который, в результате, распался и рассредоточился не то что по лесам планеты, а по другим планетам вовсе.

Высокий рост, длинные белые волосы — от природы кудрявые, темные пляжные шорты и сланцы на босу ногу, самая обыкновенная футболка по которой только внимательный глаз определит известный и дорогой бренд, и поверх легкая рубашка. За спиной полурасстегнутый рюкзак, в котором можно обнаружить типичное съестное для пикника в одиночку, термос, в содержимом которого не факт что отсутствует градус, и укулеле. Оранжевая, маленькая и смешная гавайская гитара.

Реджинальд неторопливым, прогулочным шагом пересекает пляжную местность, в наушниках у него долбит панк-рок, на лице блуждает мечтательная и слегка плутоватая улыбка, а в руке у него — исполинских размеров шаурма. На запах которой моментально реагирует успевший мирно задремать Теодор. Мирно задремавший — это, конечно, с виду, а на самом деле успевший отправить своему брату ментальную весточку, в которой помимо подтверждения того, что пора выходить со своей укулеле на люди, содержалась еще и просьбы пробить имя Ария, поискать его связь с Цирконом и Алькором, а также застоем на Алькоре в сороковых... кто там был к нему причастен, что именно происходило? И пока Реджинальд в одной руке держит шаурму, второй лукой он уже успевает набрать с телефона парочку полезных запросов — удачно, что они оба с Теодором не только служат в Коалиции, но и не менее удачно имеют одинаковый уровень доступа. Поэтому факт того, что телефон, который держит в руке Реджинальд — вовсе не его, значения не имеет..

Реджинальд едва ли не спотыкается о выкатившегося ему навстречу огромного двухцветного кота, но не роняет достоинства, почти элегантно тормозя ногой, не давая ни себе упасть, ни наступить на кота. И шаурму тоже не роняет — к огромному кошачьему сожалению.

— Надо же, какой любопытнейший кошачий экземпляр тут у Вас пристроился, — лицо Реджинальда, обладающего подвижной мимикой, оживляется, брови над голубыми глазами глазами ползут вверх — почти восторг, но изящный, сдержанный. Про такие манеры нельзя сказать — утонченные, скорее что-то в духе постиронии над аристократизмом, — Наверное, унюхал мою шаурму, усатый наглец. Позвольте, это он Ваш такой симпатичный?

Теодор едва сдерживается — смесь привычной неловкости, отстаивания своих границ и на самом деле желания заржать от подобного комплимента.
"Еще за ушком меня почеши, вот это я охренею".

В ментальном пространстве от Реджинальда к Теодору разливается ничем не прикрытое удовольствие от возможности подстебнуть.

Маро отвешивает полушутливый поклон, адресованный всем сразу — девушке, коту, рыбе на столике, и немного смущенно почесав затылок, мнется с ноги на ногу, но если постараться, то можно определить, что он не из тех мужчин, которые способны испытывать смущение по таким поводам на самом деле:
— Это, возможно, совсем наглость с моей стороны, но разрешите погладить его? — присаживается на корточки, и дождаться разрешения предполагаемой хозяйки не успевает, потому-что Теодор сам идет погладиться, завуалировав под ласку очередную попытку соединиться с шаурмой, — Поразительная беспардонность! — улыбается добродушно, прищуривая глаза, дает таки куснуть шаурмы, получая мысленное "Мог бы и с соусом поострее взять, раз знал, что меня кормить собираешься. Эгоист." — Ох, а я ведь не представился сам.

Позволяя Теодору и дальше обгладывать лаваш, он слегка виновато пожимает плечами и смотрит на Селену:
— Я Реджинальд. Вообще, музыкант, но сегодня у меня с собой только такая игрушка.. — кивает на укулеле за спиной в рюкзаке, и даже слегка поворачивается, чтоб Пересмешница ее увидела, — Мог бы предложить музыкальное сопровождение Вашему отдыху, но слышу, у Вас и без того нескучно..

Ощущения демиурга, осматривающего искаженную реальность внутри аномалии резонируют с ощущениями Теодора, хотя следователь понимает что тот, кто старше его на много тысяч лет уж наверняка наблюдал подобное ни раз, но видимо все равно — видеть каждый из этих раз, как аномалии разрастаются в мире, к созданию которого ты приложил руку..
— Когда здесь все закончится, — негромко говорит следователь демиургу, успевая достать из кармана пачку сигарет, и передумывая, убрать ее обратно, — Надо будет найти больше информации про судьбу Института Изучения Аномалий, и в частности про тех, кто здесь работал. Влияние аномалии подобной мощи не проходит само собой даже если перестаешь с ней непосредственно контактировать, — и конечно, хочется думать о том, что закончится все не трагично. Не излишний оптимизм — проговаривание плана действий на случай положительного исхода для них самих и для пропавших детей.

И несмотря на готовность идти дальше, Теодор медлил точно так же как и Юдициум, и не случайно — даже при всей своей готовности слишком рискованно без предварительного изучения местности совершать необдуманные действия, точно идти по минному полю.
— Оно как будто бы не оставляет вариантов, — под "оно" Теодор имеет ввиду аномалию, — Света я бы тоже избегал. Физическое воздействие — скорее всего нет, но кажется, если в этот свет попасть, оно осознает нас в себе больше, и избежать влияния будет гораздо сложнее. А пока оно, как мне думается, еще на стадии анализа нашего появления. Наблюдает — столько, сколько может увидеть, но еще не готово действовать против, — с этим же Стефанос отмечает, что ощущение зуда на коже проходит, так, словно бы аномалия на начальном этапе их не отторгнула, но это все равно видится знаком двойственным. Также как видится само здание — что там за дверью, за каждым из окон? Есть ли возможность вообще пройти внутрь обычным способом, или пространство там закручено еще в более жутковатые узлы — такие, что даже демиургу может оказаться не под силу?

Прослеживая сплетенный из красноватых искр путь теомагического заклинания демиурга, Теодор временит со своей магией, кивая в ответ — дождаться результата, и если его не будет, то повторить от себя, и реакция аномалии не заставляет себя ждать, одним из световых лучей разрушая заклинание. Вопрос о результате остается в подвешенном состоянии, когда Теодор благодаря все еще общему на двоих ментальному полю ощущает острую боль — не его собственную, но от того не менее неприятную, и от того реагирует автоматически, разливая по ментальному полю волну целительной магии.

И смотрит пристально, оставляя невысказанным вслух вопрос о состоянии Юдициума, но вполне читаемым по взгляду и ментальному фону.

— Теперь мы знаем чуть больше о том, что могут эти лучи, — комментирует он случившееся голосом спокойным, но внутреннее возросшее напряжение и сосредоточенность еще большую на проявивших себя лучах света скрыть не пытается, — Интервалы примерно секунд пятнадцать между каждым. Вполне реально проскочить, если только они не изменят частоту. В следующий раз могу попробовать я, но не сейчас — когда окажемся у дверей, чтобы избежать повторения. Получилось что-то увидеть больше?

Ментальная магия — Критический успех (15) [Бросок: 4, Модификатор: +21, Итог: 25 против сложности 10]
Исцеляющая магия — Хорошо (20) [Бросок: 3, Модификатор: +17, Итог: 20]

Разлившееся по ментальному общему полю высказывание по алмаз не осталось незамеченным для Теодора, равно как и не осталось непроанализированным — буквально за несколько мгновений, но пока без оценочных суждений относительно этого высказывания. Не то время и место, чтобы даже мысленно, про себя, рассуждать о подобном — всему свое время, в том числе и разговорам Более того, Теодор не был излишне самонадеянным, понимая, что если они не справятся с аномалией, говорить будет не о чем и не с кем — и речь не о сомнении в своих силах и страхе не справиться, а о трезвой оценке ситуации и ее непредсказуемости, где нельзя быть на сто процентов уверенным в исходе, даже если предыдущий хотя бы чуть схожий опыт был положительным. Голова сейчас занята медленным и неприятным погружением в аномалию — то, куда ведет его демиург, надвигается, наваливается на тело холодной плотной стеной, искажающей реальность, и Теодор рефлекторно напрягается, силясь расправить плечи в ответ на давящее кругом искаженное пространство, но ощущая, как поначалу аномалия словно сопротивляется тому, чтобы в нее попадали чужаки, - позволяет ей обволакивать себя всеми своими колючими, иррациональными искажениями реальности.

И аномалия пускает внутрь - сколько было аномалий, но ни одной подобной этой. Огромный риск - лишиться рассудка от одной только попытки осознать, что ты сейчас словно вне времени и пространства, и от того одновременно во всех временах и подпространствах, способных растворить тебя, но Теодор держится. За руку, за очертания фигуры демиурга впереди, за контроль над той частью общего ментального фона, понимая что физические ощущения нисколько не превалируют над ловушками разума, а значит разум этот надо удерживать в ясности, и пока этот контроль сохраняется, аномалия может играться сколько угодно, беспардонно проходясь по тебе назойливым, пролезающим словно бы под кожу взглядом.

Смотри, играйся, царапай сколько угодно, создавай иллюзии, путай, нашептывай вводящими в транс голосами - но глубже в сознание, туда, где твое воздействие будет ощущаться своим собственным побуждением, тебе еще надо постараться попасть, так просто этот контроль тебе никто не отдаст. И с этими мыслями он продолжает идти вперед, не осознавая, сколько времени проходит, сколько времени занимает каждый шаг — секунды или минуты, время растягивается и изгибается, мгновения множатся друг на друга и утопают в отвратительной пелене, окутывающей тело.

Дышать ровно, фокусировать взгляд на том, что впереди — покуда тягучая темнота не расступится перед красноватым свечением, окутавшим фигуру Юдициума, а следом и перед проблеском света впереди. Точно мыльная пленка, густая пелена лопается, и Теодор не сдерживается на глубокий вдох, позволяя плечам снова расслабиться — тяжелый, вязкий момент перехода миновал, но он понимает, что ощущение легкости обманчиво, и его ни в коем случае нельзя приравнивать к ощущению безопасности. Кажется, что аномалия пускала внутрь неохотно, проверяя на прочность, но это была только начальная ступень.

Стоит оглянуться — ни намека на этот переход, и только чувство болезненности леса усилилось многократно. И лес этот, простирающийся во все стороны, укрытый тревожным туманом, не имеет ничего общего с лесом реальным, живым и дышащим. И воздух — точно не лесной, такой же искусственный, пластиковый, едва ли не отравляющий его, лесного-то жителя. Стефанос прикасается к одному из стоящих совсем рядом деревьев и пусть сдержанно, но ежится от накатившего отвращения — исключительно реакция на то, как можно было исказить то, где он по своей природе чувствует себя как дома. Следователь молчит, но эмоции его от увиденного транслируются в ментальное поле уже без предварительного анализа — а стоит ли, а в какой степени? Пусть и не до конца привычно, но оказалось достаточно легко принять подобный стиль "общения", без слов, на уровне ощущений — то, в чем Теодору было максимально комфортно, даже несмотря на обстановку.

И то, что может называться сердцевиной аномалии — многоэтажное нечто, слепленное из разрушенных остатков других зданий, иррациональная конструкция. И по вылетающему из провалов вместе с воздухом крошеву создается впечатление, что "сердце" это бьется, и аномалия — дышит.

Теодор хрустит костяшками пальцев сначала одной руки, затем другой — чужую руку таки отпустил в момент осознания, что они прошли внутрь, и игнорирует желание смахнуть с рук навязчивое зудящее шипение, которое больше ощущалось, нежели слышалось, что не удивительно — наверняка так и ощущается свое нахождение внутри аномального организма, который будет пытаться адаптироваться к чужакам, вторгнувшимся в него. Сначала — стараться не пустить, затем — изучить, оценить угрозу, и затем — либо попытаться вытолкнуть обратно, либо приспособить, встроить в свою аномальную систему.

— Нас, конечно, не приглашали, — глухо и мрачно изрекает он, кивая на единственную в здании дверь и переводя взгляд на Юдициума, — Побудем незваными гостями?

Успех (7) [Бросок: -4, Модификатор: +21, Итог: 17 против сложности 10]

Конечно, Теодор не рассчитывал, что вытащит из головы пушистого компаньона Пересмешницы слишком уж много всего. В конце концов, речь идет не о человеческом сознании и восприятии, поэтому заглядывая тому в разум, следователь, как и ожидалось, окунулся в пространство примитивных категорий, которые, как гиф-изображения, сменялись одно другим в попытках передать суть. Из того что смог рассмотреть Теодор, пока что не было чего-то, за что можно было зацепиться — вот не особо примечательная обстановка квартиры, вот очередная порция заботы, и с каждой такой порцией сознание усатого, точно и весь он сам, довольно вибрировали, теплели, после погружаясь в сладкую дрему-полузабытье... Очень много ощущений, в которых хотелось раствориться, и это было некой опасностью для Тео, который, даже будучи в своем кошачьем обличье, практически не сталкивался с подобной лаской, будучи котом вольным, одиноким, и не терпящим случайных прикосновений. Риск утонуть в чужих ощущениях, столь приятных, почувствовать тепло ладоней по шерсти, выгнуть спинку, довольно потянуться, от удовольствия слегка прикусить чужой палец..

В этих же ощущениях была и тоска по рукам хозяйки — те дни, когда она погружалась в свои, неведомые и непонятные для кошачьего сознания дела, но кот и не интересовался этим нисколько, его волновало только время. Как долго ждать очередной волны внимания к себе? Почему внимания стало меньше? Чем он провинился, что его стали меньше гладить?..

Кажется, будто любовь Пересмешницы к коту проявлялась не по умолчанию, а так, словно она периодически напоминала себе, как вести себя с домашним питомцем — через призму восприятия самого кота Теодор не могу увидеть больше того, что осознавал сам кот. Навык заботы, даже при регулярном его повторении, все равно не закрепляющийся до автоматизма. В воспоминаниях кот довольно урчит, когда его снова гладят, и Теодор в реальности не сдерживается и тоже урчит, на какой-то момент даже отключаясь от своей цели и смысла всего этого проникновения в чужой разум.

Остальные мысли, не связанные с самой хозяйкой и более менее связные, были построены, по больше части, вокруг еды или взаимодействия с другими животными, что не удивительно, и Стефанос с трудом удерживается, чтобы эмоции другого кота не передавались ему — эмоций было много, и азарт, и охота, и конкуренция... остальное совсем-совсем обрывками, разбросанными паззлами, хоть Тео и понимал, что это самый максимум, который может вытащить гранд ментальной магии. Портал, который сам следователь не сотворил бы так быстро и точно, — а учитывая его внутреннее сопротивление к пространственной магии, так и тем более, — посещение рощи памяти, взаимодействие с разными людьми, часть из которых не самая положительная и законопослушная.. неужели и правда?

Запчасти, реабилитационные центры, готовка.. как и ожидалось, девчонка ведет насыщенную событиями жизнь. Пока что ее действия хоть и вызывают вопросы, но исходя из увиденного в сознании кота, прямых доказательств все еще не было. Хочется увидеть самому, как протекает вот это самое взаимодействие с разными людьми. И единственный способ это сделать... Теодор внутренне ежится при мысли о том, что ему сейчас придется изображать самого обычного, ласкового кота, который ну жуть как хочет, чтоб его покормили, пригрели, взяли на ручки, и желательно забрали с собой. А еще от того, что неизвестно сколько времени ему придется обходиться без сигарет, и эта мысль оказалась еще тягостнее, чем перспектива быть взятым на ручки и поглаженным.

Объект же ментального воздействия Теодоровской магии повел себя даже более располагающе, нежели сам следователь рассчитывал — впору было бы досадливо укорить себя, что перестарался, пока параллельно влезал в ушастую головеху, но обнаружившая своего питомца в компании нового знакомого хозяйка, кажется, не заподозрила ничего необычного, и даже не стала проверять, имело ли место быть внушение. Не придала значение? Не так хорошо разбирается в котах, и ей кажется это обычным делом? Не беспокоится о своем компаньоне? Последнее вполне могло сойти за правду.

Ан нет, полезла проверять половую принадлежность своего питомца. Теодор хотел бы усмехнуться, но вместо этого у него получилось неопределенное кошачье мявканье, по которому сложно было считать настроение. Но роль свою надо отыгрывать, поэтому Стефанос принимается лениво наворачивать круги вокруг ног Пересмешницы, то и дело заглядываясь на нее своими голубыми глазищами и издавая все то же мявканье, добавляя в него требовательные нотки, пока его несчастного товарища досматривали в интересных местах.

Большим котам положено быть наглыми.

Обычным котом Теодор не старается казаться — учитывая его странный окрас, проще не скрывать свою магическую природу, разве что уровень магического источника замаскировать под безобидный второй, но для животного этого более чем достаточно, чтобы не вызывать вопросов.

А вот когда его самого беспардонно схватили за шкирку и принялись осматривать, у Теодора дух перехватило от наглости уже чужой, и в ответ на подобный жест он заорал хриплым кошачьим басом, предпринимая попытки вырваться из рук девчонки. Сам Теодор, будучи, на самом деле, человеком деликатным и лишенным определенной доли пошлости, определенно не сможет кому-то рассказать о таких подробностях, и будет совершенно точно краснеть и вспоминать это со стыдом.

Когда его личная экзекуция заканчивается и он снова оказывается крепко стоящим на четырех лапах, Пересмешница, не найдя, видимо, для себя ответов, почему вдруг ее питомец проникся такой нестандартной любовью к другому коту, решила не забивать себе голову.

И на ее обращение к нему Теодор принимает озадаченный вид — мол, я как существо не лишенное разума, понимаю, что ты о чем-то меня предупреждаешь, и даже смысл могу уловить, так как природа наградила меня чуть большей осознанностью, чем твоего подопечного, и даже могу считать угрозу, которую ты закладываешь в свое послание, но.. я же кот, какие могут быть расстройства?

И спустя несколько секунд крайне проницательного взгляда кошачьих Теодоровых взгляд в глаза Пересмешницы, он принимается дальше лениво наворачивать вокруг нее круги, отмечая, что она дальше собралась делать. А собралась она делать то, за чем еще люди приходят на пляж, кроме как позагорать. И чтобы не вызывать подозрений резкими перемещениями от пролеска до ее вещей, Теодор, собственно, сопровождает ее всю дорогу до пляжа — усатый компаньон все равно потащится за ним хвостиком, и путается между ног, периодически мяуча — пусть думает, что он очень голодный, ну и так ее не сильно удивит факт того, что он останется рядом с ее вещами.

Даже оставаясь в кошачьем виде, Теодор мог просканировать мягкой, вот уж точно кошачьей волной теомагии все, что у наемницы было с собой, и если найдет что-то техническое или техномагическое — может попытаться определить разработчика. Серийное производство или самопал? Насчет артефактов изначально Теодор не был уверен, но чем хтон не шутит, что интересного можно считать по магическому фону артефактов? Опять же, смотря какие защиты имеются, и если имеются — может успеет быстренько их обойти.

И один артефакт Теодор действительно обнаружил — интересное устройство, с первого сканирования даже не сразу понятно, для чего оно приспособлено. Поэтому Теодор издает чисто автоматически еще одно мяуканье, и запускает вторую волну теомагии, чтобы попробовать копнуть поглубже.

Рабочий день — понятие растяжимое, и начинается он не в девять утра, по расписанию, а когда на тебя свалится очередное дело.

Просторный прохладный кабинет в управлении уже который день манил своей пустотой — у Теодора был очередной, бессчетный период работы без продыху, когда приходится останавливаться внутри себя, находясь где-то в дороге или в поисках чего-то или кого-то, просто чтобы осознать, что одно дело сменилось другим, а он еще дома побыть не успел, усмехнуться невесело и устало, что брат хотел подарить ему фикус, чтоб было не так грустно — хтон подери, да сдох бы этот несчастный фикус от тоски в пустой квартире, полив-то еще можно было магически организовать, но после слов брата, что растение, мол, тоже ждет внимания..
 
Теодор глядит в небольшое зеркало в отражении — лицо человека, который не брился дольше трех дней, и курил больше чем ел. А вот кстати, насчет еды.. у Стефаноса первый раз за день появляется на лице подобие довольной улыбки, и он принимается шуршать пакетом, обычным, из местного продуктового, раскладывая прямо на своем столе лаваш, сыр, какую-то колбасу, намереваясь сотряпать из этого что-то более менее съедобное к чаю, и именно в этот момент дверь бесцеремонно распахивается, являя Теодору и пакету высокого этнарха с темно медными волосами, острыми, злыми скулами и волевым подбородком.

Подбородок задирается еще выше при виде пакетика, взгляд сужается и на скуластом лице появляется выражение, олицетворяющее смесь искренней неприязни и усталой снисходительности.
Теодор бросает косой взгляд на столь высокомерный вид, и никак не реагируя, продолжает распаковывать лаваш.

— Стефанос, я точно так же не рад тебя видеть, но у меня для тебя задание, — и может первая часть фразы сгладила бы остроту ситуации, если бы не интонация, с которой это было произнесено. О, он явно был весьма и весьма доволен тем, что может теперь смотреть столь свысока и давать Теодору поручения.

Генерал Моррисон, начальник Следственного Департамента Фандэя и по совместительству непосредственный начальник Теодора, уже две недели находился в командировке, и уже две недели как Теодор искренне жалел о том, что не согласился, — сходу отказался, посчитав, что пользы от него будет больше в "полевой" работе, нежели в офисно-координационной, — занять на этот период должность исполняющего обязанности, что в целом было бы огромным шагом в его карьере. Но жалел не из-за того, что упустил возможность, а из-за того, что должность исполняющего обязанности занял тот, кого Стефанос на дух не переваривал, и с кем предпочитал лишний раз не пересекаться.

Старший следователь Грегори, в целом, был бы в глазах Теодора замечательным парнем. Внушительный послужной список, собранность, деловая хватка и острый нюх на то, в чем обычно сам Тео использовал врожденную кошачью интуицию, а Грегори прекрасно обходился без нее. И без кошек в своем окружении тоже предпочитал обходиться.

Грегори терпеть не мог кошек, да и не только их, а вообще любых животных с мало мальским намеком на пушистость, о чем не упускал возможности лишний раз заявить, и признаться, пару раз Стефанос специально подбешивал его, влетая в кабинет в своем истинном обличье — спокойней, дескать, надо быть, справляться со своим негативом. Знал бы, что однажды это выйдет ему боком — все равно подбешивать бы не перестал. Вот только холодная война между ними с момента назначения Грегори на должность и.о. переросла в открытую конфронтацию, огня в которую оба с удовольствием добавляли прямо сейчас, полностью выветрив вместе с распахнутой дверью всю вязкую сонную тишину в кабинете.

Около минуты они продолжали эту немую пикировку под усиленное шуршание пакета, пока Теодор не сдался первым — он таки очень хотел есть, чем вызвал откровенное ликование своего новоиспеченного начальника, который в красках, тоном не менее снисходительным и до зубного скрежета делового налета на этих самых зубах принялся вводить в курс дела о серии терактов, причастных к которым они продолжали искать, и о том, что некто доброжелательный и анонимный дал наводку на конкретное лицо.

— Так что это по твоей части, Стефанос, сам разбирайся, что там за девица с твоим сородичем натворила, — под конец обязательный язвительный комментарий одновременно с легким закатыванием таких же медных, как волосы, глаз, и Теодор понимает, что ему нечего парировать в ответ на столь неприкрытый расизм в свою сторону — как плевок, только потому, что девица разгуливает с хвостатым напарником.

Селена "Пересмешница" Делейн.
Теодор рассматривает фотографии с телефона Грегори — случайно пойманные давние кадры наемницы, довольно известной в криминальных кругах Циркона. Одна из тех персон, которых так и не получилось поймать за руку на месте преступления, но чья причастность к некоторым делам была настолько очевидна, что казалось бы, одного маленького подтверждения не хватало...

У каждого, так или иначе связанного с криминальным миром наемника есть свой почерк, по которому нередко удается не только узнать, кто стоит за очередным делом или может быть косвенно к нему причастен, но в том числе это позволяет определить и также то, что некто подозреваемый скорее не причастен к делу.

И тем не менее, наводку надо было проверить — кажется, что особенностью Пересмешницы было то, что у нее не было конкретной сферы, в которой она действовала. Не дожидаясь, пока Грегори соизволит сам покинуть его, между прочим, личный кабинет, Теодор в настоятельно-пригласительном жесте распахивает дверь кабинета, взглядом упираясь в чужие зрачки, мол, поручил, а теперь будь добр, свали.

— Жду от тебя промежуточного отчета, Стефанос, — ехидно бросает этнарх, пользуясь возможностью оставить последнее слово за собой, и дергая дверь за ручку с другой стороны, планирует, видимо, оглушительно ею хлопнуть, но успевает отхватить Теодорово "Выцарапаю его тебе когтями на столе".

Теодор протяжно вздыхает и лениво тянется обратно к пакетику шуршать, параллельно уже начиная обдумывать план действий. Первым делом нужно собрать последнюю имеющуюся информацию на Пересмешницу — передвижения, деятельность хотя бы за последние несколько месяцев?

Рабочий день — понятие растяжимое и неопределенное, поэтому начав его по факту в обед, закусывая лавашом с сыром и колбасой, Теодор впоследствии убил больше двух суток — может мог бы и быстрее справиться, но усталость таки брала свое, — на то, чтобы отследить последние передвижения Пересмешницы в том числе и через информаторов, все больше и больше удивляясь в процессе тому, что последнее время то она не сильно пряталась, а по непроверенным данным конкретно сегодня так и вовсе отдыхала на одном из не самых популярных пляжей его же города.

Телепортироваться сразу же на пляж Теодор не рискнул — резкое появление может привлечь внимание, поэтому переместился ближе к лесу. На самом деле первичной целью была вовсе не сама наемница, нет. В первую очередь Теодор хотел найти своего сородича — при мыслях об этом он даже усмехнулся. О, Грегори хоть и мудак, но есть кое что, что он не учел, облегчая следователю работу. То, что Теодор очень хорошо ладит с котами, и вытащить из их ушастых голов может чуть больше как раз таки в связи со своей природой.

Стефанос остановился около пролеска, закуривая, и ненавязчиво и мягко просканировал теомагией ближайшее окружение на присутствие котов — раз хозяйка здесь, то и питомец ее должен быть здесь.

Теодор искал кота, и он его нашел — вместе с будущей добычей вместе в виде белки, поэтому спустя небольшой промежуток времени к хвостатому охотнику добавился весьма занятный компаньон. Двухцветный, странного окраса — голубой и лососевый, большой, размером с взрослого мейн-куна кот с вполне четким намерением аккуратно втереться в доверие — сначала теомагия опять же на предмет возможных поставленных защит на коте, а затем — магия ментальная, чтобы слегка коснуться чужого сознания и вызвать доверие.

Несмотря на то, что видимость аномалии сильно ослабла, фокус внимания слабеть и не думал — сейчас Теодору достаточно было просто знать, что аномалия есть, и знание о ней сплеталось с ощущениями, так, словно бы ты хоть и выбрался из вязкого, стылого болота, но ботинки твои промокли, на руки налипла грязь и тина, и в носу так остался запах гнили и сырости. Сейчас, даже если Стефаносу завязать глаза и отправить к аномалии на ощупь, по этим заметно приглушенным ментальным следам, их будет достаточно для того, чтобы дойти.

Подумав об этом, следователь усмехается абсурдности мысли — ведь конкретно ему и глаза то не особо нужны, чтобы видеть, кошачье чутье надежно фиксирует следы на границах ментальных и физических ощущений, отпечатывая их точно на еще не высохшем цементе.

И тем не менее, общее на двоих ментальное поле никуда не делось, и Теодор отмечает, что несмотря на то, что знает почтенного господина от силы несколько минут, и не сказать, что проникся к нему абсолютным доверием, — на подобное лично у него уходит минимум не один год, — но находиться вот так оказывается комфортно. Так, словно наконец встретил кого-то с привычкой, аналогичной твоей, и позволяешь себе в этой своей странности расслабиться чуть больше. Все же, далеко не все, и менталисты в том числе, — некоторые из них так и вовсе закрываются еще больше, опасливо, и не без логичных причин подобного опасения, оберегая собственный разум, — готовы находиться на подобной ментальной территории, где хозяин не только ты.

И возможно это и служит причиной тому, что Стефаноса не оскорбляет ни собственная предсказуемость в глазах Юдициума, ни его улыбка в ответ на вопросы следователя, а дальнейшие рассуждения господина так и вовсе сводят к нулю всяческие попытки оскорбиться, основанные уже больше на особенностях характера Теодора, так, словно бы предсказуемость может быть следствием не собственной простоты, а собственной узнанности получше, для чего нужно как минимум в голову залезть, и что-то скрытое, личное прочитать.

Конкретно сейчас предсказуемость как раз таки может сыграть на руку, если Теодору и правда придется сыграть роль якоря для демиурга, который достаточно откровенно рассказал о своей слабости постороннему существу.

— И в этом, в том числе, может быть связь с тем, что демиурги и прочие бессмертные существа нет-нет, да позволяют себе слабость привязываться к смертным существам, — вырывается у Теодора, хотя буквально недавно он не допускал ни минуты промедления, и в целом отреагировал раздраженно на попытку Юдициума задержать его на беседу, — Необходимость вот такого якоря, заземления, даже если речь не идет о риске медленно и мучительно раствориться в аномалии.

Закуривает быстро, немного нервно, во второй раз — чего это на философские беседы потянуло? Что у него всегда хреново получалось — так это правильно реагировать на подобные чужие эмоции, и остается только надеяться, что пространных речей и молчаливого согласия Теодора, сопровождаемого открытыми для ментального поля готовностью идти вперед и некой растерянной попыткой понимания чужого смущения — по себе знает, как бывает вот так из острой необходимости о себе какую-то неловкую правду рассказывать, даже если она и не сказать что тщательно скрываемая, но кому охота лишний раз акцентировать? — а также таким же немым обещанием быть честным и собранным, чтобы там дальше не случилось, — достаточно для того, чтобы вопрос закрыть.

— Иронично, да.  — взгляд Теодора тоже обращается к перстню. Разве что сейчас рассматривая тот не как скрытый источник магических сил, а как украшение. Источник сияния, сбивающий с толку — отвлекающий, возможно, от того скрытого, что лишь на короткое мгновение открылось следователю, оставляя после себя ощущение песка на пальцах и сухости в глазах.
Хоть облик джентльмена снова стал выхолощенным, каким и показался Теодору вначале — точно тот явился на светский прием, а не бороться с аномалией в окружении лесных зарослей, — не оставляя в своем облике прежнего намека на нечто столь древнее и ассоциирующееся с одним из самых распространенных образов Смерти, но неизменно вызывающих острый, миллионами тончайших ледяных игл, холодок по спине, но то скрытое и едва уловимое отпечаталось в сознании следователя так же, как и знание о аномалии, и в своих воспоминаниях к этому еще не раз придется вернуться.

— Мне нравится знание того, что я смертен. Жизнь, не растянутая в бесконечность, кажется более концентрированной, заставляет проживать ее насыщеннее. У жизни должен быть смысл, может быть даже цель, а это как будто подразумевает некую конечность..? — молчит о том, что на самом деле его собственная жизнь — вообще не то, что ему бы хотелось продлевать вечно, да и смысла в своем существовании даже при всей своей полезной деятельности он видит мало. И эмоции от этих мыслей старается запоздало замаскировать, на мгновение даже забывая про общий ментальный фон.

— Нам надо идти, — выдержав паузу, добавляет он, делая очередную затяжку и переминаясь с ноги на ногу. Очередное странное чувство — словно уходишь неприлично рано с мероприятия под непонимающие взгляды большинства, только начавшего неспешную вдумчивую беседу, осознавая что сам подобные беседы вести не научился.

У почтенного господина подобное зрелище если же и вызывает какие-то эмоции, то он их старательно скрывает, дозволяя собеседнику ощутить лишь некоторое осуждение к происходящему да сочувствие к пропавшим детям, и то — в моменте. Но Теодора нисколько не смущает собственная бурная реакция — внешне он хоть и остается спокойным, разве что брови нахмуренно сдвигает и тяжелеет и темнеет взгляд, — внутри что-то медленно закипает, усмиряемое огромной силой воли, дабы не мешало в процессе.

И после того, как Теодор с трудом отлепляет взгляд от аномалии в стороне леса и смотрит на Юдициума словно бы без фильтра, без налета аристократической безупречности и лоска, увидев облик более мрачный, сухой и опасный, одновременно с этим не может не заметить над головой господина нечто призрачное, странное в своей вычурности и не сочетаемости со строгим костюмом, в котором демиург восседает в кресле, ничуть не изменив положения.

Словно бы даже за этим обличьем, проявившимся в связи с тем, что ментальный фон сейчас стал в этом пространстве общим на двоих в какой-то степени, в каком-то из своих слоев, — есть еще нечто, на более глубинном слое.

Но в этом вся и разница — если Теодор рискует, открывая свой разум, и пусть частично, но остается не защищен, то демиург, в чем следователь почти уверен, точно рассчитывает, что именно и в какой степени проявлять здесь, перед Стефаносом.

Волна удушающего жара — не то от очередного, уже более ясного осознания того, что он таки находится в позиции более уязвимой перед существом более могущественным и имеющим свои скрытые мотивы, не то от.. следователь ловит себя на мысли, что почему-то не отводит взгляд, хотя надо бы, что сейчас его эти мысли могут быть как на блюдечке, пустом, где вода давно кончилась, и глотнуть бы сейчас чего-то холодного, терпкого, взгляд таки отвести, головой мотнуть, из ботинок песок вытряхнуть.. а какой песок, что за наваждение? Там, за спиной вязкое, аномальное, обволакивающее кисельным туманом болото, здесь перед глазами — древняя бескрайняя пустыня, медленно опалит кожу, выжжет, высушит, искрошит в белую пыль, сделав своей частью. Смерть за спиной тянет вглубь и топит, смерть впереди — вытягивает силы и обездвиживает, надо отвернуться...и страшно не перед фактом смерти, страшно — не выстоять, глядя ей в глаза.

Наваждение пропадает, словно кто-то резко убирает из сознания жуткую картину, заставляя следователя поежиться и скрестить руки — как будто из бани на холод вышел. Тео не говорит ни слова и наконец отводит взгляд, выдерживая его до последнего момента.

Никогда бы не хотел снова подобное ощутить. Но если случится — снова не отведу взгляд. — отголосок его реакции вперемешку с впечатлениями от увиденного, оставленный в ментальном поле, очевидно должен дойти до Юдициума, пусть Тео и не мог утверждать, что это было авторство демиурга.

Внешне же Юдициум остался все таким же спокойным и степенным, каким он Теодору и показался изначально, когда первый раз был услышан голосом в голове, мягким вторженцем в разум — отстраненным и наблюдающим, словно бы безучастным. Но будь это именно так, то вряд ли бы демиург потратил изначально свое время не только на то, чтобы пронаблюдать за приютом, но и на то, чтобы узнать про самого Теодора ровно столько, чтобы определить его как человека, способного помочь в этом деле.

Помочь, абсолютно точно не отказавшись, что и подтвердили следующие, сказанные Юдициумом слова. Теодор сдержанно вздыхает, понимая, что не может высказываться против такой откровенно честной уловки в свой адрес.

В конце концов, не первый раз он на таком попадался — на своем неравнодушии и неспособности пройти мимо.

— Я бы, конечно, спросил, что у Вас за источники, но.. — еще раз вздыхает коротко, понимая, что это может быть кто угодно. От его начальства, до людей и правда еще более влиятельных, чьи самые сложные и запутанные вопросы он решал в самые разные годы. И даже если это было много лет назад, что такое время для бессмертного существа? Да и сам Теодор не из тех, кто настолько переменчив в своем характере, — Не так уж и важно конкретно сейчас, да и в целом.. — капелька интереса разливается вокруг, но не такого, в котором бы сквозило "а кто это про меня так говорит", а скорее "с кем Вы взаимодействовали", с расчетом на то, что если эти источники близки для самого следователя, то может ли он потом с ними обсудить столь загадочную персону...исключительно как результат профдеформации, привычка собирать данные на всех, с кем сводит судьба в процессе работы.

А вот следующая за словами Теодора про "блуждание вслепую" реакция демиурга наконец расставляет все на свои места. А именно — почему же демиург, обладая столь выдающейся силой, не может в одиночку расправиться с аномалией, и почему он вообще до сих пор ничего с ней не сделал. На какой-то момент, наблюдая в ментальном поле очевидную неловкость, столь непривычную от собеседника, Теодор даже ощущает ответное чувство вины за то, что мысленно упрекал Юдициума в бездействии.

Впрочем, имел полное право упрекать и так думать, не зная полной картины, но подобная живая и откровенная, плохо скрываемая эмоция автоматически вызывает у следователя подобную вину. Наверное, он даже может попытаться представить, как сложно может быть признаваться первому встречному при своем-то статусе в некоторых особенностях природы своей расы.

И у Теодора хватает такта, — он буквально весь его собирает, чтобы не показаться в этот раз хамоватым:
— Про то, что демиурги могут поглотить друг друга знаю, да. Ну, это не меняет моих намерений. Но объясняет... некоторое, — чешет затылок, обдумывая, как быть дальше, подбирая слова, — Я честно еще ни разу не защищал демиургов от аномалий. Вообще, предпочитал не иметь с ними дел, раз на то пошел разговор. Как защищать смертных существ, в том числе и от ментального воздействия, знаю. Демиургов...не пробовал, если нужна поддержка именно по этой части. Но если Вы позволите.. что конкретно мне надо делать?

Нет, конечно, интуитивно он догадывается, — все-таки и правда не первый раз оказывается в ситуации, где нужно обеспечить многослойную и ментальную — вплоть до полного слияния ментального поля "подопечного" со своим, чтобы контролировать ситуацию, и физическую защиту, соотнеся ее с внешней угрозой и оценив, что именно требуется, вплоть до протомагического изменения физических показателей, но что до этой аномалии? Подобраться к ней осторожнее, прислушиваясь к своим ощущениям, или шагнуть, телепортировавшись, чтобы сократить ее влияние на подходе, и с места в карьер — разбираться на месте?

Думает достаточно громко, размышляет — хочется оценить все варианты, и заодно послушать чужие.

Ни с чем не сравнимое ощущение, открытие, откровение — то, как можно "видеть", находясь уровнем выше, показывая не только скрытое аномальное, но и как минимум, ту планку, до которой хочется дотянуться, и которая теперь стала не просто какой-то призрачной целью, представление о которой было на уровне интуитивного, что, мол, окно может и побольше распахиваться, угол обзора может быть шире, вода может быть более прозрачной... а сейчас, когда стало очевидно, как оно есть, Стефаноса пробирает дрожью азарта, предвкушения и желания побыть в этой новой, большей чем обычно способности видеть — как можно дольше.

Мягко, по кошачьи, следователь соскальзывает с плетеного кресла и обращается взглядом в сторону аномалии, хоть взгляд его с виду и расфокусирован, потому-что обычное зрение сейчас — не главное.

Демиург спрашивает — видит ли Теодор, и тот даже не кивает, просто дает понять в ответ, что да, я вижу, и продолжает смотреть, не отрываясь, пропуская через себя спокойную, ожидающую опасность, исходящую со стороны леса. И ощущается это иначе, чем та сила, которой обладает Юдициум, помогающий увидеть — и Теодор абсолютно спокойно признает, что без него бы так не смог.

Смотреть, как аномалия окутывает лес, пробравшись в самую его суть, и вид у него больной, страшный, неестественный, и кажется, что все то лесное, что Тео, как бывший обитатель подобного леса, считывающий настроения лесных массивов гораздо лучше, и уступая разве что каким-нибудь элементалям, и чувствующий себя в лесах более вольготно и как дома, может услышать и почуять — все в лесу беззвучно молит о помощи и одновременно отторгает от себя — дикое, больное, загнанное не то животное, не то Лесной Дух, — медленно утопая в вязком сизом болоте, и Тео готов немедля шагнуть в это болото, задержать дыхание, закрыть глаза, ориентируясь только на свои ощущения, лишь бы разогнать морок, очистить пространство, дать лесу возможность снова вдохнуть, помочь ему перестать быть чуждым для его обитателей и для себя самого в том числе.

И идти надо туда — в сторону полупрозрачного купола, размеры которого сейчас наверняка не окончательные, и пытаться остановить.
Да, теперь он понимает, почему демиург выбрал его.

Подступающая на мягких лапах Теодорова злость стремится разлиться по ментальному полю, но вовремя сдерживается им же самим — те, кто проводил здесь испытания, куда они вообще смотрели, как они ставили защиты, собирали статистические данные по промежуточным изменениям магического и ментального поля, и проводили проверку после каждого исследования? Что у них там были за специалисты и оборудование, раз проглядели аномалию такого масштаба? И проглядели на этапе, когда она была еще меньше и слабее, чем сейчас, и возможно, отследить ее еще представлялось возможным. Потому-что не может быть на целый Институт ни одного приличного менталиста такого же уровня, как хотя бы он — а ведь он пусть и не смог сам увидеть целиком, но смог нащупать, потянуть за ниточку.

И наверняка Юдициум может считать эти мысли, потому-что Теодор их и не скрывает, они остаются здесь же, в ментальном поле, огороженные таким образом, чтоб не распространиться в сторону аномалии, не нарушить безэмоционально окрашенное пространство, не потревожить саму аномалию лишним чувством.

— Ну Вы же уже понимаете, что после увиденного я не могу отказаться, — голос кажется таким непривычным и хриплым, после того как долго общался мысленно, словно выкурил три за раз, но Стефанос считает важным и даже более приличным это свое согласие озвучить вслух, — Тем более, что я бы и сам туда пошел. Просто это выглядело бы... как блуждание почти вслепую.

И посмотрев на демиурга, прищуривается — почтенный господин сейчас выглядит ничуть не менее опасным, чем аномалия, и можно было бы подумать, что позволив Теодору увидеть аномалию, заодно он показал и свой более истинный облик.

Но внешний вид, каким бы он близким к смерти не был, не пугает Теодора. Все, что может напрячь — запредельные ментальные способности, действие которых следователь может и не ощутить на себе в полной мере, и таки попасться в ловушку — а это при своих то силах. Но это если Юдициум действительно этого захочет.

Доброго вечера! А можно мне в карточку добавить характеристику "Коалиция Рас"?
Заранее спасибо.

Раскинувшиеся между Вистером и Рубином Элеримские леса встречают Теодора даже в пять утра как родного, словно и не уезжал никуда на бесчетные десятки лет, словно и не пахнет от него чужой планетой, бензином, пластиком и грязным асфальтом, а в эти морозные пять утра еще и горьким кофе — дурная привычка, заключающаяся в том, чтобы при всей своей нелюбви к кофе пить его именно тогда, когда утро не задается и настроение так и тянет обтесать об чью-нибудь раздражающую улыбку.

А каким оно еще может быть не в эти пять утра, когда до этого полночи не спал, составляя примерную карту расположения пространственных тайников, в течении двух лет сформированных группой охотников за минералами в водах Коренея и близ аномалии Суар, а потом загрузив это все в смартфон, вывалился из Отдела помятый и несобранный, забыл сигареты, вернулся за сигаретами обратно через два квартала пешком — ведь следующей в списке после нелюбви к кофе идет нелюбовь к пространственной магии, вызванная особенностями расы и некой гиперчувствительностью к перемещениям, и только затем отправился на Элерим, по пути отправляя сообщение генералу Моррисону, чтобы тот на рабочем месте его не терял.

И уже в лесу ехидно фыркает и и закатывает глаза, получая в ответ едкие ругательства на тему генеральского отношения к сообщениям, получаемым раньше, чем прозвенит будильник, парирует  ответ что-то дерзкое про "звание обязывает быть на связи в любое время суток", и только затем глубоко вдыхает запах хвои и мха, оглядывается, осматривается, затихает и присаживается на одно из поваленных высохших деревьев покурить да послушать лес.

И лес отвечает — шумом ветра в верхушках густых старых деревьев, треском и скрипом коры, едва слышимым вдалеке ледяным переливом реки Карс, молчанием птиц, еще не проснувшихся и только задремавших.

Казалось бы — почему именно это время, когда вот-вот рассветет и высок риск оказаться обнаруженным? Но такой логикой могут оперировать и те, кто эти тайники закладывал, поэтому Теодор не торопился отправляться сюда среди ночи — план по поимке разрабатывался отдельно, и суть его была в том, чтобы поймать не около тайников, а выйти на базу.

Сидит, курит, с виду расслабленно прикрывая глаза, но ни на миг не прекращая сканировать ментальный фон на ближайшие метров триста — автоматизм, который разве что во сне иногда выключается.

Хочется обернуться котом, но здесь, в родных краях это будет казаться как момент смешения рабочего и личного.

Когда он становится котом, когда он становится собой, то настроение его, обычно всегда расположенное на отметке чуть выше нуля, значительно улучшается — он вспоминает далекие дни, когда свобода ощущалась не как два лишних часа после недели работы без продыху, а как что-то более метафизическое, безусловное позволение себе быть как угодно, любым, позволяя интуиции смешиваться с каким-то общим лесным коллективным бессознательным. Как тогда, когда котов его клана в лесу было больше.

Не решается. Докуривает, разноцветной вспышкой сжигает окурок, и двигается на север — одна из отметок на карте должна быть недалеко.

Слишком уж быстро съехал с темы о работе этот усатый инженер, и Теодор всерьез подумывает в очередной раз пошуршать у него в голове — такие наглые черные морды обычно принадлежат наемникам и искателям проблем на свой хвост, а инженерия это так у них, для души.

Или официальное прикрытие, работа на полставки, чтоб по документам и с налогами все чистенько было.

Но Таури не выглядит плохим. Плохишом и раздолбаем — наемником ради наживы и азарта, но не злым — гнилое нутро кошачий нюх чует за версту, а здесь этого нет. Только запах копченой колбасы и забродивших яблок, которыми усатый дыхнул рядом с Теодором.

И только по этой причине Теодор решает неожиданно для себя повременить, и не обличать усатого в аномалии, хотя обычно это не в его правилах — игнорировать моральный долг в угоду симпатиям.

И не прогадывает — Таури ожидаемо берет на себя роль переговорщика с обитателем аномального луга, поэтому Теодору остается только сосредоточенно молчать, кивая в ответ на комментарии усатого относительно Терпиволуса, да высматривать проступающие вдали сквозь туман виражи, но зато при входе в дом никакие разговоры не отвлекают его от привычного запуска теосканирования, выдавшего немного интересных деталей.

Присесть оказывается некуда, и Теодор прислоняется спиной к подоконнику, молчаливо наблюдая, как пастух хозяйничает в печи, доставая оттуда лепешки, и от взгляда голубых почти-кошачьих глаз не может укрыться, во-первых, что Таури тоже выглядит что-то подозревающим. Но так как способности к ментальной магии у усатого отсутствуют, — и это кажется даже дико в мире, где любой может залезть тебе в голову не с самыми хорошими намерениями, — то Стефанос делится с ним наблюдениями не просто так, не рассчитывая на ответ.

"Сам пастуший дом вполне обычный, а вот печка странная. Там внутри какой-то кластер из магических частиц, уходит куда-то вниз. Залезть бы глянуть, но пастух не оценит. А если рассказать ему — я уверен, что он не поймет и не поверит. В дальнем углу что-то магического происхождения, ростом где-то с меня."

И ни намека на извинения за то, что снова там в голове у усатого по хозяйски шуршит.

Разве что мимоходом подумывает о том, что если в замке им будет встречаться нечто, способное повлиять на разум, то ему, Теодору, видимо придется содержимое усатой черепушки охранять — раз уж Стефанос решил проявить лояльность к деятельности Таури за пределами аномалии, которая определенно была далека от работы инженера.

Инженер, тем временем, водружает на стол яблочную настойку с намерением продолжить застолье, и Тео одобрительно хмыкает — наверняка еще никто из попадавших в эту аномалию не решался здесь на подобное. И после первого выпитого круга, ощутивший легкое опьянение и слегка омелевший в изобличающих вопросах,  он решается спросить у Терпиволуса, который уже начинает прилично заговариваться:
— Вы когда-нибудь...путешествовали? Или всю жизнь живете здесь, и ни разу не уходили дальше своего луга? Хотя это, наверное, сложно, у Вас ведь стадо. Может, гости приезжают иногда?

— Хм, я не момнб, чтобы кикидал это место осин давноу, но когда-т я жил в другом мест! Не помкю внукаком...

Мужчина тоже закусывает рефлекторно. Его выражение лица довольно кислое и немного задумчивое. Как раз самое то от выпивки, еще и нос красный.

Стефанос поднимает бровь, еще раз хмыкает, понимая почему-то, что более подробного ответа не добьется, и держа в руке лепешку, которую периодически надкусывает, второй рукой аккуратно берет статуэтку на подоконнике и рассматривает ее:

— Могу я спросить, это чья-то это миниатюра? Или просто сувенир?

— Конечно, это редкам м... м... миневарютра одного из великипередков Хрома. Выторговал за шерсть, диковиная вещь а про дааааали дешево...

"Давай еще по рюмке и идем, иначе через пару-тройку кругов меня отсюда нужно будет под руки выводить. Обычно меня хватает гораздо дольше, а тут...", — Тео вкладывает в сознание усатого очередное сообщение, привычно не считая нужным даже мысленно его договаривать.

Стойкость — неудача (-4)

Цитата: Макх Шесть от 13-07-2025, 19:07:49Только если Теодор тоже пьет! Отыгрываем пьянку бросками тоже ехехех

Конечно пьет! почему у меня все коты пьют... В этом вся соль прохождения данжа :"D

Стойкость - неудача (-4)

Вот это попадалово, конечно. 

Цитата: Макх Шесть от 12-07-2025, 11:10:48Кидайте стойкость со сложностью 15, каждый круг сложность увелививается на 5. Терпиволус тоже что-то указывает сделать овцам и будет кидать стойкость.

Доброго вечера! Я в своем посте тоже стойкость кидаю, да?

После того, как все трое выпили, Теодор спрашивает у Терпиволуса:
— Вы когда-нибудь...путешествовали? Или всю жизнь живете здесь, и ни разу не уходили дальше своего луга? Хотя это, наверное, сложно, у Вас ведь стадо. Может, гости приезжают иногда?

Тем временем, он в одной руке держит лепешку, которую периодически надкусывает, второй рукой аккуратно берет статуэтку на подоконнике и рассматривает ее:
— Могу я спросить, это чья-то это миниатюра? Или просто сувенир? (задается после вопроса о гостях)

Верните, пожалуйста, в активные эпизоды с:

https://arkhaim.su/index.php?msg=337764

СООБЩЕНИЕ ОТ АДМИНИСТРАЦИИ

Готово.

Это звучит как вызов — "справлюсь со всем..."

И этот вызов хочется одновременно и принять, и одновременно — охладить пыл случайного собеседника, разочаровать — заранее, пока они не перешли к сути, пока Теодор и правда ненароком не распахнул перед ним сердце настежь, чтобы проверить в какой по счету раз,

а справится ли этот человек, или все пойдет по своему обычному сценарию?

В голове услужливой душной тенью клубятся воспоминания о том, сколько раз в его жизни все шло именно по тому сценарию, который ему привычен, и который ему так опостылел, как для не имеющего выбора зрителя, вынужденного раз за разом смотреть одно и тоже кино в темном кинозале.

В первых рядах, оставаясь безучастным к тому, что происходит на экране — потому-что смотрит неизменно один, в то время как мимо него постоянно снуют случайные зрители, не задерживаясь надолго на своих местах, хрустят попкорном, закидывают ноги на спинку кресла, громко шепчут, игнорируют Теодорову просьбу быть, хтон их подери, потише!

Но его никто не слышит, и как бы он не тянулся рукой, чтобы одернуть, — ну имейте совесть, в конце концов, — стараясь не отвлекаться от самого ужасного сюжета в своей жизни, у него не получается.

«Так что можешь мне в этом доверять» — говорят главному герою с экрана, и Стефанос хочет поставить на паузу, перемотать, снова включить, проматывать снова и снова этот момент — слышимый им столько раз, что слова эти сплетают между собой целый хор голосов.

И ему не хочется расплетать эти голоса, как фенечку, которую друзья дарят друг другу в детстве, не хочется разбирать забавный паззл, раскладывать обратно домик из конструктора — упаси Творец увидеть по отдельности каждого, кто ломал его замки из песка и закидывал футбольный мячик на крышу дома, так чтоб не достать.

Май не мог знать, что мысленный его ответ, в котором столько невозмутимой серьезности и безусловного принятия, окажется триггером для одного уставшего кота.

И кот морщится, ежится, поправляет манжеты рубашки, словно от триггеров можно как от ветра — застегнуться на все пуговицы.

В кармане вибрирует телефон, возвращая мужчину во взрослую реальность, и Теодору, с одной стороны, хочется, чтобы это был кто-то из Моррисонов — глупое, почти детское желание показать незнакомцу с золотыми волосами, мол, смотри, у меня есть близкие, которые обо мне думают, я не настолько пропащий.

А с другой стороны... в таком состоянии не хочется побитым котом оказываться у чьих-то ног, смотреть жалобно снизу вверх, и чувствовать до отвращения к самому себе, что именно сейчас даже самые близкие люди кажутся бесконечно далекими от него, и ему не хочется, чтобы они видели его таким.

А вот золотоволосый увидел, и его, судя по всему, увиденное совсем не отталкивает.

"Сегодня, значит, выбрал меня." — Теодор перекатывает в голове эту мысль, как прохладный леденец во рту, и готов поклясться, что даже чувствует вкус меда и мяты. Уточнять, почему, не собирается — уже заранее предчувствует, что ответ будет как размытое через витражи стекол, дробящееся на мозаику солнечное сияние, на которое приглядишься, сощуришься, но в единую картинку так и не сложишь, поэтому уточняет насмешливо, и даже почти беззлобно:

— Любишь, значит, быть первым? Привычка, или азарт? — своевольный жест, чтобы отобрать бутылку, встречает покорно, словно это равноценная плата за то, чтобы составить компанию кому-то столь хмурому.

Так хочется не доверять своей интуиции, которая насмешливо фиксирует в сознании факт того, что незнакомец играет, но играет не ради издевки, а беззаботно и открыто — так играют дети на самой границе подросткового периода, окутывая свои действия флером полупрозрачной и едва осознаваемой тоски, заранее-прощания с ребячеством.

Когда это все еще игра, но смысловых уровней в ней гораздо больше, чем кажется, вот и Май вовлекает, озорничает, посмеивается и кажется до безобразия довольным — словно именно в этот момент нарушает комендантский час.

Безрассудное бесстрашие, которое могло показаться таковым, когда Теодор шагает через дорогу спиной вперед — тоже своеобразный вызов. И одновременно — своеобразный молчаливый сигнал, движение мысли, которая застывает, обращенная в прошлое, не желая смотреть в перспективу.
Внутренне Теодор всегда напряжен, и ему не надо смотреть на проезжающие машины, чтобы в случае чего, среагировать и телепортироваться на пешеходную часть. Ловит себя на мысли, что если придется — золотоволосого безумца тоже захватит с собой.

И когда одна из машин пролетает в опасной близи, неуловимым движением подается в сторону Мая — со стороны может показаться, что его просто шатает от количества выпитого, но по сузившемуся разрезу глаз и сдвинутым бровям можно догадаться, что дело не в градусах.

Май, кажется, совсем захмелел — не от виски, а от настроения, от состояния, которым так преисполнился, и хтон его знает, как у него это получается, но настроение это, по крупицам, как струящийся через приоткрытую дверь свет, просачивается и в самую темную из комнат, где Теодор лелеет свое экзистенциальное одиночество, и выслушивая сквозь беззаботный хохот пространные рассуждения, он автоматически ловит за плечо и поддерживает Мая, стоит тому пошатнуться.

По свойски, даже пробурчав что-то вроде "держись давай...", и следом "ну куда-куда, свалишься еще...лицо свое асфальту преподнесешь."

Переходя, наконец, дорогу, вдыхает глубоко, подпевает оказавшимся знакомыми строчкам из звучащей неподалеку песни — такое наверняка ему включала Мелисса, самая младшая из Моррисонов. Губы трогает полуулыбка от воспоминания о ком-то родном, и с этой же улыбкой он переводит взгляд на Мая, позабыв совсем, что у него к обладателю некого, словно иномирного света есть еще целый ворох вопросов и недоверчивых оскалов, а тут надо же — позабыл.

— Почему не хочешь рассказывать? — регулирует интонацию, чтоб она не звучала как допрос, но целиком резкость все еще не исчезает. Возможно, на это потребуется время и принятие того, что Теодору таки хочется быть мягче, — Считаешь что твои истории не заслуживают внимания? — приподнимает бровь, осматривая смешливого собеседника придирчиво, — Это нечестно. Ждать билета в чужие миры, и не пускать даже на порог своего.

Это звучит как детская претензия и серьезный аргумент одновременно, и Тео фыркает своему наблюдению за этим, но пальцами тянется к созданному в воздухе образу альбома с историями — успевает указательным провести по сияющим строчкам.

— Хотя я могу это понять. Моя работа связана с тем, чтобы выискивать в чужих мирах самые темные углы и копаться в них — та еще грязь, скажу я тебе, — докуривает следом за Маем, и проворачивает тот же фокус с окурком, но магия — разноцветная, как пряди его волос. Переливается в воздухе пылью, смешивается с чужой золотой и растворяется окончательно.

Рядом с обладателем странной ауры внезапно хочется быть нормальным. Не грубить, выплевывая отторгающие всякое внимание колкости, не испытывать чужое терпение, которое сейчас, на словах, хоть и кажется безграничным, но наверняка таковым не является как и у любого живого существа, а все-таки протянуть ладони к свету, который так неожиданно зажегся рядом с ним, зажегся для него в одну из самых темных ночей.

И вместе с этим не дремлет царапающееся недоверие к своим же желаниям — а может, незнакомцу не хочется нормальности? Может, незнакомец заскучает, не найдет для себя ничего в простоте, — вот ведь интересно же, что Тео не видит для себя середины между двумя полярностями из спокойной нормальности и отчаянного, забившегося в темный угол одиночества.

Не найдет ничего для себя, и отправится искать другую темноту, которую надо осветить собою.

Поэтому на возвращенный еще до этого, несколько минут назад на выходе из бара ему тихий осколок фразы про "обожженое.." отвечает не мыслью, а ментальным образом, в котором сосредотачиваются все его чувства, которые он испытывал каждый раз, когда кто-то вторил ему про доверие, выкручивал яркость ламп на полную, призывая подойти, и стоило только сделать шагов больше положенного, сократить дистанцию, как убаюкивающее сияние оказывалось равнодушным огнем.

Хочется глотнуть еще раз, — виски или же того золотистого сияния, в надежде, что оно не опалит? — и задумывается, что на так вовремя протянутую бутылку и правда реагирует как на чужую предложенную, берет из рук, отстраненно отхлебывает также из горла, и только затем смотрит на Мая так, словно увидел его в первый раз, и дурашливое осознание того, что с ним сейчас словно поиграли в детскую игру, скатывается вниз дурманящим огнем уже выпитого за барной стойкой.

— Я не думаю, что ты прост, — глухо и откровенно произносит он, почему-то остро реагируя на то, как легко Май отзывается сам о себе, — Так обычно говорят о себе те, в ком можно целую Вселенную рассмотреть. Так что не надо мне тут... — и вот зачем поддел, спрашивается?

Но смотрит на Мая все равно с вызовом, по инерции, не может иначе, хоть и силится сгладить колючесть взгляда, и даже для большего эффекта проходится рукой по взъерошенным волосам, вдруг это поспособствует.

— А знаешь, да и хрен с ними, с прошлыми историями, — внезапно решительно заявляет он, и в голове у него что-то резко переключается, — Я тут понял, что со всей своей работой настолько увлекся, что давно перестал создавать новое.

Шагает немного вперед, замирает под начавшуюся новую песню, такую же бодрую, но неизменно содержащую в себе долю печальной надежды, хмурит брови, поворачивается к Маю, смотрит на него в который раз оценивающе, и в который раз убеждается, что ждать от этого спутника можно всего чего угодно,

кроме зла.

— Расскажи мне про тех, к кому ты еще приходил, вот так. Как ко мне. Заметь, это будет даже не совсем про тебя, как ты и привык, — смотрит серьезно, и снова тяжело, но готовый идти на компромисс в этом диалоге. Теодор не знает точно, зачем ему нужно знать, но чувствует, что если он подсознательно и правда хочет поверить чуть больше первому встречному, то именно этот момент поможет сделать маленький, но шаг навстречу, — А я расскажу про тех, к кому я пришел однажды и остался.

Очередной глоток, и протягивает бутылку вперед. Словно передает эстафету:
— Ты тоже не любишь говорить про себя, это я уже понял. Но и я не люблю. Но знаешь, иногда люди, которые находятся рядом с нами, и которых мы выбираем, могут сказать о нас гораздо больше.

Отмечусь и здесь тоже.

Добрый день! Верните, пожалуйста, в активные вот эти два эпизода:
https://arkhaim.su/index.php?topic=1945.msg337810#new
https://arkhaim.su/index.php?topic=1943.msg337764#new

СООБЩЕНИЕ ОТ АДМИНИСТРАЦИИ

Готово.

Смотрю на количество новых эпизодов у людей, и завидую поражаюсь, как быстро это делается. Мне бы хотя бы на один какой-нибудь договориться >_>

Происшествие, значит?

Как же все-таки по разному демиурги по сравнению с обычными смертными, хоть и долгоживующими существами, относятся к ценности жизни. И ценна ли она для них вообще?

Теодор попытался представить себя на месте бессмертного существа, которое умирает только затем, чтобы переродиться спустя сто лет вновь, и с подавляемым вздохом принимает факт того, что если бы было так, то он, наверное, и не смог бы в полной мере эту ценность осознать, потому-что конечность существования для него бы была всего лишь вынужденной паузой, и соответственно, страх смерти наверняка если и присутствовал, то ощущался бы совсем иначе, если вообще ощущался бы.

Затягиваясь в очередной раз, ловит себя на мысли, что в голове у него каша из какого-то снисхождения к тому, кто как будто бы по природе своей не может переживать за то, чего у него в жизни нет, — или может? и может ли Теодор вообще подобное оценивать со своей стороны? — и некой предвзятости — виной тому наверняка были воистину аристократические, королевские манеры демиурга, вынуждающие следователя чувствовать себя так, словно это он попросил аудиенции у важной персоны, а не сам демиург остановил его для короткого разговора. Все это вызывало ощущение двойственности и ситуации и собственного в нем положения, а вместе с тем и сопутствующего дискомфорта.

Вроде как, ничто не мешало отказаться, или сейчас — встать и продолжить следовать в лес, но... зачем демиургу играть в эту сострадательность, которая на ментальном уровне ощущается уж слишком искренне?

Подозрительность растет в геометрической прогрессии, множась на Теодорово природное неумение доверять вот так сходу.

— Прискорбное оно будет, если дети уже мертвы. А пока что я продолжаю тешить себя надеждой — за срок своей службы я убедился в том, что часто именно это является движущей силой. Вера в то, что кого-то еще не поздно спасти.

И все-таки интересно, почему некто столь могущественный предпочел не действовать в одиночку, раз уж ему известно очевидно больше, чем Теодору, а вот так вот искать встречи и предлагать содействие, тянуть время, если на то пошло, вместо того чтобы ну пусть не самому, но с чужой помощью, которую он наверняка бы при желании нашел бы и раньше этого вечера — решить проблему?
Ведь если вспомнить хотя бы рассказ Малышки Бо, то в виде молчаливого наблюдателя он появился здесь не сегодня, а уже был какое-то определенное время, собирая информацию.

И разумеется, Стефанос уже успел сделать предположение о аномальности исчезновения детей, и не только сделать, но и почти подтвердить — не просто так же он следовал за некой неизвестной сущностью, так стремившейся спрятаться от проницательного кошачьего взгляда.

— Раз только начало пробовать, то уже пропавшими дело не ограничится, — на слова Юдициума Теодор сдержанно кивает, давая понять, что его рассуждения верны, и докуривая, тихим щелчком пальцев испепеляет бычок от сигареты:
— Давайте посмотрю, тянуть незачем.

Со стороны Теодора не следует никаких внешних проявлений того, что он в это же мгновение использует ментальную магию — неверным будет сказать, что он именно начинает ее использовать, ведь этот навык фоново активен даже тогда, когда он абсолютно расслаблен, и даже иногда, когда он спит, поэтому сейчас не следует никаких особых магических всплесков, но другому существу, обладающему аналогичными способностями должно стать понятно, что ментальный фон изменился, и сейчас следователь истинным взглядом готов взглянуть чуть глубже в метафизические слои, понимая, что рискует — открывая разум чуть больше для постороннего существа и позволяя тому посодействовать.

Ментальная магия — Хорошо (17)

Значит, если и просить помощи, то исключительно на свой страх и риск — кто знает, в каком формате эта помощь будет оказана, и что вообще в понимании хозяина замка можно ею считать.

Теодор удовлетворительно кивает на этот ответ и не смеет больше задерживать Пвиффа — если что, они справятся и сами, тем более им было заявлено, что они могут выйти через красную дверь. А если так — в случае чего нужно будет просто вернуться сюда в гостиную.

Если это, конечно, будет так просто, и возвращение сюда не окажется самой большой проблемой из всех гипотетических, которые Теодор, пусть даже со своим немалым жизненным опытом, даже представить не может. Потому-что никогда нельзя угадать, что тебя ждет в аномалии. Пусть и в такой с виду нейтрально-дружелюбной.

Отметив, что его пригласительный жест оказался задвинут в сторону, Стефанос наблюдает, как Таури шарится по чужим ящикам без спросу, видимо, подразумевая, что в аномальном месте можно делать все, что заблагорассудится. Или не подразумевая, а просто обладая феноменальной наглостью, отбитостью и отсутствием ориентира на общеустоявшиеся моральные ценности.

И когда черная когтистая лапа нового знакомого извлекает из очередного шкафчика бутылку крайне сомнительного вида и содержания, а сам обладатель черной когтистой лапы констатирует наличие в ней забродившего яблочного сока, корреляция Теодоровых моральных ценностей по отношению к общественным неожиданно для самого Теодора немного ослабевает.

— Да ты везучий, — одобрительно изрекает он, усаживаясь поудобнее, — Отказы и не планируются, я за свою жизнь чего только не пробовал подозрительного. А пить в одиночку и правда зло, так что твой друг дело говорит.

И смотрит в ответ также оценивающе — расскажет или нет? Что там шепчет чужая кошачья интуиция?

И усатый таки рассказывает, и хоть это и не выглядит как красочная история из жизни, изобилующая подробностями, по этому краткому содержанию Теодор видит, — и тут даже не нужно быть следователем, подмечающим детали, а просто человеком с высоким уровнем эмоционального интеллекта, — что эта глава в жизни усатого невероятно тяжела, и даже нескольких лет не хватило, чтобы страницу этой главы перевернуть.

Теодор пытается припомнить, сколько антропоморфных зайцев он видел за всю свою жизнь в Аркхейме, но из тех, кто пришел на ум, как ему кажется, нет ни одного подходящего — все они были коренными Аркхеймцами, если, конечно, не потрудились тщательно замаскировать свою иномирную ауру. Но раз этот катци не потрудился, то наверняка и у его ушастого друга такой необходимости нет.

— Не отболело до конца, да? — спрашивает абсолютно будничным тоном, но голосом тише и ниже обычного, а встречный вопрос игнорирует, как и предыдущие в первый момент знакомства выпады в свой адрес, только на "хмурую рожу" закатывает глаза,  — А с другом своим мусолить эту тему как будто бы уже и неудобно, вдвоем в этом вариться.

И предупреждая возможную реакцию, которую нетрудно угадать по предварительному анализу нрава усатого, добавляет, отзеркалив жест и тоже потянувшись рукой за второй такой же булочкой с ветчиной и сыром.

Ну надо же — и булочки-то его любимые, вот они, рядом с рифлеными чипсами со сметаной.

— Нахер не пойду, можешь даже не предлагать, — осушает свою чашку, а остатки в бутылке закупоривает смятой салфеткой со стола, даже и не думая оставлять эту бутылку здесь, — Давай лучше прогуляемся и посмотрим, что вон за той дверью. И кстати, если б мы были в Аркхейме, я бы тебя арестовал. Я работаю следователем. Коалиция Рас, и если точнее, то Следственный Департамент Фандэя на Цирконе, — усмехается, встает, и немного подумав, прихватывает с собой пластиковую миску с чипсами, комментируя, — Но сейчас не буду. Это не подведомственные мне территории, и наверняка тут есть своя правовая система, в которой я буду явно лишней шестеренкой. Так что...гулять так гулять.

Кивая в сторону одной из дверей, подходит к ней, и немного подумав, открывает. И вот чего меньше всего он ожидает увидеть, так это то, что за ней окажется вовсе не очередная комната или коридор, а раскинувшийся от стены до стены зеленый луг.

Хотя на самом деле, удивился бы он чему угодно, что не являлось бы обычным помещением — настроение после сока было таким, способствующим удивлению на странные события.

— Как аквариум, только пастбище, — Тео чешет затылок, усмехаясь еще раз. Происходящее отбивает у него всяческое желание хмуриться дальше, а выпитый яблочный сок не первой свежести слегка расслабляет, побуждая сделать решительный шаг на зеленую траву, так и держа подмышкой бутылку с соком и миску с чипсами в руке, — Пошли?

Безалаберность черного хвостатого иномирца явно заразна. Иначе чего бы он так быстро смирился с тем, что его обозвали цветастым?

Результат кубика — 1 (Зеленый луг)

Цитата: Теодор Стефанос от 12-05-2025, 19:28:02я немного нервничаю!
Моя заявка не сильно отличается от той, что чуть выше, но тоже хотел бы попробовать отыграть что-то про отношения. Прошлые или настоящие, окончившиеся тяжело или наоборот — вот тут уже, думаю, как звезды сойдутся, как карты лягут.
Относительно потенциального соигрока пожеланий никаких, давайте просто попробуем обсудить сюжет/характер взаимодействия и после решим, насколько оно друг с другом играбельно.

Я не очень быстр, но настроен решительно.

Все еще актуально + в целом интересно будет поиграть и что-то другое с:

@Макх Шесть, я дико извиняюсь, пост почти дописал, завтра точно будет т_т реал сожрал время и силы.

я немного нервничаю!
Моя заявка не сильно отличается от той, что чуть выше, но тоже хотел бы попробовать отыграть что-то про отношения. Прошлые или настоящие, окончившиеся тяжело или наоборот — вот тут уже, думаю, как звезды сойдутся, как карты лягут.
Относительно потенциального соигрока пожеланий никаких, давайте просто попробуем обсудить сюжет/характер взаимодействия и после решим, насколько оно друг с другом играбельно.

Я не очень быстр, но настроен решительно.

@Макх Шесть, я написал! в какой-то пред-дедлайновской горячке, но написал!

В строго обозначенное время Теодор, как и было оговорено в переписке, пребывает на Алькор и поднимается на холм, с которого открывается вид на два далеких города за морем — Шиол и Аллию, храм Архею, да причал, скрытый этим, словно созданным с определенным замыслом, холмом.

Поднимается после условного сигнала — сизое четырехкратное мерцание, дающее понять, что подняться нужно именно сейчас, приближаясь к фигуре проводника, который чем ближе, тем страннее выглядел, словно нарочно сотворил с собой нечто такое, заставляющее из нежити походить на некий предмет интерьера, сваяный рукой архитектора-абстракциониста. На вежливое и как оказалось, скрипучее приветствие неживого незнакомца Теодор сдержанно кивает, продолжая рассматривать фигуру проводника, отмечая отсутствие одной руки и ряд колец на поясной сумке, которые, судя по всему, и служили источником того самого светового сигнала.

На вопрос о преследователях Теодор отрицательно качает головой — он перестраховался несколько раз, еще столько же раз просканировал окружение, да и в целом не прекращал отслеживать даже самые едва уловимые изменения в ментальном поле, чтобы в случае чего, сразу понять, находится ли неподалеку кто-то лишний.

Пока что лишних не было, только оставшиеся трое живых, помимо самого следователя, и один мертвый — и признаться честно, в его пустые глазницы заглядывать не хотелось, поэтому Стефанос ненавязчиво и аккуратно отводит свой взгляд — чтобы не показаться невежливым, и делает вид, что занят изучением обстановки, что тоже правда.

Среди всех присутствующих есть только один человек, который ему хорошо знаком, и глядя на него, Стефанос поднимает одну бровь и коротко произносит:
— Хьюго, — и протягивает ладонь для рукопожатия, — Рад встрече.

Оставшихся двух он не знает, но есть смутное подозрение, что с Хьюго они все могут быть знакомы, но даже не смотря на свои подозрения, им он тоже кивает, стараясь придать вечно хмурому выражению лица вид чуть более дружелюбный — получилось или нет, он оценить не может, но надеется, что хотя бы сама попытка будет засчитана. Представятся друг другу, скорее всего, уже на пути, а пока нужно выслушать напутствия Тарелкина — вот же ж странное прозвище. Или это реальное имя?

Хорошо уловимый запах неживого смешивается с запахом хвои и моря, и Теодор фыркает и морщится, впрочем, прекрасно понимая с самого начала, куда он идет, хоть смысл его прибытия сюда не сказать что остается полностью ясным даже для него самого. Так бывает, когда происходящее складывается в картину, на которой изображена дорога, и для того чтобы отыскать недостающие детали, показывающие, что же там — в конце дороги, не остается ничего иного, кроме как в буквальном смысле на нее ступить.

И на это даже не жалко своего небольшого отпуска, — а отдыхать, праздно развалившись дома, Теодор даже не то что не любит, он не умеет, — а платой за потраченное время в любом случае должна стать информация.
Информация, к которой они становятся ближе с каждым шагом, направляясь по указанию Тарелкина к причалу, по которому Стефанос, ведомый неким меланхоличным порывом не прочь был бы прогуляться, всматриваясь в водную гладь.

Хотя казалось бы, если верить закостенелым стереотипам — большая вода должна была отпугивать кота.

Тарелкин, тем временем, сообщает о том, что не будет их сопровождать — и причина звучит безрадостно, побуждая Тео почувствовать сожаление относительно незавидной костяной судьбы мужчины, — но сам факт не вызывает у Теодора удивления. Словно так и должно быть в очередной раз, потому-что по его представлению, почерпнутому из многочисленных сказок и мифов, которые он изучал, находясь в процессе познания как мира Аркхеймского, так и множества других миров, про которые было известно исключительно из трудов и рассказов иномирцев, — проводник всегда доводит строго до определенной точки, его задача не должна состоять в сопровождении на протяжении всего пути. В этом весь смысл.

Теодор оглядывается по сторонам. Ему хочется вдохнуть поглубже, чтобы в легких подольше остался чистый свежий воздух наземного мира, прежде чем в составе малочисленной группы придется шагнуть в подземный город.

Выполнение задач в команде все еще остается его слабым местом, но в этот раз он готов попробовать, тем более что с Иденмарком он уже работал, и в нем точно уверен — процесс налаживания коммуникации становится чуть проще, когда хотя бы кто-то в курсе того, каким немногословным букой ты можешь быть.

И после вопроса Хьюго о пропусках добавляет свой, понимая, что одним этим вопросом не сможет предупредить все вероятные сложности:
— Свои законы... есть какие-то особенности, которые надо учитывать, перемещаясь по городу, помимо наличия пропусков? Что-то неочевидное, но важное?

Само собой, Тарелкин самого важного может и не сказать. И как будто бы это является чем-то само собой разумеющимся — вся эта ситуация выглядит сшитой из недоговорок и недосказанностей, распутывать которые нужно самостоятельно, и велика вероятность, что результат будет банален, как и сопутствующие проблемы, поджидающие незваных живых гостей.

Но в любом случае, к информации Теодор всегда относится бережно, так что эта просьба костяного проводника будет выполнена.

Иномирного кота зовут Таури Джессо, а еще он как будто бы не такой уж и говнюк, каким показался на первый взгляд. Вот уже сменил гнев на котовью милость и предовольно себе крутит усы — словно бы это не про его отсутствие интеллекта мысленно ему же намекал следователь. Да и сам Тео чувствует, что ему надо бы остудить пыл и не винить случайную аномалию и всех к ней причастных за то, что его планы оказались порушены.

Вернуться обратно он всегда успеет, было бы желание, а вот лично прошерстить каждый угол аномального замка — такая возможность представляется не каждый день. И даже проблема с нахальством хвостатого вроде бы улажена — он вполне благосклонно, хоть и не без колючек реагирует на резонное замечание.

— Это я еще не начинал, — но пока что в этом чемпионате Стефанос точно лидирует, потому-что градус язвительности в его голосе не понижается, но собеседнику словно бы уже начхать на это, и настроение хвостатого не зависит от его, Теодоровой, недовольной рожи.

Какой самодостаточный кот, надо же.

Внимание, тем временем, переключается на хозяина замка, который на вопросы хоть и отвечает, но не производит впечатление человека, готового рассказать про себя и свои владения больше того, что случайные гости сами могут увидеть.

— Конечно уйду, у меня есть другие важные дела. Мессиры, Ваше попадание на пограничье перекрестка от меня практически полностью не зависело. По той же причине воли провидения, Вы не сможете выбраться с моей помощью. Не могу быть Вам полезен, но с удовольствием понаблюдаю, что Вы такого натворите. Издалека.

Он поднимает тост. Под потолком раздаются звуки очень крупных часовых механизмов и стихают через мгновение.

Теодор прислушивается к ощущениям и бросает взгляд на Таури, который, по видимому, не замечает этих изменений — сейчас кажется, будто каждая вещь незримо связана с Пвиффом, и эту связь хочется исследовать, возможно даже разорвать и посмотреть, как вещи себя поведут в этом случае. Но только когда хозяин покинет помещение, а до этого — как будто бы неприлично.

— Ваше время ограничено только тем, как быстро по Вам станут скучать дома. Назовем это время эталоном красоты.

С такими словами Пвифф вот уже держит ручку своей двери и собирается смыться, но Теодор, в отличие от усатого-хвостатого не спешит вот так прощаться с хозяином, который очевидно знает в сто раз больше, чем рассказывает, и задерживает его напоследок честным вопросом:
— Не сможем выбраться с Вашей помощью, потому-что Вы этого не захотите, или потому-что не сможете ничего сделать? Даже если мы попросим?

Почти шагнув за дверь, в проеме которой коты могли увидеть свое частичное будущее, Пвифф закрыл оную и все же ответил немного рассеянно и чуть не пролив на пол напиток.

— О! Умно и без подлизывания, такое я уважаю. Конкретно вы можете просить что угодно, но вызволить напрямую я вас, увы, ну смогу. И исполнение ваших просьб будет совершаться в том ключе, в котором их вижу я. Посмотрим, что вам придет в голову в будущем, разве не интересно? Хо-хо-о-о-о!

О-о-о! О-о-о! О-о-о! — отзывалась гостиная вслед захлопывающему дверцу фокуснику, перемежаясь с тиканьем и движением шестеренок.

Коты остались одни. В тишине, в присутствии телевизора без звука. Помещение явно было наполнено силой, которая откликалась, но каждая вещица здесь откликалась по-своему.

Эталон красоты, значит? Метафорично. А вот хвостатый метафору явно не оценил, да и вообще не настроен заниматься осмотром комнаты без употребления какого-нибудь топлива вовнутрь. И глядя сначала на разнообразие предметов в окружении, а затем на нового знакомого около столика, Теодор задумчиво чешет затылок, приходя к выводу, что он, собственно, и сам не против перво-наперво изучить пригодность снеков на столе, и именно что путем самым простым и понятным.

Он внимательно смотрит на Джессо, который, внезапно, оказывается таким же любителем выпить как и он сам, — и это становится маленьким, но плюсиком к Теодорову расположению, — и не сдержавшись, усмехается одобрительно:
— От виски сейчас я бы тоже не отказался, — садится за стол с одной из сторон и кивком головы приглашает Таури сесть напротив. Жест не приказной, хотя что-то подстегивает проверить, как хвостатый на это отреагирует. Но вслух произносит другое:
— Ну давай поговорим. Откуда ты?

---

Курсивом в середине поста я выделил текст не своего авторства, а предоставленный гм на мой запрос в оргтему.

Цитата: Макх Шесть от 13-04-2025, 14:14:53После происходящего у персонажей по 1 действию.

Теодор спросит:
— Не сможем выбраться с Вашей помощью, потому-что Вы этого не захотите, или потому-что не сможете ничего сделать? Даже если мы попросим?

После полученного ответа больше вопросов задавать не станет, и не будет препятствовать Пвиффу уйти.

Группа, само собой, устраивает, год не имеет значения (но вот да, наверное тоже после 5000?), и по планете аналогично)

Штош, давайте попробуем) Было бы классно попасть в группу с Хьюго и Хельгой)

Доброго дня! Я тут решил немного поговорить с Пвиффом:

"Пвифф, тем временем, направляется к выходу, и Теодор, не растерявшись, останавливает его вопросом:
— Подождите. Вы так просто уйдете, оставив незваных гостей хозяйничать в вашей...вашем кабинете? Или к Вам часто попадают залетные вроде нас, поэтому Вы не удивлены? — почесав ухо в задумчивости, он еще раз оглядывает помещение, обращая внимание больше на книги, которые наверняка содержат какую-то полезную информацию об этом аномальном месте, — а о том, что это место аномальное, следователь пусть не сразу, сбитый с толку напором Таури, но догадался, — Нам следует уйти сразу же, или...?"

Заранее спасибо!

Первое, что бросается в глаза — яркие витражи с драконами и незнакомая обстановка, а тонкое кошачье чутье улавливает отвратительный кофейный запах, и Стефанос морщится от недовольства, но заканчивает движение вперед, и от кабинета начальника, откуда он вышел, не остается ни следа, равно как и от надежды нормально поесть спустя двое суток задания, пока что не завершившегося успехом благодаря стараниям стажера, которого ему навязали вопреки всем аргументам Тео, что один он работает лучше, да и наставник из него хреновый.

Аромат кофе сбивает с мысли, драконы на витражах пляшут странные танцы — или Теодору это кажется, потому-что он, как обычно, невыспавшийся и голодный? Сбивает настолько, что следователь даже не удосуживается поздороваться, да и как тут вставишь слово, когда перед тобой сразу же начинает мельтешить нечто усатое, хвостатое и наглющее до невозможности, а второй и вовсе выглядит так, словно сбежал с детского утренника.

И пусть компания в башенном кабинете собирается поистине занятная, но на лице мужчины не читается ни намека на интерес, хотя когда его "тыкают цветастым", глаз слегка подергивается от разочарования — Вселенная решила подкинуть еще головной боли.

"Свою недовольную рожу я компенсирую высоким интеллектом, благодаря которому я сдерживаюсь в ситуациях, в которых рискую абсолютно бесполезно отхватить леща." — Стефанос многозначительно молчит, вместо этого делая рожу еще более недовольную, на какую только способен, закатывает глаза так, как не закатывал никогда, и оставляет в абсолютно не защищенной ментальными защитами голове черного кошатого небольшое мысленное послание. Да такое, что хрен выкинешь его из ушастой головы просто так.

Хотя будем честными, нарваться после такого сообщения — проще простого, и списывает изменения в своем настроении Теодор на определенный нюанс. А именно — сейчас перед ним такой же кот. Дерзкий, наглый, но при этом не меньше заинтересованный в схожести их происхождения. Хотя аура и считывается больше как иномирная.

Кот из другого мира.

Теодор внимательно и серьезно смотрит на антропоморфного незнакомца, представившегося Таури, и не менее серьезно размышляет — интересно, кто же все-таки из них более кот? И даже бровь поднимает, задерживая взгляд на черных ушах и не менее черном хвосте, торчащем за спиной. И судя по вздыбившейся шерсти на нем, незнакомец настроен решительно и воинственно. Да и выглядит как типичный дворовый котяра, норовящий по самые усы залезть в драку.

И пусть Теодор раздражен не меньше этого усатого, хоть причина раздражения кроется в сорвавшейся операции, но морду бить сейчас никому не собирается, а вместо этого делает полшага вперед, тихонько фыркая, с намерением оттеснить котообразного назад, и отвечает, сопровождая свои слова типичным кивком головы вверх:
— Теодор Стефанос, — руки не протягивает, фразу про "помяукать" игнорирует напрочь, секундно замешкавшись, и вместо этого обходит со стороны, удержавшись от того, чтобы не задеть плечом, проходит к столику с обилием на ней еды, и вполоборота добавляет, — Гонор сбавь. Ты в чужом доме, тебя встретили как гостя и даже поесть предложили. К слову...будем знакомы, — последнее запоздалое обращено уже к Пвиффу. И обрывок его фразы про приглашение отдохнуть Теодор услышать успел — это было первым, на чем он акцентировал внимание, когда шагнул из кабинета генерала Моррисона. Интересно, заметил ли генерал через открытую дверь, что его подчиненный направляется вовсе не в коридор, будучи увлеченным тем, что заканчивает диалог уже стоя на пороге?

Пвифф, тем временем, направляется к выходу, и Теодор, не растерявшись, останавливает его вопросом:
— Подождите. Вы так просто уйдете, оставив незваных гостей хозяйничать в вашей...вашем кабинете? Или к Вам часто попадают залетные вроде нас, поэтому Вы не удивлены? — почесав ухо в задумчивости, он еще раз оглядывает помещение, обращая внимание больше на книги, которые наверняка содержат какую-то полезную информацию об этом аномальном месте, — а о том, что это место аномальное, следователь пусть не сразу, сбитый с толку напором Таури, но догадался, — Нам следует уйти сразу же, или...?

Конечно, Теодор не рассчитывает вот так сразу получить от хозяина замка ключики с подсказками — как и в любом аномальном месте, делать это придется самостоятельно. А в этом случае, походу, еще и с помощью чьей-то наглой усатой морды, если, конечно, эта морда не решит свинтить поскорее через обозначенную красную дверь.

Что же, если это игра — прятки или салочки, пойди разбери, то пока что Теодору только и остается, что следовать ее правилам, и как раз таки идти и разбираться — прекрасно осознавая, что есть вероятность того, что его просто напросто заманивают в ловушку, а не пытаются скрыть свои следы, которые следователь успел обнаружить. Если это «нечто» настолько сильное и неуловимое, нельзя списывать со счетов вариант, при котором оно еще и хтонически умное, и истинной целью ставит привести Теодора куда-то...

Всегда надо просчитывать наперед несколько вариантов. Пусть пока что все и выглядит как начавшееся преследование.

Кивнув напоследок Альфреду на его предупреждение, понимая, что беспокойство хумана оправдано, и ему не хочется, чтобы что-то случилось с кем-то, кто стал для обитателей приюта совсем родным, спустя пару минут Теодор уже пересекает на мягких бесшумных лапах один двор за другим, минуя заброшенные здания, параллельно прислушиваясь к своим ощущениям и убеждаясь, что бежит в нужном направлении — «нечто» все еще находится в глубине леса, двигается едва ли не так же мягко, как и начавший свою охоту кот, и за этим движением хочется следовать безостановочно, частично растворяясь в сплетениях ментальных ощущений, словно пребывая на границе между реальным и метафизическим, выслеживая и чувствуя, что при малейшей попытке ухватиться за воображаемый «хвост» этого явления, оно замирает и прячется еще дальше, на тех ментальных слоях, куда вот так с наскоку было не пробраться.

И лес — пусть не родной Элеримский, но вполне себе подходящий, чтоб какой-то частью сознания с ним слиться, — той самой кошачьей сутью во времена бытности еще тем, кто не умел обращаться человеком, — вот он, совсем рядом, раскинулся на окраине города, лапой подать, и даже кончики ушей подрагивают от предвкушения поиска в нем.

Предвкушения, который стремительно сменяется резкой окатившей волной узнавания от появления неподалеку кого-то еще. И этот кто-то и был обладателем того голоса, который сопровождал Теодора в приюте.

Резко останавливаясь, Стефанос без промедления обращается снова в человека, находит взглядом источник голоса — неожиданно мягкого и приятного, — признаться, если бы Теодор представлял себе этот голос вживую, то явно не таким, — и встречается взглядом с блеснувшими тусклыми красными огоньками глаз. И ближе подойти не стремится — хотя само собой, при намерении незнакомца атаковать подобная дистанция не будет помехой. Но незнакомец не проявляет очевидной враждебности — как и ранее, в доме, когда звучал там лишь голосом в ментальном поле, отстраненным и наблюдающим. И по видимому, все же заинтересованным, раз решил обозначить свое личное присутствие здесь.

Демиург, значит.

Что ж, об этом можно было бы подумать, если бы мысли следователя не были заняты более опасным явлением — а пока что оставалось не понятным, как называть «нечто», похитившее детей, да еще и так, что никому и ничему не удалось это засечь. Но так как еще там, в доме, стало очевидно, что наблюдатель и правда всего лишь изучает, но никоим образом не проявляет враждебности, то до сего момента вопрос о его личности оставался второстепенным по важности.

— Не могу пока сказать, что испытываю ответную радость, — в голосе Теодора читается сосредоточенная настороженность — с легким привкусом удовлетворения, ибо на его приглашение пойти следом таки откликнулись, — но полностью отсутствует агрессия, — А дальше уже будет видно.

Очень важно сейчас — за случайно начавшимся разговором не потерять след, который привел его сюда, и продолжать наблюдать те ощущения, которые стремились забраться поглубже в чащу, словно боясь, что их обнаружат.

— Мое имя, как понимаю, Вам известно. Что насчет Вашего? — изгибает бровь, всматриваясь в черты лица демиурга. Нет, не знаком точно, да и мало ли демиургов в мире... За столько лет Теодор так и не озаботился тем, чтобы примкнуть к чьему-нибудь Ордену, не почувствовав, что может стать там «своим» и не увидев во множестве вариантов хоть какую-то практическую для себя пользу, кроме связей, которые, впрочем, легко образовывались и без Орденов, за счет работы на Коалицию и постоянных перемещений по долгу службы.

— Наблюдаете за приютом, значит, — хочется слегка язвительно добавить «наблюдаете, но не делаете нихрена», но вслух не говорит, оставляя это легким полунамеком в ментальном поле. Язвительно, но без претензий и с холодным пониманием — и не обязан делать. И причин может быть полно, такова уж природа любого живого существа со своими интересами, которые могут не совпадать с его, Теодоровыми, моральными ценностями, — Или за тем, что в приюте успело похозяйничать? Поделитесь наблюдениями, или просто в лесу постоять пришли? Если делиться не хотите, то мое приглашение выследить это «нечто» все еще в силе, — и актуально оно не потому, что Теодору нужна приятная компания в расследовании, а скорее потому, что это может быть удобным способом узнать о демиурге и его намерениях больше, если вдруг он сейчас окажется не особо разговорчив, — Если и тут нет, то мне в любом случае надо идти.

Доброго вечера! А можно вытащить мою анкету из архивов в активные, пожалуйста? И еще я хотел бы пойти по вакансии на 7 уми, если можно, как и был до упрятывания в архив с:
Заранее спасибо!

Ожидать какого-то бу-эффекта после того, как покрывало будет поднято, можно было бы разве что в фильме ужасов, но и то — это был прием настолько изъезженный, пусть и часто беспроигрышный, что режиссеры уже и не так часто ставят его во главу основного источника жутких ощущений у зрителей. Был ли Теодор одним из тех зрителей своего персонального фильма ужасов — вопрос спорный, потому-что от последних нескольких минут впечатления оставались и правда весьма неприятные, и конечно он брал в расчет, что нечто под покрывалом может оказаться... а вот понять, чем именно оказалось это нечто, получилось не сразу и Теодор озадаченно хмурится, его мысли разбегаются в разные стороны, взгляд соскальзывает обратно на простыню, на ковер, словно становится сейчас необходимо рассмотреть узоры на нем или попытаться выискать хоть намек на пыль, и этот же взгляд пытается вернуться обратно, но будто бы чья-то невидимая мягкая и ласковая рука отворачивает от самого главного и как в объективе фотоаппарата без автонастройки, оставляет в расфокусе центр композиции, прибавляя резкости фона.

Нечто явно не хочет, чтоб его увидели, но оно — явно не тоже самое, что до этого столь бесцеремонно и холодно влезло ему в голову, ведь если там, в коридоре, он чуть ли не мурашками покрылся от ощущения того, что за ним как сквозь прозрачное со всех сторон стекло заинтересованно наблюдают, то здесь же некто нежными ментальными укачиваниями пытался сместить центр внимания на что угодно, лишь бы себя не выдать. И это сопротивление какое-то время так же мягко и осторожно борется с сопротивлением Теодора, но быстро сдается, и мужчине наконец удается рассмотреть кого-то мягкого и пушистого, с шерстью голубых и фиолетовых оттенков — очевидно красивого и приятного глазу, как со страниц сказок для детей, изначально полупрозрачного но затем все более и более материализующегося в пространстве — ростом чуть меньше полметра, с двумя парами ушек, массивной нижней частью тела и плоской испуганной мордочкой.

Теодор поднимает брови в немом вопросе, но не шевелится и ничего не говорит, выжидая от зверька дальнейших действий, которые не заставили себя ждать.

И чтобы не спугнуть чужие недоверчивые обрывки мыслей и чувств, Теодору приходится буквально усмирять весь спектр эмоций своих — и в тот момент, пока зверек осматривает его, мягко и ненавязчиво, словно бы на мягких своих лапах принося в сознание мужчины собственные ощущения — от страха и удивления до какого-то любопытства и даже сравнения с кем-то...с кем? —  и осторожного анализа чтобы вынести окончательный вердикт чужаку, — то следователь перестает думать вообще, чтобы не спутать, не сбить с толку, не оттолкнуть, а заодно использует возможность рассмотреть получше маленького обитателя комнаты, убеждаясь в том, что этот конкретный вид существ ему не знаком, ну а достойный уровень владения ментальной магией у зверушки вполне может объяснить факт того, почему теомагия эту самую зверушку не распознала.

Зверек, тем временем, успевает прийти к вполне определенному выводу, что этот чужак для него сейчас не представляет угрозы, и завершающим ярким пятном мягких словно кисель разливающихся в тишине комнаты мыслей становится ничто иное как произнесенное имя зверька.

Тео позволяет себе коротко выдохнуть, понимая что все это время замер не дыша, и улыбнуться краешком губ, осознав собственную скромную радость от того, что не напугал малыша своим появлением и даже положил начало какому-то установлению контакта.

На корточках ноги успевают онеметь от неудобного положения, поэтому посомневавшись доли секунд, Теодор оглядывает в полутьмах чистые полы и ковер, и усаживается прямо на пол, стараясь двигаться при этом осторожно и неторопливо, чтобы не напугать до последнего не желавшее раскрывать себя существо, и даже когда он наклоняет голову, и отросшая челка лезет в глаза и мешает обзору, даже тут не рискует лишний раз махать руками в воздухе перед новым знакомым.

Малышка Бо, значит? Взял, или взяла себе имя, услышав как называют приют? Или...да нет, не может быть, чтоб приют был назван в честь маленького существа, которое еще и обнаружить надо.

Руки не протягивает навстречу, не делает ни одной попытки физического контакта, хотя сложно не признать то, что погладить голубоватый мех и пропустить сквозь пальцы жуть как охота — Теодор любит животных, странных, необычных, милых и даже опасных, они почти все вызывают у него куда больше симпатии, чем большинство людей, которым свойственен гораздо больший негативный спектр эмоций и поступков, нередко вызывающий желание прекратить с ними вообще всяческие контакты.

Вслух ничего не спрашивает и звуков никаких не произносит, и более того — нельзя назвать последовавшее от него в ответ даже мысленным вопросом или направленным ментальным усилием в сторону мехового существа.

Нет, Теодор просто старается очистить ставший общим на двоих ментальный фон в этой комнате, и в абсолютной пустоте, не содержащей в себе ни одной посторонней мысли, но едва уловимо пронизанной ощущением спокойствия и безопасности, — единственное, что можно было посчитать за усилие, это попытку мужчины воплотить эту атмосферу, но не задавить ею, — здесь мужчина прямо таки оставляет на изучение поочередно несколько неторопливых фраз, стараясь делать это так, как может быть комфортно зверьку



И хоть находящийся за пределами общего ментального фона вопрос вроде "почему ты называешь себя малышкой бо?" прямо таки напрашивается на то, чтобы его тоже выложили средь успокаивающей мысленной пустоты, все же Теодор хочет быть последовательным и аккуратным в своем любопытстве, поэтому последние его слова мягко звучат очередной вопросительной интонацией и являются пока-что последними



И затем он все-таки не выдерживает и очень медленно протягивает руку навстречу — конечно, всегда есть опасения, что существо может нанести и физический вред, да и в целом плохая идея, соваться с поглаживаниями к кому-то, кто может быть мил только обманчиво, но следователь решает рискнуть осознанно, полагая с опаской, что основной метод воздействия у зверька все же ментальный, и вероятно, это и является его главным способом защиты.

ментальная магия — отлично (42)
пространственная магия — средне (2)

И вообще, как давно эта аномалия здесь?

Отвлекающий маневр с дроном и "подставным" предприятием сработал как надо — и не только потому-что поднял ожидаемую шумиху, но как раз таки и потому, что шумихой этой выиграл лишнее время. Ведь пока предоставят по результатам всех положенных на абсолютно легальном и ни в чем не замешанном объекте проведут все надлежащие следственные мероприятия и по результатам передадут протоколы в участок, пока начальство сообразит, что случилось — так и получится работы до конца дня, если не больше. И этого времени уже хватило на то, чтобы отдохнуть и привести спутанные мысли в порядок — правда, по привычке и после сна Теодор все же тянется рукой к карману джинс чтобы посмотреть время на коммуникаторе, но вспоминает, что он сейчас без работы и без связи, и потеря устройства внезапно ощущается как окончательная утрата спокойного прошлого, со всеми контактами и фотографиями, с множеством переписок и конечно с рабочими данными. Ладно хоть заблокировал, перед тем как отдать в жертву следственному эксперименту — придется поколупаться чтоб взломать не обученному специально человеку.

Поэтому убирая руку и на какое-то мгновение все же растерянно разводя руками в раздумьях за что бы схватиться из пакета с добытой из маленького магазинчика едой, Тео тянется к цветастым оберткам и кивает в ответ, как-то уже привыкнув к тому, что глаза Иденмарка мерцают зелеными огоньками:
— Спасибо, офицер Иденмарк, — усмехается не менее добродушно а затем добавляет уже чуть более серьезно, нахмурив брови, мол, "завязывай давай с этим", — А вообще, хватит этого официоза. Просто Теодор, давно уже, — и бросая короткий но многозначительный взгляд на рюкзак, думает что "как минимум с тех пор как покатался на офицерских плечах", но сдерживается чтоб не фыркнуть насмешливо, докуривает и параллельно выбирает между оставшимися батончиками — кажется, что сейчас нет ничего вкуснее еды, употребляемой в полевых условиях, и дальше выслушивает длинный монолог Хьюго, стараясь громко не шуршать оберткой, да следя за появляющейся на земле схематичной картой объекта, к которой предусмотрительно перебрался поближе.
— Значит, если отслеживали не телефоны, то пространственные перемещения, как раз таки с того момента как я первый раз телепортировал нас в твою гостиницу — когда-нибудь, конечно, Элерим и Вистер в частности шагнут вперед навстречу технологиям и будут опираться и на них тоже, но пока еще не особо, как видишь. Отследили, конечно, подозрительно быстро, но это в целом объяснимо тем, что начальник потерял меня почти сразу же и связал мой резкий уход из отдела сразу за тобой не с желанием устроить обед пораньше. Собственно, мужик он не глупый, кресло свое начальственное не зря занимает. А обнаружили не сразу... так я из отдела котом выскочил, следы малость потерялись. Понятно, значит телепортацию пока не используем. А на том объекте они до конца дня разбираться будут, дело не быстрое, даже при условии что поиск нас сейчас в списке приоритетных дел, и как раз связав с нами будут обязаны там досконально все прошерстить.

Переваривая полученную информацию, Теодор выглядит уже куда более спокойным и не таким потерянным, чем несколькими часами ранее:
— Уже есть, значит, от чего отталкиваться. А что насчет стройки.. кстати, если память не изменяет, то пару лет назад вроде было в этом районе какое-то движение, я редко здесь бываю даже по работе, но краем глаза что-то такое замечал. Они довольно тихо работали, да и за забором не сказать что видно. Но это вполне укладывается в сроки, если вспомнить что по отчетам оплаты цехов поступают чуть больше года. Значит можно попробовать отыскать спуск к подземным помещениям — самое интересное, судя по всему, у них должно быть там. Собственно, да, я могу котом забраться в окно, осмотреться и уже потом запустить тебя — остальные окна то наверняка обычные, и их можно открыть изнутри.

И под конец при виде этой карты у него и появляется слегка неоформленная мысль, которую неплохо бы уточнить, потому-что он точно не уверен в том числе, и как сам Иденмарк к такому предложению отнесется:
— Слушай, у тебя же данные с дрона синхронизируются с имплантом в голове, верно? — уточняет не очень неуверенно, но лишь затем чтоб объяснить дальше, — Это я к тому, что вместо того чтоб разбираться вот в таких наскальных рисунках, возможно я бы мог с помощью менталки тоже посмотреть? Потому-что схема это одно, а оказаться на местности — совсем другое, и если есть возможность посмотреть чуть больше, то может было бы не лишним ей воспользоваться. Покажешь ровно то, что посчитаешь нужным — как ментальное послание, только в виде образа.

В целом, объяснений Хьюго и схематичной карты могло и хватить, но если была возможность увидеть чуть больше именно так, как это увидел дрон — было бы не лишним. А сам дрон, тем более, облетая территорию, дрон мог заметить и много других деталей, например что на зданиях условно именуемых складами почти все окна хоть и были закрыты, но рамы были старые деревянные, и держались на честном слове, чего нельзя было сказать о более крепких стеклопакетах в зданиях предположительно используемых цехов, так что на тех же складах, даже если потребуется, без лишнего шума даже закрытые окна не будут проблемой. Да и самые обычные амбарные замки, с которых не считывалась никакая дополнительная магическая защита, на тех же складах не виделись большим препятствием — казалось, что отсутствие всяческой секретности именно в четверке этих небольших уступающих размерами цехам зданий сделано специально для отвода глаз, чтобы показать — здесь точно нет ничего интересного. А значит можно и правда попытаться выяснить, не ведет ли к этим цехам одно из подземных помещений?

На используемых цехах стояли кодовые замки, и судя по их виду, контрастирующему с состоянием дверей, вмонтированы были относительно недавно, и хоть и можно было подловить момент и попытаться отследить кого-то, кто будет этот код набирать, все же заходить без приглашения через парадный вход идеей было далеко не самой разумной, и рассматривать этот вариант можно только если все остальные варианты не выгорят. Можно было еще рассмотреть вариант с запасными выходами — они оба располагались в конце зданий сбоку, во втором действующем цехе слева от главного входа с выходом к неиспользуемому первому цеху, а в первом действующем цехе — справа, прямо к забору и лесу.

А при попытке дрона углядеть вентиляционные выходы можно было сделать выводы об одной из стандартных систем расположения вентиляции — продольных, где приточные форточки располагались сразу под крышей здания, а сами вентиляторы находились с задней стороны цеха. И вот сами форточки были достаточно крупными, чтобы туда, при удачной попытке нарушения подачи воздуха и снятия воздухозаборной конструкции из проема, пролез как минимум один средних размеров кот, если такая необходимость все же появится.

И один из подходящих для этого котов, пусть и в человеческой сейчас форме, — если конечно такой вариант с вентиляцией окажется жизнеспособен, — на последний вопрос Хьюго, заданный за этот день уже второй раз, поднимает голову от схематичной карты на земле и озадаченно чешет затылок, выдерживая небольшую паузу — что ж, если офицер считает нужным, чтоб следователь еще раз хорошенько подумал, то он подумает, да вот только его ответ тут не поменяется, и снова коротко усмехнувшись, Теодор нахмуривается почти сразу же, словно возвращаясь в более привычное свое состояние:
— Я понимаю, что происходящее усложняется буквально на глазах, но я повторюсь — я не из тех, кто на ходу переобувается, — рассуждая, параллельно закуривает во второй раз и смотрит на Хьюго, — Другое дело если ты сам сомневаешься, не скажется ли мое отсутствие опыта диверсионной деятельности. Хотя я могу сказать так — если опустить факт того что я могу компенсировать нехватку у тебя магических навыков и наоборот — а там хрен знает что будет полезно, даже при условии если что-то пойдет не так, если у них там не установлены пространственные блокаторы или что-то в этом духе, я в любой момент смогу перенести нас куда подальше. Там, конечно, снова придется побегать, заметая следы телепортации, но это уже неплохо так повышает наши шансы не быть пущенными в расход прямо там на объекте.

[dice;9]

/притягивает Соната к себе и уверенно целует без лишних предисловий/

8