Хина сконфуженно улыбается, когда ответом на ее слова становится смех. Она тут же теряется, не понимая, как выстраивать диалог дальше: кажется, что она, придерживаясь норм приличия, вместо того, чтобы завоевать крупицы уважения мужчины, просто подняла себя на смех.
- Я рада, что смогла Вас развеселить, - ее голос звучит ровно, смущенная улыбка исчезает с губ. Девушка не хочет показывать, что реакция антиквара ее больно уколола, но следующие слова слетают с языка неконтролируемо и эмоционально: - Но знаете, в моем маленьком аристократичном мире время и впрямь драгоценный ресурс. Оно измеряется не часами, нет. Упущенными возможностями. Его выжимают до последней капли - как цитрус, как и самих людей, пока от них не остается одна лишь оболочка. Его всегда мало, и оттого оно расписано до мелочей. Если в Вашей жизни все иначе, я могу лишь порадоваться и позавидовать белой завистью, - она нарочито небрежно поправляет прядь волос изящным движением пальцев. Осознав, что, возможно, позволила себе сболтнуть лишнего, она поспешно добавляет без прежней бравады в голосе: - Прошу меня простить, если вдруг эти слова Вас задели. Я увлеклась.
Меланхоличные мысли врываются в ее голову стайкой назойливых щебечущих птиц. Она думает о своей жизни, искусственно подсвеченной и окрашенной в сочные цвета, о листах с расписанием, которые мама впихивает ей в руки каждое утро, о многочасовых съемках. Затвор камеры для нее подобен тиканью часов в этой лавке: он отмеряет ее время так же, как и этот предмет интерьера, совершенно, казалось бы, бесполезный для того, в чьем распоряжении едва ли не вечность.
Пренебрежение к утекающим минутам читается лаже в жестах Лумиуса: в том, как поднимается с места, как тянет руку к трости, как растягивает в улыбке губы. Хина наблюдает с завистью за ним, не-человеком, как и она сама, которому, в отличие от нее, некуда спешить. Который построил свою жизнь вокруг того, что близко его сердцу, а не проживает ее по предрешенному сценарию. Быть может, если бы она отринула все, что знает, и позволила себе стать самой собой, и для нее время потекло бы иначе, без скованностей и сожалений?
Продолжая наблюдать за действиями антиквара, кицунэ все так же утопает в навязчивых мыслях, которые так упорно вцепляются в нее, что тревожная дрожь проносится по телу. Из размышлений ее вытаскивает лишь голос мужчины. Вежливый тон граничит с усмешкой, отсылая вновь к ее вежливому комментарию, или, возможно, это лишь кажется ее уязвленной душе.
- Вы играете словами, точно умелый сказочник. А я в этой сказке - принцесса, которою предостерегают не ходить в темный лес? Тогда по всем канонам сказаний я просто обязана пропустить предостережение мимо ушей, - отзывается Хина перед тем, как Лумиус скрывается среди стеллажей. Ее последние слова слышат только древние стены.
"Ну и дела... Мама бы ахнула от такой бестактности - бросить клиента одного", - проносится в голове тихая мысль. И тут же, следом за ней, устремляются другие: ты - не мама. Будь она здесь, с ней бы Лумиус, пожалуй, повел себя иначе. Но для чего кривляться и исполнять реверансы ради младшей Инарико?
Хина непроизвольно сжимает книгу, оставленную ей Лумиусом. В помещении воцаряется тишина, нарушаемая лишь настырными часами. Тут же становится еще более неловко и неуютно; от того, как быстро шаги мужчины затихают в отдалении, мурашки пробегаются по позвоночнику. Не желая напряженно ждать, кицунэ встает, оставив сборник бесценных знаний на кресле, поправляет платье и делает первый шаг вглубь лабиринта артефактов. Предупреждение Лумиуса тут же всплывает в памяти, поэтому перед тем, как свернуть за первый преграждающий путь стеллаж, Хина вытягивает ладонь и, сосредоточившись, создает иллюзорный золотистый клубок, точно сотканный из света ламп и слегка подрагивающий, - ее магия всегда нестабильна в эмоциональных ситуациях. Она слегка раскручивает его, и свободный конец застывает в воздухе, как якорь. Теперь она сможет вернуться благодаря своей иллюзии, если лавка и правда окажется куда больше, чем позволяет вообразить обозримая с порога часть.
Вскоре стихают и часы. Стук собственных каблуков ритмично, монотонно успокаивает слух. Лисий нюх ловит запах истории: чернила и пыль, кожа и парафин. За новым стеллажом букет меняется, становится более древесным и терпким. Хина усмехается, понимая, что опирается в поисках скорее на нюх, чем на собственное зрение, хотя и глазам есть чему подивиться в таком волшебном месте.
"Интересно... Сколь многие вещи здесь видели смерть своих владельцев?" - спрашивает девушка сама себя. Этот вопрос не пугает ее - скорее будоражит количеством историй, не менее ценных, чем сами предметы, которые сокрыты за обозримым. Должно быть, в этом и заключается истинное богатство Лумиуса?
Стеллаж с фотоаппаратами она так же, как и все остальное, сперва чувствует, и только потом упирается в него взглядом. Нос щекочет химическая горечь проявителя, слишком резкая и очевидная, а за ее плотным шлейфом нащупывается что-то живое. Хина вытягивает руку, цепляясь за это чувство, точно этот жест позволит ей соприкоснуться с рукой того, кто держал один из фотоаппаратов в своих ладонях. Ее сердце учащает бег от волнения вперемешку с предвкушением, и тяжелые мысли улетучиваются вмиг.
Ее внимание притягивает один из фотоаппаратов - бронзовый, матово поблескивающий в здешнем освещении. Точно зачарованная, Хина тянется к нему, крепко цепляется пальцами и подносит к глазам, вглядываясь в объектив. Линза отражает не привычную Хину Инарико, сдержанную аристократку, а живую девушку с горящими от предвкушения глазами. Обрадовавшись столь примечательной находке, кицунэ теряет концентрацию, и тянущаяся за ней нить начинает рябить, - а вскоре и совсем исчезает, безвозвратно рассеиваясь.
Хина прижимает камеру к груди. Внутри у нее холодеет: словно загипнотизированная, она шла сюда, полагаясь на помощь магии, и теперь... Что теперь?
- Мистер Найт? - дрожащим голосом, почти шепотом, она взывает в пустоту лабиринта стеллажей. А затем зовет снова, уже громче, в надежде услышать в ответ знакомый голос.
- Я рада, что смогла Вас развеселить, - ее голос звучит ровно, смущенная улыбка исчезает с губ. Девушка не хочет показывать, что реакция антиквара ее больно уколола, но следующие слова слетают с языка неконтролируемо и эмоционально: - Но знаете, в моем маленьком аристократичном мире время и впрямь драгоценный ресурс. Оно измеряется не часами, нет. Упущенными возможностями. Его выжимают до последней капли - как цитрус, как и самих людей, пока от них не остается одна лишь оболочка. Его всегда мало, и оттого оно расписано до мелочей. Если в Вашей жизни все иначе, я могу лишь порадоваться и позавидовать белой завистью, - она нарочито небрежно поправляет прядь волос изящным движением пальцев. Осознав, что, возможно, позволила себе сболтнуть лишнего, она поспешно добавляет без прежней бравады в голосе: - Прошу меня простить, если вдруг эти слова Вас задели. Я увлеклась.
Меланхоличные мысли врываются в ее голову стайкой назойливых щебечущих птиц. Она думает о своей жизни, искусственно подсвеченной и окрашенной в сочные цвета, о листах с расписанием, которые мама впихивает ей в руки каждое утро, о многочасовых съемках. Затвор камеры для нее подобен тиканью часов в этой лавке: он отмеряет ее время так же, как и этот предмет интерьера, совершенно, казалось бы, бесполезный для того, в чьем распоряжении едва ли не вечность.
Пренебрежение к утекающим минутам читается лаже в жестах Лумиуса: в том, как поднимается с места, как тянет руку к трости, как растягивает в улыбке губы. Хина наблюдает с завистью за ним, не-человеком, как и она сама, которому, в отличие от нее, некуда спешить. Который построил свою жизнь вокруг того, что близко его сердцу, а не проживает ее по предрешенному сценарию. Быть может, если бы она отринула все, что знает, и позволила себе стать самой собой, и для нее время потекло бы иначе, без скованностей и сожалений?
Продолжая наблюдать за действиями антиквара, кицунэ все так же утопает в навязчивых мыслях, которые так упорно вцепляются в нее, что тревожная дрожь проносится по телу. Из размышлений ее вытаскивает лишь голос мужчины. Вежливый тон граничит с усмешкой, отсылая вновь к ее вежливому комментарию, или, возможно, это лишь кажется ее уязвленной душе.
- Вы играете словами, точно умелый сказочник. А я в этой сказке - принцесса, которою предостерегают не ходить в темный лес? Тогда по всем канонам сказаний я просто обязана пропустить предостережение мимо ушей, - отзывается Хина перед тем, как Лумиус скрывается среди стеллажей. Ее последние слова слышат только древние стены.
"Ну и дела... Мама бы ахнула от такой бестактности - бросить клиента одного", - проносится в голове тихая мысль. И тут же, следом за ней, устремляются другие: ты - не мама. Будь она здесь, с ней бы Лумиус, пожалуй, повел себя иначе. Но для чего кривляться и исполнять реверансы ради младшей Инарико?
Хина непроизвольно сжимает книгу, оставленную ей Лумиусом. В помещении воцаряется тишина, нарушаемая лишь настырными часами. Тут же становится еще более неловко и неуютно; от того, как быстро шаги мужчины затихают в отдалении, мурашки пробегаются по позвоночнику. Не желая напряженно ждать, кицунэ встает, оставив сборник бесценных знаний на кресле, поправляет платье и делает первый шаг вглубь лабиринта артефактов. Предупреждение Лумиуса тут же всплывает в памяти, поэтому перед тем, как свернуть за первый преграждающий путь стеллаж, Хина вытягивает ладонь и, сосредоточившись, создает иллюзорный золотистый клубок, точно сотканный из света ламп и слегка подрагивающий, - ее магия всегда нестабильна в эмоциональных ситуациях. Она слегка раскручивает его, и свободный конец застывает в воздухе, как якорь. Теперь она сможет вернуться благодаря своей иллюзии, если лавка и правда окажется куда больше, чем позволяет вообразить обозримая с порога часть.
Вскоре стихают и часы. Стук собственных каблуков ритмично, монотонно успокаивает слух. Лисий нюх ловит запах истории: чернила и пыль, кожа и парафин. За новым стеллажом букет меняется, становится более древесным и терпким. Хина усмехается, понимая, что опирается в поисках скорее на нюх, чем на собственное зрение, хотя и глазам есть чему подивиться в таком волшебном месте.
"Интересно... Сколь многие вещи здесь видели смерть своих владельцев?" - спрашивает девушка сама себя. Этот вопрос не пугает ее - скорее будоражит количеством историй, не менее ценных, чем сами предметы, которые сокрыты за обозримым. Должно быть, в этом и заключается истинное богатство Лумиуса?
Стеллаж с фотоаппаратами она так же, как и все остальное, сперва чувствует, и только потом упирается в него взглядом. Нос щекочет химическая горечь проявителя, слишком резкая и очевидная, а за ее плотным шлейфом нащупывается что-то живое. Хина вытягивает руку, цепляясь за это чувство, точно этот жест позволит ей соприкоснуться с рукой того, кто держал один из фотоаппаратов в своих ладонях. Ее сердце учащает бег от волнения вперемешку с предвкушением, и тяжелые мысли улетучиваются вмиг.
Ее внимание притягивает один из фотоаппаратов - бронзовый, матово поблескивающий в здешнем освещении. Точно зачарованная, Хина тянется к нему, крепко цепляется пальцами и подносит к глазам, вглядываясь в объектив. Линза отражает не привычную Хину Инарико, сдержанную аристократку, а живую девушку с горящими от предвкушения глазами. Обрадовавшись столь примечательной находке, кицунэ теряет концентрацию, и тянущаяся за ней нить начинает рябить, - а вскоре и совсем исчезает, безвозвратно рассеиваясь.
Хина прижимает камеру к груди. Внутри у нее холодеет: словно загипнотизированная, она шла сюда, полагаясь на помощь магии, и теперь... Что теперь?
- Мистер Найт? - дрожащим голосом, почти шепотом, она взывает в пустоту лабиринта стеллажей. А затем зовет снова, уже громче, в надежде услышать в ответ знакомый голос.
