Аркхейм

Добрый день. Покидаю ролевую, все равно уже давно храню молчание. Хочу сказать спасибо Лире за возможность поиграть в данном сеттинге и за толчок к созданию Рэя, который слишком сильно мне полюбился.

Рэю даже думать не хочется о других планетах и городах. Его почти смущает мысль о том, что его мир, прекрасный, простой и понятный мир, оказался таким незначительным по сравнению со всем тем, что знает Лира. Он кажется крошечным в рамках необъятности, о которой говорит белокурая девушка: кровь будоражит одно лишь упоминание других планет и городов. Несмотря на ужас, связанный с погружением в неизвестность, музыкант ловит себя на том, что ему любопытно.

Он чувствует, что хотел бы узнать, что может предложить ему эта планета и другие, наверняка настолько отличающиеся от нее, что невозможно воображением ограниченного человеческого мозга предположить и тысячную часть тех чудес, что ждут за пределами Лиреи. Интересно, похожи ли далекие города на то, что Рэй видел в футуристичных фильмах, вещавших о фантастичном будущем или запредельном, сокрытом за светом звезд и пугающей чернотой обозримого космоса настоящем? Тем не менее, эта искорка живого любопытства меркнет, едва вспыхнув, за толщей потерянности и напряжения, за бессилием и сопутствующим нежеланием предпринимать хоть что-то. Поэтому интерес схлопывается, затухает, и от эмоции остается лишь первоначальное смущение, почти стыд за те места, откуда он родом.

Он вздыхает, чувствуя, что устал, словно после изнурительного рабочего дня. Слова Лиры слушает с вымученной улыбкой, удивляясь тому, насколько просто она принимает не только его присутствие, заботливо предоставляя средства для существования и социальной акклиматизации, но и его чувства. От заботы, которой девушка так старательно его окружает, от погруженности в проблемы незнакомца веет чем-то нездоровым. Тем не менее, говорить об этом не хочется. Эмпатия Лиры бальзамом ложится поверх его воспаленных чувств и если не блокирует негатив, то, как минимум, остужает. Рэю почти не кажется после ее слов, будто почва из-под ног ушла безвозвратно.

- Спасибо, – говорит он совершенно просто, не пытаясь играть в учтивость. Он действительно чувствует свою важность, парадоксальную, такую нужную сейчас. – Я не знаю, что именно заставило тебя протянуть мне руку помощи. Тебе привычно заботиться об убогих, раз ты целительница, или мне просто повезло? - музыкант усмехается, не упуская даже сейчас возможность подколоть Лиру. Он, само собой, заметил, что Лира до сих пор смотрит в его сторону осторожно, стараясь не касаться взглядом обнаженных участков тела. – В любом случае я тебе благодарен. Не знаю, что бы я делал без твоей помощи.

Действительно, Рэю даже думать не хочется о том, что могло бы с ним случиться при менее неблагоприятном исходе. Живущие столетие или несколько столетий, со сверхчеловеческими способностями или нет, люди всегда остаются людьми. И таких, как Лира, среди них не придется считать долго. Зато мерзавцев, которые использовали бы молодого человека в своих целях, вынуждая работать до потери сознания или, еще лучше, вынудили бы торговать собой, в любом мире отыщется немало.

- Я скоро вернусь. Надеюсь, в душе меня не ждут магические сюрпризы или неведомые технологии? Не хотелось бы вынуждать тебя бежать на мой зов, - и снова очередная шутка на грани флирта, что вырывается практически машинально. Рэй забирает полотенце из рук Лиры аккуратно, хмыкает в ответ на ее «заняться чем хочешь». – Чем угодно? Ну, тогда мне уже не терпится. Я постараюсь не задерживаться.

Уже в ванной комнате он стягивает с себя остатки одежды, швыряет ее куда-то в угол и предстает перед зеркалом полностью обнаженным. Несмотря на то, что Рэй видит свое отражение изо дня в день, ему кажется в эту секунду, точно только теперь, вдали от дома, от всех привычных понятий о жизни, он действительно себя видит. Ладонь ложится на прохладное стекло, скользит вдоль силуэта в зеркале, вдоль выпирающих ребер. Взгляд натыкается на ответный взгляд, лихорадочный, масляно-блестящий, совершенно загнанный. Взгляд слабого, потерянного человека.

Ему хочется отстраниться, точно «зазеркальный» Рэй может заразить его всем тем, что делает его жалким. До тошноты не хочется верить, что это и есть он сам. Он отступает на пару шагов назад, но так и не находит в себе силы оторвать взгляд. Смотрит до тех пор, пока плечи не начинают дрожать.

Это и есть я. Это то, кем я стал, пора признать.

Осознание накрывает внезапно и беспощадно: он ненавидел себя годами. Презирал, а потому изводил и мучил, затуманивая разум различными веществами. Тело ответило ему: невиданной прежде худобой, бледностью, почти серостью кожи, синяками под глазами, подчеркивающими усталый взгляд. Дрожью в конечностях и ломкостью ногтей, потерявшими свой естественный блеск волосами. Рэй закрывает лицо ладонями, давит на глазные яблоки под веками, пока не становится больно, не желая больше смотреть на то, каким он стал. Образ не исчезает. Тупая боль в грудной клетке, тревожная и плотная, разрастается, как опухоль. Через несколько мгновений она превращается в ярость.

Его кулак с силой врезается в кафель, нарушая тишину Лириной обители. Резкая вспышка боли выжигает скопившееся напряжение, смывает ее пульсирующим потоком, неся Рэю чувство освобождения. Он бьет снова, наказывая себя за дни слабости, а затем в третий раз, уже слабее, чтобы закрепить эффект от акта агрессии. Костяшки, содранные в кровь, приятно саднят, а сама кисть наливается тяжестью. Сердце гулко мечется в груди. Музыкант вскидывает голову и смотрит на себя опять, в упор, с вызовом. Человек в отражении отвечает ему прямым и решительным взглядом. И впервые за долгие годы в этом взгляде есть что-то, кроме глубокого отвращения к себе.
 
Чувствуя себя несколько лучше, чем пару минут назад, музыкант бодро, насколько позволяет его состояние, перемахивает через край ванны и проворачивает рычаг. Струи воды обрушиваются на него сверху жгучим дождем. Горячие и интенсивные, они смывают добрую часть усталости, запах пота и, кажется, рвоты, и вместе с ними – отвратительное послевкусие дня накануне пробуждения в лирейском лесу. Он моет волосы тщательно, почти яростно, трет кожу так, точно пытается стереть вместе с тем жизнь, оставленную позади, сбросить старую оболочку. Очнуться обновленным в новом для него мире, чтобы он принял его, чужака, за своего.

Закончив водные процедуры, Рэй оборачивает полотенце вокруг бедер (такой расклад может ожидаемо смутить Лиру, но тошнота подступает от одной мысли о прикосновении старой одежды с чистой кожей). Напоследок, покидая комнату, он вновь смотрит на отражение, но больше ничего не может разглядеть по ту сторону запотевшего стекла.

От прохлады коридора у него проступают мурашки. Лиру он находит там же, на кухне, и первым делом хочет попросить у нее чего-то согревающего, но тушуется, замечая по одному ее взгляду, что ей были слышны звуки ударов. Оправдания, придуманные на ходу, звучат неубедительно:

- Я поскользнулся и ударился. Извини, не придумал, чем убрать след крови с кафеля. Ты можешь дать мне тряпку или... Не знаю, что угодно, чтобы тебе не пришлось самой разбираться? - он прячет за спину руку, понимая, что содранные костяшки станут прямым свидетельством его лжи. Поскользнувшись, по случайности не врезаешься кулаком аккурат в стену. Он добавляет для убедительности: - Все в порядке, - и тут же, пытаясь перевести тему: - Ты говорила, кажется, что дашь мне что-то из одежды?

Телефон ложится в его руку, и почему-то с этим маленьким жестом абсолютного доверия на сердце становится чуточку легче. Теперь Рэй видит абсолютно ясно: она его, она опять доверяет ему свою глупую душу, и тяжесть девайса на ладони ощущается как обещание. Очередная клятва по требованию, выпрошенная без унижения. Он знает, что разбитая и растоптанная Лира – слабый, ведомый человек, которого без усилия можно подчинить своей воле, и не брезгует воспользоваться подвернувшимся шансом. Для их общего блага, разумеется. Ему так будет спокойнее. Ей, он уверен, так будет легче.

Телефон прячется в заднем кармане, переведенный предварительно в беззвучный режим.

Лира сама просится к нему в объятия снова, и Рэй милостиво протягивает к ней руки. Успокаивает, нашептывает что-то теплое и бессвязное так искренне, точно не он обжигал девушку холодом слов считанные минуты назад. Это был другой Рэй: обиженный, растоптанный ощущением слабости и ненужности. Нет никакого смысла продолжать играть эту грубую роль, если маленькая вселенная эона вновь вращается вокруг него. Он не против светить ей, не против стать солнцем-божеством, если она с робостью и обожанием верующей язычницы принесет всю себя ему в жертву. Он отлично справится с бременем идола, как справлялся месяцы назад, до появления в ее жизни абсурдного недоразумения – любви.

Он нежно целует ее в щеку, согревает лучами своего тепла. В груди зарождается навязчивое желание свернуть шею тому, из-за кого она так убивалась: Рэй не знает, за боль ли, причиненную Лире, или за то, что вот так вот просто отнял ее у него. Наверное, причина и не важна, покуда жестокие мысли воплощаются лишь в его больных фантазиях.

Лира просит лечь спать вместе: кажется, они уже целую вечность не засыпали рядом, и мысль о том, чтобы делить с ней постель теперь, кажется слишком странной. Он сам сказал ей, что в комнате обоим хватит места, разумеется, но так нелепо укладывать ее на те же простыни, на которых совсем недавно засыпала другая девушка. Интересно, подушка сохранила аромат ее шампуня? Почувствует ли Лира себя так же паршиво, как чувствовал он, когда ощутит запах чужого тела, засыпая у музыканта под боком?

Возможно, ему лишь хочется в это верить, но Рэй думает, что она будет представлять. Думать своей светлой головой, скрывающей недопустимо много порочных воспоминаний, о том, чем именно он занимался в этой постели, возможно, буквально прошлой ночью. К ее горлу подступит ком? Ей станет неприятно и неуютно? Спросит ли она хоть что-то?

Он сам ни за что не уснул бы под одеялом, которое касалось тела ее горе-бойфренда. Эту мысль не хочется развивать: за ней кроется что-то неправильное, странное. Тайная причина, по которой ему настолько не все равно на всю сложившуюся ситуацию.

- Конечно. Не стану же я стелить тебе на полу, - отзывается почти бездумно. Лира кусает его в плечо, кусает сильно: так, наверное, стискивают челюсти, борясь с желанием заплакать. Он принимает этот след, ничего не говоря, и крепко сжимает Лирину ладонь. - Только дай мне сначала сменить постельное белье. Я давно его не менял, мне не так принципиально, насколько свежи простыни подо мной, но для тебя позволь это сделать.

Он преподносит желание сгладить возможную неловкость актом заботы: наверное, справляться с еще одним приступом эмоций девушки ему сегодня просто не хватит сил. Часть него хочет позлорадствовать, увидеть ее лицо в момент, когда она поймет, что место рядом с ним не принадлежит ей, другая же часть говорит, что они оба и без того сильно настрадались сегодня, чтобы нырять в очередной бессмысленный диалог, в котором примутся разъяснять друг дружке и без того известные собеседнику чувства лишь для того, чтобы, озвучив, заставить прочувствовать крепко-накрепко.

- Можешь пока что немного здесь прибраться? Достали эти пивные банки и прочий хлам, - он бы и сам прекрасно управился с этим, но не хочет, чтобы Лира наблюдала за тем, как он избавляется от последствий своих бурных ночей.

Оставив девушку на кухне, Рэй уходит в комнату и первым делом открывает окно, чтобы проветрить помещение: даже здесь, в общей духоте, стоит едва уловимый запах табака. Стягивает с кровати простынь, чертыхается, возясь с пододеяльником, обновляет наволочки, облачая постель в угольно-серое белье. Старое сгребает в охапку и относит к стиральной машине, тут же запускает стирку.

- Ложись без меня, хорошо? Я быстро залечу в душ и подойду.

Уже стоя под струями воды, он смеется с легкой ноткой безумия: наверное, это неправильно, нездорово, - то, что происходит между ними. Нельзя клясть, чтобы потом утешать. Нельзя гнать, чтобы буднично, точно вы какая-нибудь живущая вместе парочка, сообщать, что хочешь смыть с себя всю грязь уходящего дня, прежде чем уснуть вместе. Давай, еще обними ее. В охапку сгреби и усни, сопя тепло ей в макушку, как последний идиот.

Он бы мог. Наверное, и впрямь самый настоящий дурак. Лира, впрочем, и того хуже.

Рэй возвращается в комнату посвежевшим: от него больше не пахнет сигаретами и пивом. Влажные волосы, мягкие штаны на резинке и футболка, ненужная совершенно, но натянутая для Лириного комфорта: он хорошо помнит, как ее смущает его тело. Становится тошно от собственной заботливости, даже неосознанной. Может, стянуть с себя ткань и швырнуть в угол демонстративно, чтобы она тут же начала воображать, как он станет приставать к ней, едва нырнув под одеяло?

Футболка остается нетронутой. Парень гасит свет и осторожно ложится рядом с Лирой, которая уже успела устроиться на своей стороне. Он молчит, натягивая на себя одеяло и думая о том, как, наверное, тяжело и вместе с тем неизбежно для нее было прийти сегодня к нему. Вспоминает, как она схватила нож, всем видом крича: смотри, смотри же на меня. Смотри так, будто тебе не все равно, а затем, не мешкая, докажи мне это.

Он смотрит. Сейчас, когда Лира лежит в паре десятков сантиметров от него, рукой обняв полушку под аккуратной головой, ему сложно не смотреть вновь: ее волосы, отражающие лунный свет и точно подсвеченные этим светом, с картинной небрежностью рассыпались по подушке. Худое плечо, почти обнаженное, не укрыто одеялом. Он видит ее, близкую, незащищенную, снова ему доверившуюся, и не может отвести взгляд, запоминая зачем-то накрепко ее черты.

Лира кажется ему совсем юной сейчас, и Рэю не верится, что она и старше, и сильнее него. Жалкая, слабая мысль врывается в его мысли: хочется ее защитить, укрыть от несправедливого мира. От боли, которую ей причинили. От боли, которую ей причиняет он. И эти мысли, кажется, уже совсем за гранью, это слишком: от возникшего желания хочется бежать вполовину так же сильно, как сильно хочется протянуть руку и коснуться красивого (что?) плеча, скользнуть ладонью вверх, к шее (остановись), невесомо дотронуться до щеки (прекрати думать об этом).

Он жмурится, повторяя мысленно: прекрати, прекрати, прекрати... Быть может, слишком искажено его измученное ссорой и помутненное пивом сознание? Возможно ли, что именно поэтому его воспаленный разум сейчас полнится столь безумными идеями? Рэй убеждает себя, что дело действительно в этом. Он даже думает, что, быть может, наваждение пройдет, чувства схлопнутся, стоит ему действительно коснуться Лиры. Верит в эту теорию ровно три секунды, - а потом его ладонь мягко ложится на шею Лиры.

Каждый раз поражает, насколько у нее теплая кожа. Рэй ощущает биение сердца Лиры под твоей ладонью, смотрит потерянно в ее широко распахнутые глаза и думает лишь о том, что ему страшно. Эти руки, это тело, это глупое тепло в груди от того, что она рядом, - всё это не он. Не может быть им. Иначе встает вопрос: кто из них в действительности в чужой власти?

Он не хочет знать ответ. Он хочет лишь ощущать то тепло, что согревает его ладонь, всем телом.

- Лира, - он дрожит, - пообещай, что больше меня не оставишь, - притягивает ее к себе, прижимает крепко. Это совсем не те объятия, что были на кухне: они сильно ближе, Рэй чувствует это. Чувствует ее запах, ее тепло, пока ладонь скользит вдоль изгибов тела. Без пошлости, без намека на что-то неуместное. Он просто вспоминает ее, впитывает. И позволяет чему-то, похожему на недопустимый вид привязанности, неторопливо расправлять крылья у него в груди.

Рэй все еще обнимает Лиру, когда она начинает говорить, выталкивая слова из себя поспешно, точно чем быстрее она выпустит их в мир, чем раньше они резанут слух Рэя отчаянной, безмерной болью своей сути, тем быстрее их обоих отпустит. Это не срабатывает, разумеется, и руки лишь крепче обвивают хрупкое тело, а сердце на пару мгновений будто сжимает в тиски.

Это так неправильно. Это так неописуемо противоестественно: каждое извинение, каждая попытка объясниться, оправдаться как будто за то, что была недостаточно хороша.

Он хочет сказать, что она прекрасна, заверить, что ее тело – гребаное произведения искусства, такого же чистого и идеального, как и всё, что создают ее руки. Хочет расцеловать ее крохотные ладони, ткнуться носом в висок, прижаться щекой и зажмуриться крепко. Не отпускать, не отпускать, никогда не отпускать из безопасного теплого кокона. Она должна понять, должна почувствовать, что желать защитить ее – намного значимее, чем просто ее желать. В этом сокрыто куда больше искренности и глубины, чем в бешеном пульсе и мурашках от девичьих прикосновений.

Он ничего не говорит. Ничего не делает, потому что каждое последующее слово Лиры входит гвоздями под кожу, и получается лишь зубы стиснуть да на чужом предплечье крепче сомкнуть пальцы. Очевидные вещи слегают с девичьих губ, вскрываются, как некачественно зашитые раны, и кровоточат правдой, и Рэю кажется, что он сам тоже кровоточит.

Почему ты так себя не ценишь?

Рэй знал, разумеется, что за ее покорностью должна была скрываться горькая правда, систематичная, превращающая в руины прежнее здоровое знание о том, кто она такая. Смешавшая с грязью самооценку Лиры; не просто на осколки разбившая, но превратившая в песок ее личность. Тем не менее, слышать, как она произносит это вслух, оказывается слишком тяжелым. И ему бы усмехнуться да сказать «мы похожи», но жгучая правда оцепенением заливает мышцы. Плещется раскаленной горечью в глотке. Режет глаза, в конце концов, солью участия.

Можно я прижму тебя к себе еще крепче, точно эта демонстрация острой нужды в тебе, не подкрепленная животными инстинктами, может что-то изменить? Можно я зацелую с равными по силе страстью и целомудрием твои хрупкие плечи, на которые так несправедливо легла подобная ноша?

  Можно я спасу тебя?
    Может, тогда и ты сможешь спасти меня?

- Я не хочу брать, не спрашивая, - шепчет Лире на ухо. Отстраняется, проводит ладонью нежно по щеке, убирает влажные от слез белоснежные волосы с лица. – Я хочу давать. И принимать то, что ты хочешь дать мне. Разница оттенков, понимаешь? Это как вырвать у тебя из руки предмет вместо того, чтобы уважительно раскрыть ладонь и принять то, что ты по собственной воле туда вложишь.

Слышит ли она его? Чувствует ли за слоем страданий, как резонирует в музыканте все в ответ на ее честность? Ему так хочется протянуть к ней ладони, раскрытые, и не бояться, что она не решится вложить туда свои. Хочется провести большими пальцами нежно по коже чужих рук, а затем – поцеловать без какого-либо подтекста каждый из пальцев, что зарывались покорно в его волосы несколькими минутами ранее и сминали футболку на его спине просто потому что Лира знала: ему этого хотелось.

Прости, что позволил так просто свести себя с ума.

Когда девушка порывается уйти в ванную, Рэй читает ее слишком быстро (сам поражается тому, как мгновенно понимает, с какой целью она туда рвется). Едва Лира встает с кровати, тихим, мертвым голосом оповещая о своем намерении, он кидается за ней и смыкает пальцы на запястье. Хватает ее лишь на мгновение: останавливает, но не держит. Не лишает ее свободы действий.

- Постой, пожалуйста, - заглянуть в глаза, все так же блестящие стоящими в них слезами. Покачать головой яростно, точно отгоняя роящиеся в голове картинки с Лирой, причиняющей себе намеренно физическую боль: он знает, она могла бы. Знает, что должен сказать ей сотню раз сотню слов, сочащихся теплой привязанностью, чтобы она начала робко примерять их на себя одно за другим. Сейчас – рано, но это не значит, что он станет молчать. – Я очень прошу тебя меня услышать. Я не злюсь, понимаешь? Я говорил, что твое поведение жестоко, но это было сказано на эмоциях. Вернемся к кровати и поговорим, хорошо? - и ее лицо меняется вновь, а на нем - покорность тряпичной куклы. Что-то в последних словах Рэя вновь блокирует её, и этот вид идущего на плаху осужденного отзывается в музыканте почти раздражением, почти злобой. Она думает, что он хочет закончить начатое? - Только поговорим, больше ничего. Я хочу тебя услышать. И ты в безопасности здесь, - и всегда будешь. Это твой дом, и я не позволю ему стать местом, на порог которого ты станешь ступать со страхом.

Постараюсь, по крайней мере.

Рэй знает, что он не хороший человек. Он не умеет заботиться так, чтобы постоянно, чтобы нужность человека показывать день за днем, ведь на пути, по которому он идет, для другого человека нет и не может быть места. Он шел по головам раньше, пойдет при необходимости и теперь, и, казалось бы, ранимая белокурая девчонка, которую он случайно по дороге вытолкнет на проезжую часть с обочины - банальный сопутствующий ущерб, на который стоит закрыть глаза. Но почему, почему так тяжело видеть, как она страдает из-за старых ран, его действиями вскрытых вновь?

Он усаживает Лиру на кровать и садится рядом. Ее растрепанная голова тут же понуро ложится на его плечо. Рэй поворачивает голову, и их лица оказываются близко-близко. Теплая ладонь осторожно, без какого-либо подтекста ложится на ее щеку, большой палец мягко скользит по тонкой коже, убирая оставшуюся после слез влагу. Бесполезный жест, казалось бы, если каждое действие приходится ударом в Лирино сердце, и расплакаться снова для нее - вопрос времени, кажется. И всё равно ему хочется быть теплым и заботливым хотя бы в этот момент.

- То, о чем ты говоришь, – это ведь не про ценность. Если в моей жизни появляется что-то или кто-то ценный, я готов в это вкладываться: эмоционально, материально, словами и действиями. Тебе нужно гнать от себя тех, кто берет и берет, не заботясь о том, какой это оставит на тебе отпечаток, - Рэй немного отстраняется: полушепот почти в чужие губы кажется сейчас неуместным. Он хочет ясно смотреть в ее глаза. И взять мягко ее руки в свои, почти невесомо поглаживая.  Чуть-чуть сдавить неконтролируемо, эмоционально, точно все внутри свело на миг: как раз на Лириных словах про удовольствие от насилия. – Ты научила себя думать, что тебе это приятно, потому что осознать хотя бы на короткий промежуток времени, насколько отвратительные вещи происходят с тобой регулярно – все равно что добровольно подписать остаткам своего здравомыслия приговор? Я понимаю. То, что случилось со мной, не было систематичным, и все же это стало началом конца того Рэя, которым я хотел себя видеть. Я последний, перед кем тебе стоит извиняться. Я ни в чем тебя не виню, но очень надеюсь, что ты научишься ценить себя. Шаг за шагом, день за днем. Это сложно, знаю, но давай хотя бы попробуем? – Рэй не дает обещаний, не готовый полноценно перекинуть через плечо груз чужой травмы, но, тем не менее, он говорит «попробуем», - и дает тем самым услышать в этих словах завуалированное «я рядом». 

От человека в рубашке исходит та уверенность, что присуща, как правило, богатым и беспечным: Рэй чувствует это ровно в момент, когда тот представляется резко и в лоб. Молодой человек знает, что получит желаемое и без любезностей, - а если не получит, то, разумеется, пойдет и возьмет это в другом месте. У таких, как он, всегда есть такая возможность. И всегда есть время, самый ценный из ресурсов, который так удобно экономить, спуская на это деньги, чтобы время за тебя тратили другие, отстирывая и выглаживая твои рубашки, пока ты выгуливаешь другие, такие же выглаженные и отстиранные, в дешевых барах лишь потому что можешь себе это позволить.

Рэю кажется, что он слишком много думает. Ему кажется, к тому же, что еще чуть-чуть, и у него случится гиперфиксация на белоснежной рубашке, что так идеально сидит на мужчине, представившемся как Май Солариус. Почти так же идеально, как лежат его золотые пряди, мгновением ранее небрежно зачесанные назад. Должно быть, этот плут прекрасно знает, насколько он хорош.

Рэй тоже знает, что хорош, но в его бокале отнюдь не самое дорогое из вин в этом заведении, чего не скажешь о бокале собеседника. 

-  Что делаю? Напиваюсь. Выпивка за счет заведения – моя любимая часть подобных мероприятий, - отзывается Рэй, растягивая губы в улыбке. Жмет протянутую руку, уверенный, что его ответ на вопрос отнюдь не удовлетворил чужое любопытство. Да и не о том этот вопрос был, правда ведь? – Ладно, не смешно, пусть это не совсем и шутка. Честно – не знаю. Застрял в бесконечном цикле низкосортных концертов, хотя, играя, мне вовсе не нужно прыгать выше своей головы, чтобы в разы превзойти любого из когда-либо здесь выступавших, - гитарист усмехается. Его слова могут показаться пустой попыткой профана порисоваться перед первым, кто его заметил, но Рэй отнюдь не профан. И именно поэтому Май его заметил.

И, точно подтверждая выводы Рэя, собеседник хвалит его музыкальный талант следующим же предложением. Парень смеется тут же, слегка откидывая голову назад: право, это почти неинтересно.

- Оставь возможность для лести девушкам, от них слышать это куда приятнее, - отшучивается. Добавляет, впрочем, интригующее, оттого что неясное: - Но знаешь, правда это все. Я видел большие сцены, но не здесь и, кажется, целую вечность назад. И было это дальше, чем я сам могу осознать.

Интересно, может ли собеседник себе представить, что такое безусловная любовь толпы? Когда полные обожания взгляды прикованы к тебе, потному и усталому, растрепанному, нелепому, порой пьяному даже. Когда ты можешь прыгнуть со сцены, не задумываясь, потому что море рук вмиг взметнется вверх в жадном стремлении тебя поймать, коснуться твоего тела. И тебе не нужно быть для этого идеальным, гладко выбритым богатеем, одетым в дорогие шмотки. Хоть юбку на себя напяль - любить будут не меньше. Репутация, пожалуй, даже спасибо скажет.

Рэй знал поп-див, всегда идеальных, но ненавидящих себя очевидно и глубоко. Знал богачей да аристократов, вгонявших себя в рамки норм общения, чтобы бесконечно лизать другим таким же богачам задницы. Знал и тех, у кого вовсе и не было ничего, кроме красивого лица и фигуры, изгибы которой будоражат воображение. Общаясь со всеми этими людьми, он был благодарен себе за карьеру рок-музыканта, что позволяла ему быть шумным, ярким и провокационным. Синяки под глазами и ссадины лишь делали его более очаровательным. Да и с внешностью, чего греха таить, тоже свезло.

Вопрос о помощи музыкант игнорирует намеренно, откладывает для чуть более позднего ответа. Уж очень неприятные мысли закрадываются в его голову при одной только мысли о подобном сотрудничестве. Он горьким опытом научен.

- Рэй Вудсон. Гитарист, вокалист, сонграйтер. А ты кто такой, раз положение позволяет раскидываться щедрыми предложениями даже в посредственных барах? - он мог бы начать себя расхваливать, продавать дальше, как лакомый кусочек. Рассказать, что он и на басу сумеет, и на ударных простые ритмические рисунки сдюжит, ведь довелось всякого опыта набраться. Но вместо этого он лишь буравит Мая взглядом. Такой уж он человек: любое предложение о патронаже вызывает в нем скорее чувство настороженности, чем море благодарности.

Ему хочется заявить тут же, что он сам по себе, что пробьется в люди и без помощи чужого тугого кошелька, да только, увы, ему уже не двадцать. Если не выгорит, не сможет бесконечно начинать с чистого лица. К сожалению, его время стремительно утекает, и это чувствуется еще более отчаянно, когда ты вынужден жить в мире, полном представителей рас-долгожителей.

Но и принять слепо предложенную помощь не получается: Рэй слишком хорошо помнит, чем это некогда оборачивалось.

- Правда, Май, тебя самого как сюда занесло? - улыбаясь, вопрошает музыкант, отпивая из своего бокала. Халява, разумеется, оказывается не самой вкусной, но хотя бы тело расслабляет как надо. - Ты не вписываешься, - "я тоже", звучит горделивое в мыслях. - Да и вообще, ты слышал мою игру, но не знаешь ничего о моем авторском материале. Может, в этом плане я бездарь? А играть чужие песни, быть лишь красивым и техничным транслятором я не хочу, - музыкант смотрит на своего блестящего собеседника, пытаясь прочесть его истинные намерения. Он больше не верит в бескорыстность столь выгодных предложений. - Скажи, чего именно ты хочешь? Какую выгоду ищешь? На каких условиях предлагаешь мне свою помощь? Я не верю в добрых фей-крестных, исполняющих мечты рок-музыкантов.

Напиток в стакане успевает стать теплым и гадким. Хочется выйти из душного помещения и закурить.

Они оба ужасны.

Рэй знает это наверняка, знает абсолютно точно. Пока пальцы путаются в белой паутине волос, а Лира извиняется тихонько, оправдывая и его ядовитые слова, и нанесенный удар, в нем ничего не вздрагивает, не сжимается от чувства вины. Он понимает, что все, что они говорят или делают – нездоровое, неадекватное, общественно порицаемое. В пору отменить их обоих. В пору ставить крест на музыкальной карьере, просочись за стены их квартиры хотя бы даже часть жестоких слов, им произнесенных.


Лира его успокаивает, словно ему, а не ей нужны эти слова, и Рэй крепко целует девушку в макушку, прижимается к ней щекой. Это очень привычный, правильный и теплый для него жест: с идеальным балансом чувственности и целомудрия, с легкой щепоткой собственничества. Лирины слезы делают его футболку влажной и заставляют снова дрожать его ладони: ему снова тяжело смотреть на ее плач теперь, когда волна ярости разбилась о его собственные слова и поступки. Злобы было достаточно на сегодня: пришло время успокоиться и восстановить связь между ними. Укрепить, заново вырастить ее, такую же прочную, как она была до лжи Рэя о девушке, до отношений Лиры, до момента, когда они оба стали скрываться и молчать, неизбежно идя к тому, чтобы взорваться всей силой нездоровых чувств сегодня.

Он отстраняется на каких-нибудь пятнадцать сантиметров. Просто чтобы коснуться дрожащими пальцами щеки и подбородка. Просто чтобы мягко утереть кровь с лица Лиры, что продолжает капать из носа. И попросить этим жестом: прекрати это. Ты же можешь, правда?

- Нет, Лира, я больше не злюсь, - они встречаются взглядами, и музыкант видит полную преданность в глазах напротив. Берет ее маленькую ладошку в свои, держит, улыбаясь успокаивающе. Не в полной мере искренне, но достаточно искусно, чтобы Лира поверила мягкому изгибу губ. Она слишком чувствительна по сути, вдвойне – сейчас, и Рэй, не намереваясь и дальше разыгрывать семейную ссору с летающими по кухне ножами тарелками, старается во благо их общего спокойствия. Пришло время вновь примерить маску эмпатичного, понимающего, всепрощающего друга. Так будет проще, будет лучше для них обоих. – А еще я никуда не денусь. Если хочешь прятаться в моих объятиях – прячься, пока у нас ноги не устанут стоять на одном месте, - музыкант обнимает Лиру снова, и тонкие руки ответно обвивают его, прижимают к себе, замерев на спине.

Он не отвечает, ведь ему ничего не нужно. Только успокоить ее и себя, погрузиться в не напрягающую тишину комнаты, сконцентрировавшись на тепле тела эона. Могущественная долгожительница, обладающая магией, творящая чудеса своими слабыми руками, что слабы лишь на вид, - она так беспомощна в его объятиях. Это еще один обман, о котором они обоюдно договорились без слов: Лира позволяет Рэю чувствовать, будто он сильнее, будто у него есть здесь реальная власть, которую в случае чего он сможет доказать мощью собственного тела. Взамен он предлагает ей поверить, что можно укрыться от мира в его руках, что здесь ее никто не достанет, не тронет, не причинит боль еще большую, чем та, которую неоднократно причинял ей Рэй.

Их маленький уютный кокон - квартира Лиры музыканта. Каждый из них может вернуться сюда зализать раны, - и получит то, чего хотел, в конце концов, даже если сперва придется хлебнуть чужой боли бонусом, преумножая собственную.

Лира дублирует вопрос (хотя, кажется, она задает его отнюдь не второй раз), и что-то в словах, что-то в ее тоне заставляет гадкие мысли начать копошиться в голове Рэя. Он знает, что она говорит именно так не зря: точно проверяет, захочет ли он ею воспользоваться. И, что поразительно, он не исключает вероятность наличия у нее надежд на худший исход. Прекрасный шанс не только угодить парню, но и наказать себя и физически, и морально. Поразительно, насколько стирает все грани такая вероятность, делая невозможным докопаться до правды и понять, кто из них сильнее виноват. 

Насколько же бездонные сосуды они оба, если пьют и пьют друг друга, высасывают капля за каплей, но все никак не иссушат да не насытятся?

Он представляет, что поступился последними из своих принципов.


Не дождешься, изломанная, больная, жестокая девочка. Но если ты так хочешь сделать что-то, не так сложно будет сгенерировать пару вариантов.

- Я все же хочу, чтобы ты сделала кое-что. Независимо от того, как это прозвучит, я прошу тебя поверить: это лишь для твоего блага, - как-то раз, уже давно, он применял подобные формулировки в диалоге с девушкой, с которой пытался сдуру построить отношения. Был окрещен манипулятором да абьюзером, - справедливо, наверное. – Я хочу, чтобы ты отдала мне свой смартфон на время, если планируешь остаться здесь. Со мной.

Он выдерживает паузу, чтобы понаблюдать за ее реакцией. Не ожидает, тем не менее, что последуют бурные возражения. Если она признает его право распоряжаться квартирой, если умоляет остаться, если отчаянно хочет выслужиться, то, пожалуй, не посмеет отказать Рэю в такой маленькой просьбе. К тому же, объяснить он и правда может: неважно, насколько адекватно прозвучат объяснения.

- Он может попытаться связаться с тобой. Если это случится, я не хотел бы, чтобы ему это удалось,- слова так отчаянно сочатся ревностью, что кажется важным не ставить на этом точку: - Сейчас тебе необходим покой. Он сильно ранил тебя, и я считаю важным исключить возможный контакт. Я не позволю ему вновь появиться в твоей жизни и пустить ее под откос, едва ты только начнешь восстанавливаться, - Рэй делает небольшой шаг назад, разрывая контакт тел, и требовательно вытягивает вперед ладонь. - Ты сможешь сделать это для меня? Обещаю, что сообщу, если с тобой попробует связаться кто-то действительно важный.

До неприличного приятно представлять, как он нажимает на "ответить", но лишь с той целью, чтобы послать собеседника к черту.

Атмосфера кажется почти семейной: девушка суетится, как настоящая хозяюшка, накрывает на стол, стараясь будто довести все до идеала: чайные ложки сияют чистотой, все предметы на своих местах. Ни капли джема на скатерти, ни пылинки на лепестках искусственных цветов. Рэй задумчиво касается пальцами белого бутона, скользит подушечками по пластику. Атмосфера домашнего спокойствия – такая же искусственная, как эти цветы. Музыкант поражается тому, как спокойно улыбается, когда Лира отшучивается в ответ на какие-то его слова, как вальяжно располагается на стуле, словно находится у себя дома. Остается только закурить, наполняя комнату едким запахом табачного дыма, - тогда можно закрыть глаза и представить на мгновение, что он находится в собственной квартире. Пьет чай с милой девушкой, возможно, его фанаткой, с которой познакомился случайно в кафе, куда захаживает каждое утро. И позволяет ей сейчас ухаживать за собой в качестве жеста доброй воли.

Когда она откроет рот в следующий раз, она, разумеется, скажет, как сильно ей нравится его музыка. Как глубоко она понимает его страдания по потерянной любви, или муки одиночества, или утрату самого себя... Или, разумеется, скажет, что ему нужно выбрать одежду. Потому что они ни черта не в его квартире. Потому что это он, Рэй, здесь на условиях гостя. И то, что она ухаживает за ним – истинный жест доброй воли.

Все это по-прежнему звучит как сущий бред. Проще гнать от себя как можно дальше эти мысли, проще забыть, кем являешься на самом деле, откреститься от всего, чего достиг. От всех тех лет, что боролся за лучшее место под солнцем. Будет проще начать сначала, если поверить, что не оставил позади время, когда ты являлся кем-то. Был значим. И заслужил свое право больше никогда не сражаться с невзгодами. Будь это все не так, гораздо проще было бы, пожалуй, начинать с чистого листа. О, как бы он хотел и впрямь стать сейчас тем самым чистым, белоснежным листом без помятостей и сальных пятен. Без пролитых чернил, въевшихся в каждую страницу.

Рэй ловит себя на том, что пялит в экран планшета непозволительно долго, сжимая гаджет в руках крепче, чем стоило бы. Он моргает, отгоняет закономерные, но абсолютно не нужные сейчас экзистенциальные мысли, и фокусирует взгляд на одежде, представленной в каталоге. Листает страницу за страницей, благо принцип работы здешней техники пока что интуитивно ему понятен, и спустя короткий промежуток времени нетерпеливо восклицает:

- Что, местные жители действительно одеваются вот так? Черта с два я смогу нацепить на себя что-то подобное. Куда естественнее будет ходить голым, в этом будет больше честности самовыражения, - он ловит нечитаемую реакцию Лиры, быстро соображает, что сейчас и без того раздет по пояс, и смеется от мысли о том, что подобные выпады могут быть расценены серьезно: ей ведь неизвестно, что является нормальным для его культуры. – Я шучу, разумеется. Но вот это и правда слишком... аутентично, что ли, - он копается в многочисленных фильтрах каталога и, наконец, находит вещи, более приятные и понятные его глазу. – Так-то лучше.

Он отдает предпочтение бесформенному и комфортному: свободный лонгслив пыльно-серого цвета, черная оверсайз футболка (интересно, Лира смогла бы добавить на нее багровых красок?), пара фланелевых рубашек, объемные штаны с таким количеством карманов, чтобы непременно потерять в них ключи или зажигалку, угольный плащ из водонепроницаемых материалов... Добавляя ко всему прочему комплекты носков и нижнего белья, Рэй почти не задумывается над тем, сколько денег Лира потратит, чтобы оплатить заказ. В конечном итоге, он ничего не знает о местной валюте, и значит цифры в ценнике – просто цифры, верно?

- С одеждой разобрался, - отчитывается о выполненной работе с напускной гордостью ученика, справившегося с контрольной работой. Рэй не впервые замечает за собой эту тягу к несерьезности, легкой клоунаде, когда на деле ситуация критически серьезна. Дурацкий защитный механизм. - Другие вещи первой необходимости разве не будет проще купить, прогулявшись до ближайшего магазина? Как будто заказывать зубную щетку через доставку – не самый быстрый и удобный вариант. Или, может, дело в том, что тебе выбираться из дома не многим комфортнее, чем кому-то вроде меня, ничего о твоем мире не знающего? – осекается, настороженно всматриваясь в лицо девушки: не задел ли? Слишком уж любит моментально озвучивать то, о чем думает: обычно это не оборачивалось необратимыми последствиями. Однако с таким счастливым билетом, как Лира Мирлесс, все же стоит быть немного аккуратнее. – Извини, если куда не нужно нос сую, - и, стремясь перевести тему, спрашивает о не менее насущном: - Я оставил гитару в коридоре. Скажи, куда мне будет лучше ее перенести? Может, найдется место в твоей мастерской? Пусть напитывается духом творчества, - улыбается собственной полушутке.

Рэй старается быть добродушнее и проще, чтобы расположение девушки, которое он почему-то завоевал в одночасье, не рассеялось так же быстро. Поэтому он возвращает ей планшет и тут же принимается хвалить чай, глядя благодарными щенячьими глазами на ту, что разделила с ним пищу и кров. Почти не отшучивается даже, когда Лира, скользнув очередной раз взглядом смущенно по его обнаженному торсу, робкой скороговоркой предлагает наколдовать, если он правильно понял, для него футболку. В другой ситуации он бы определенно ее подколол.

- Мне без разницы, честно говоря. Если тебе так будет комфортнее и привычнее – валяй, конечно, - он буквально проглатывает шутки, способные смутить Лиру сильнее. По крайней мере, стоит приберечь их до того момента, когда она нажмет на «оплатить» на странице оформления заказа. – Но я все-таки грязный и потный, не хотелось бы пачкать чистую одежду о мое тело. Может, я сперва допью чай и приму душ?– в подтверждение своего намерения для начала насладиться чаепитием Рэй отправляет в рот миниатюрное песочное печенье. Вкус у него яркий, свежий и сливочный. – Слушай, мольберт ведь твой? Ты рисуешь? Могу я посмотреть на твои работы? Мне кажется, это успокоит куда больше, чем кропотливое составление плана дальнейших действий. У меня правда голова идет кругом от происходящего...

И еще бы не шла. Выгоревший, подавленный, тонущий в последствиях собственных вредных привычек, парень и без загадочных пространственно-временных перемещений не представлял, какой хитроумный ход поможет ему выпутаться из болота, в котором он погряз. И творчество, и люди вокруг, и собственная голова казались ему пустыми еще там, далеко-далеко среди бесконечности звезд. Что же остается от него здесь? Что-то меньшее, чем пустое «ничто», что-то более ничтожное, чем потерявшийся человек по имени Рэй Вудсон?

Он может покончить со всем, что делает его собой, конечно. Завязать с музыкой, перестать рисоваться, не ставить больше на привлекательную внешность и природное очарование в попытках завоевать внимание окружающих, - да только умеет ли он что-то кроме? И неужели на всем свете может найтись хоть одно занятие, что увлечет его так же, как гипнотические звуки гитары? Неужели возможно еще раз ощутить тот же трепет, что ощутил подросток, дорвавшийся до своего первого инструмента?

- Мне очень страшно, - признается, оправдывая маленькую слабость тем, что игра в искренность поможет окончательно поймать Лиру на крючок. Она будет с энтузиазмом пытаться спасти потерянного и печального незнакомца, если еще сильнее станет сопереживать ему. - Я не знаю, что я буду делать дальше. И самое страшное, что я как будто... Не хочу ничего делать, понимаешь? Как будто было бы проще не очнуться вовсе после той вечеринки. Я не хочу быть здесь, но не из-за того даже, что мне окружающее чуждо и некомфортно. Просто знаешь, меня уже который месяц преследует чувство, что мне больше нечего сказать. А без этого - кто я? Голос и струны - это все, что было у меня на протяжении многих лет. Но в последнее время я все ближе к тому, чтобы отказаться и от этого.

@Лира
Моя чудесная, невероятно дорогая девочка, с днем рождения!

Не перестану радоваться тому, что жизнь снова нас столкнула и вернула друг дружке. Я радуюсь, что могу снова, без какой-то тоски и сожалений, без страха ранить фактом своего появления, сказать тебе эти слова. И, конечно, радуюсь возможности с тобой играть. Я хочу, чтобы ты знала, что Лира для меня - не испытание, не персонаж, с которым я коннекчусь через превозмогание. Я просто обожаю наши отыгрыши за яркие эмоции и живость, за способность прожить то, что я обычно в себе подавляю в реальной жизни. Наши персонажи - это всегда что-то об обнаженных, болезненных чувствах, которые было бы неправильно, наверное, вынести в жизнь, но необходимо оставить в наших эпизодах. Чудесно, что у меня есть шанс связать Рэя с Лирой. И офигенно, что Лира есть у тебя.

Желаю тебе не утратить веру в людей, даже если люди делают для этого достаточно, не замыкаться в себе губительно. Позволь тем, кто рядом, любить тебя, потому что ты этого заслуживаешь.
Обнимаю, допиваю свой чай, мчу по делам, а затем - к тебе

Она ставит на кон все, и кажется, что так было всегда, так случалось каждый чертов раз, но Рэй все равно чувствует приступ паники, когда Лира срывается с места точно по команде. Это своеобразная гонка, перманентная, непрекращающаяся, но только уровень сложности в этот раз возрастает. Девушка выходит за грань, когда перестает кидаться словами-угрозами, намекать на худший исход. Она просто делает то, что столько раз грозилась сделать, и Рэй читает ее замысел еще до того, как она достигает кухонной тумбы. В момент, когда рукоять ножа оказывается в ее маленькой ладошке, он уже рядом.

Рядом.

Ты ведь об этом просила минутой ранее, правда? О возвращении к потерянной близости, о разрушении стены, возникшей между двумя корчащимися от боли душами, изранившими друг друга по глупости?

Пальцы Рэя на ее тонком запястье смыкаются намертво. Он и не думал прежде, что может вложить в хватку столько силы. Это, должно быть, больно, но иного он и не хочет. Девичий обреченный смех обрывается в момент удара ножа об пол, и парень зачем-то отталкивает ногой куда подальше орудие несостоявшегося самоубийства. Как будто Лира вырвется в любую секунду, чтобы завершить начатое. Как будто станет пытаться снова и снова, успокоившись лишь тогда, когда лезвие встретится с тонкой кожей шеи. Когда тело начнет стремительно терять кровь, и кровь эта останется на его руках: горячая, липкая, глупая жизненно важная жидкость, не желающая струиться дальше по сосудам. Уставшая смертельно от заточения в извечно стремящемся к собственному концу теле.

Рэй хочет закричать от бессилия и злости, жаром разливающихся от груди до кончиков пальцев, потому что ни одно слово, ни один речевой оборот не будет достаточным, чтобы выразить животный гнев, распустившийся в нем в тот момент, когда он понял, что Лира намеревается сделать.

Абсурдно. Так абсурдно, что ее решимость – настоящая, ненаигранная. Она правда была готова убить себя, замахнулась даже, но желала быть остановленной столь же сильно, сколь сильно хотела умереть. Позволила ему выбирать, вынудила-таки взять ответственность за ее жизнь; наплевала на то, что Рэй запретил ей так с ним обходиться, и этим грязным ходом обеспечила себе неизбежную победу. Любой из исходов был идеальным исходом для девушки ровно настолько, насколько они оба были недопустимы для музыканта.

Сжимая ее запястье, он смотрит мрачно и холодно сверху вниз, но чувствует, точно теперь это он опустился на колени у чужих ног. Сдался, покорился обстоятельствам, отыграл свою роль по написанному сценарию, как жалкая марионетка во власти истеричного кукловода. И весь его праведный гнев, любое слово, что так естественно хочется сказать, тоже идеально в этот сценарий впишутся. Потому что не может быть иного пути. Потому что лишь в таких вопросах, как жизнь и смерть, все всегда до очевидного просто.

Покорись, ведь пришло время заплатить по счетам. Пришло время отдать все, что требуется, чтобы оправдать оказанную помощь. Стать выгодным вложением, - и плевать, что не было никакого контракта, пунктами которого это предусмотрено.

Она ничем не лучше тех, кто ломал его многократно. Ничем не лучше того, кто годы назад, дав толчок его карьере, воспользовался его телом, - разница лишь в валюте, которой нужно уплатить долг.


Он отпускает Лиру, но лишь для того, чтобы замахнуться: пощечина звучит звонко и чисто, отзывается жжением в ладони. Никогда прежде Рэй не бил девушек, мало того, в нем не вскипало даже до этого момента такое неотвратимое желание причинить боль, обескуражить, поставить, в конце концов, на место. Он смотрит на свою дрожащую руку так, точно та ему не принадлежит, прислушиваясь к противоречивым ощущениям от содеянного.


Но заслужил ли он? Неужели нет иного пути отстоять свое право на выбор, на свободу от чужих манипуляций, кроме как стать воплощением того, что привык презирать? И как теперь смотреть в глаза Лире, как смотреть в глаза собственному отражению, если не со спасительно сладкой ложью в мыслях о том, что более правильного решения не было? Он просто хочет быть услышанным. Он просто хочет, чтобы она остановилась, хочет разомкнуть круг Лириной жалости к себе. Заставить в повисшей тишине увидеть его, надорванного, разбитого, запутавшегося, и протянуть к нему руки не из жажды помощи, но из принятия.

На мгновение в груди становится потрясающе пусто. Хлесткий удар точно вбирает в себя все то отчаяние, что заражало лихорадкой мысли. Рэй закрывает глаза и проваливается в теплую, мягкую тьму, но очень скоро во мраке сознания тревожным огоньком все же загорается ощущение неправильности совершенного. Базовая установка. Предохранитель, срабатывающий всякий раз, когда он приближается к черте, шаг за которую сделает его тем самым «плохим человеком». Субъективно, без учета обстоятельств.

- Иногда мне кажется, что мы обречены совершать ошибки, сколько бы ни старались их избежать, - говорит как будто невпопад. Хочется коснуться Лириной щеки в месте удара без тени издевки, без кнута, сопутствующего прянику. Хочется оставить на бледной коже легкий и нежный поцелуй. Пожарище чувств, закручивавшихся в узел негатива, близкий к ненависти, рассеивается паром.  – И может ты и ужасна в своих поступках, но посмотри на меня теперь. Мы ведь стоим друг друга, правда? Что бы мы ни делали друг для друга, нам всегда будет этого мало. Но ни один из нас не умеет говорить об этом открыто. Поэтому мы говорим так, как умеем.  

И Лира снова плачет, хватается за него, но в этот раз он не отталкивает. Мягко обнимает ее за плечи, даруя неожиданную, но такую нужную с самого ее появления реакцию. Это оказывается поразительно просто: прижимая к себе хрупкое трясущееся тело, он чувствует спасительное облегчение. В голове все еще звучат гадкие мысли, обида никуда не исчезает, но теперь кажется, что это правильно. Наверное, ему нужно было ощутить, как злость захлестывает, накрывает с головой, чтобы осознать, насколько важно просто быть рядом с ней. Не отпускать. Быть в ответе за каждую из ее эмоций: и за отчаянное желание покончить со всем, и за горькие слезы, и за чистую привязанность, которая никуда не делась.

Она снова принадлежит ему и только ему. Она снова в его власти. Все возвращается на круги своя.

- Это твой дом, - он благодарен Лире за то, что она не сказала об этом первая. Готовая лишить себя жизни, она, тем не менее, не стала грозиться, что лишит его дома. Извращенная манипулятивная забота – единственный вид заботы, что они готовы дарить друг другу. И это даже не раздражает, стоит разрешить себе осознать, что это обоюдно. – Не обязательно спать на кухне. В комнате нам обоим хватит места.

Наверное, в каком-то смысле ему больно и грустно видеть Лиру разбитой, выжженной словно бы, да только эти чувства звучат в подсознании тощей и хрупкой мелодией, перекрываемой гулом других тревожных аккордов. Он может помочь, протянуть сладкий пряник, но это сложно, это требует усилий. Зачем пытаться превозмочь себя и поступить правильно, по-человечески, если кнут в руке лежит удобно и надежно? И замахнуться для удара проще простого: слова сорвутся с языка даже быстрее, чем оставят отпечаток в мыслях.

- Тошнит от тебя, - Рэй вскидывает голову надменно. Дергается инстинктивно, точно по телу пустили ток, когда Лира тянется к нему, обвивает тонкими руками. Она теплая и осторожная, жмется к нему котенком, продолжает всхлипывать, но этим жестом словно не ищет поддержки. Принимает, проглатывает все грубые слова, призванные окончательно ее сокрушить. Соглашается с каждым из них и просит прощения каждым движением, теплым дыханием на уровне живота, горячими слезами, дрожью в руках, прижимающих музыканта к себе. Он невольно задерживает дыхание, не готовый к физическому контакту с той, кому не может больше доверять. А она продолжает тянуться с внезапной преданностью: кажется, вот-вот завиляет пушистым хвостом да заскулит жалобно по-собачьи. – Пытаешься вымолить прощение? Может, еще принесешь мне тапочки в зубах, чтобы снова стать хорошей девочкой в моих глазах? Как же мерзко и жалко то, как ты льешь слезы и умоляешь тебе помочь. Почему люди всегда поступают вот так? Почему думают, что чем больше слез и скулежа в их раскаянии, тем охотнее их простят и приласкают?

Быть может, потому что обида не возникает из равнодушия? И, раз сердце переполнено чувством обиды да растерзанной привязанности, оно все еще не отпустило. Тебе не все равно, и, выходит, ты и правда можешь простить.

Она опускает голову на его колено. Точно на отсечение отдает, обнажая хрупкую бледную шею. Рэй представляет тут же: его пальцы смыкаются, давят на девичье горло. Сильно, так, чтобы остались синяки. Так, чтобы она инстинктивно схватила его за запястья, чтобы покорное недвижимое тело пришло в движение в жажде жизни, в попытках получить кислород, и тогда она просила бы его по-настоящему, честно и правильно. Слезами, выступающими на глазах, но отнюдь не от горечи утраты или раскаяния. Красными пятнами, что вымажут ее лицо. Паническим биением сердца, которое Рэй ощутит своей ладонью. Жизнь, отданная в его руки.

Она спрашивает, может ли остаться, и музыкант задыхается от этого глупого вопроса. Злится сильнее с того, что она словно бы играет с ним, прекрасно зная, что у нее по-прежнему есть права на квартиру. Есть все полномочия выставить его за дверь и остаться здесь хоть навсегда, но она вновь и вновь смотрит жалобно, дает ему иллюзорное чувство власти. Это нечестно и жестоко. Зачем они вообще играют в эту глупую игру?

Рэй с напускной нежностью гладит белоснежные волосы, тыльной стороной ладони проводит по Лириной щеке, точно оттаял слегка. Пальцами обхватывает аккуратный подбородок, а затем резко тянет на себя так, чтобы она приподнялась на коленях. Вытянулась струной, выпрямила спину, посмотрела на него снизу вверх. Чтобы слова застряли в ее глотке от неожиданности, и вот теперь, в этот самый момент, чувство власти перестает быть иллюзорным.

- Его ты так же просила? Предлагала отдать все, что у тебя есть, лишь бы позволил быть рядом? – утирает слезы с ее щеки грубо, без капли заботы. Не потому, что хочет, чтобы она перестала плакать, а лишь демонстрируя, насколько ему отвратительна эта слабость. – Стояла перед ним на коленях, как стоишь сейчас передо мной? Говорила, говорила, несла весь этот бред про еду, про деньги, про все, чем обладаешь. Предлагала средства, кров, время и участие, - он наклоняется ближе, щурится. Грубо проводит большим пальцем по ее дрожащим губам. – И, может, даже свое жалкое тело?

Он думает, что всего этого можно было бы избежать. Если бы Лира не пыталась усидеть на нескольких стульях сразу, если бы не лгала ему в лицо, делая вид, что они близки, как и прежде. Если бы с самого начала не играла в покорность, отдавая всю себя. Не позволила бы ему поверить, что он действительно важен. Он, его музыка, его талант, его стремления, бешеная самоотдача в любимом деле. То, как Лира смотрела на него, когда он пел, как обнимала его по-настоящему тепло, как говорила нужные и важные вещи. Монументальные вещи. Такие, которым никогда и ни за что нельзя верить.

Во всех его словах не было ничего личного: о, теперь он это видит совершенно ясно! Ей было плевать, кем он является, с самого начала. Все, что она отдавала, было лишь попыткой купить внимание. Откреститься от одиночества, которого Лира боится больше всего на свете. Ей не нужен Рэй, нет, разумеется. Ей нужен кто-то. Кто угодно. И нет ничего более унизительного для такого, как он, чем столь жестокое обесценивание.

- Молчи, - шипит ей в лицо. – Ты сказала достаточно с того самого дня, как я встретил тебя. Столько раз произнесла слово «всегда», что я сбился со счета. Но это никогда не было правдой, верно? – в комнате как будто становится жарче на несколько градусов. Кровь стучит в висках, растет напряжение. Рэй чувствует, что его переполняет невысказанной горечью. Пальцы на подбородке Лиры немеют в мертвой хватке. – Ты всегда делаешь вид, будто готова отдать все без остатка, но посмотри на себя! Ты берешь и берешь, ты впитываешь эмоции, которые тебе дают те, кто рядом. Принимаешь их поддержку снова и снова, покуда они в силах быть рядом. Ты построила вокруг меня целый мир, и взамен моя жизнь стала и твоей жизнью тоже. И, отказавшись от нее, растоптав то, что мы строили вместе, ты вернулась сейчас для того, чтобы попытаться все склеить, когда другой твой воздушный замок рухнул?

Хочется отвесить ей хлесткую пощечину. Пусть она очнется, пусть выберется из пелены собственных страданий и посмотрит на мир вокруг. Увидит его четко. Окурки от сигарет, которые не сосчитать, пустые пивные банки, вырванные скомканные страницы из нотной тетради на полу... Пусть Лира поймет, что с тех пор, как она отдалилась, все в его жизни трещит по швам еще сильнее, чем после исчезновения без объяснения причин. Пусть увидит его новоявленное одиночество ярко, отчетливо. Ни одной новой чашки в кухонном шкафу, никакой зубной щетки его так называемой девушки, никакого полотенца и женских вещей. Все, в чем он убеждал ее, чтобы вкинуть что-то в противовес Лириному счастью – фикция. А то, что она видит теперь – его реальность. Озлобленная, пустая, полная ощущения потерянности. Настоящая.

- Никаких твоих слов не будет достаточно, - Рэй отдергивает руку, точно прикасаться к девушке ему резко стало неприятно. - И мне все равно, останешься ты или уйдешь. Но не смей, слышишь, не смей возлагать на меня ответственность за то, как ты чувствуешь себя теперь.

Он бы хотел, правда, чтобы ему стало легче. Хотел бы смотреть на ситуацию проще, быть мягче, попытаться понять чужую боль, да вот толку? Что, в конечном итоге, она может предложить или сделать, чтобы затушить пылающую в его груди обиду, вытравить череду ядовитых слов, горящих на языке?

За окном снегопад. Вальяжно разместившись на подоконнике, Рэй со скучающим видом наблюдает, как люди мельтешат, бегут по своим делам. Этот суетной, густонаселенный мир, в котором вечно не хватает времени на все те цели, что вынужденно себе ставишь, присоединяясь к общей гонке за лучшей жизнью, в наибольшей степени напоминает ему дом. Никогда не спящий город, шумный, пульсирующий, живой, заставляет его сердце биться чаще. Создает горько-сладкую иллюзию того, что он на своем месте.

Новый год наступил стремительно и стал для Рэя первым из тех, что он встретил в одиночестве. Отклонив приглашения на несколько шумных вечеринок, суливших то безумное веселье, что возможно лишь в пьяном угаре, музыкант, по правде говоря, почему-то думал, что встретит его с Лирой. Не из-за того, что считает ее самым близким человеком, не из глубоких нежных чувств, разумеется, - просто ему хотелось, чтобы его оставили в покое. Как удачно, казалось бы: с Лирой всегда было спокойно в том плане, что она никогда ничего не ждала и не требовала, рвалась поддержать и выслушать, но переставала совать свой нос куда не следует, стоило лишь многозначительно на нее посмотреть. Ее пугливость и обходительность и больное желание угодить делали ее максимально удобной. Но только не в этот раз.

Он отвлекается от вида за окном и пытается взяться за дело. Вырисовывая в тетради ноту за нотой, Рэй проклинает себя за то, что думает об этом. Чувствует себя жалким, брошенным и униженным, трясет яростно головой, но не может вытравить из нее глупые мысли. Они злобой под кожей копошатся уже не первую неделю. Лира завела себе дружка. И плевать ведь должно быть, да только почему-то тошно до кома в горле.

Он сразу заметил перемены, разумеется. Дураком нужно быть, чтобы не понять, что происходит: когда человек, что за каждым твоим шагом следил с обожанием, потакал любым прихотям, чуть ли в рот не заглядывал, пока ты ешь, начинает часами не отвечать на твои сообщения, на это сразу невольно обращаешь внимание. Это пинает твое эго, бьет его кулаком в живот. А потом и вовсе швыряет об стену, заставляя удариться затылком так, что искры высыпают перед глазами: она перестает навещать тебя с былой регулярностью, а когда все же заявляется на порог, то старается вести себя так же, как и всегда, но ты видишь, как счастьем светятся ее глаза. Как наполняется небывалой легкостью походка. И она ударяется в рисование, в работу, мурлычет себе под нос какие-то мелодии. И, наконец, собирается с силами и выдает: влюбилась. У нее отношения. На чувства Лиры, мать ее, Мирлесс, которая сама-то себя не смогла полюбить за все минувшие годы жизни, кто-то ответил взаимностью.

Он смеется ей в лицо. Делает вид, что не верит, хотя, конечно, догадывался давно. Зачем-то начинает убеждать, что ничем хорошим это не кончится, что ее обманывают и использует, срывается до крика. Выбивает обещание, что она по-прежнему будет рядом. А в следующий раз, придя к нему домой, Лира застает его спящим в обнимку с девушкой. Рэй ухмыляется, врет в лицо:
Врет и своей верной подруге, и влюбленной в него дурочке, которой позволяет быть рядом лишь из-за того, что это удобно. Она тоже потакает его прихотям. И не трясется осиновым листом, пытаясь скрыть выступившие слезы, когда он решительно стягивает с нее одежду. Парень даже плюет это Лире в лицо как-то раз, в моменте поражаясь собственной жестокости. Ему почти не стыдно. И он, разумеется, не разыгрывает этот спектакль с отношениями, чтобы ее позлить.

Он достает сигарету, черт знает какую уже за вечер, и с облегчением затягивается. Перед глазами маячит картинка: двенадцать часов, новогодняя ночь. Он так же, как и теперь, курит, сидя на подоконнике. Сигарета зажата в зубах, в руках – гитара. От прикосновения к струнам с них срываются мягким свечением всполохи белой магии. Рассеиваются, точно дым. Лиры нет. Лира, наверное, с ним. Она опять выбрала его.

- Вот дерьмо, - стержень карандаша ломается, оставляя на листе толстый грязный след. Рэй злобно швыряет письменную принадлежность в сторону, сердито мычит, откидывает тетрадь в сторону и подтягивает ноги к груди. Выдыхает облако дыма и утыкается лицом меж коленей. – Блять, иди к черту из моей головы, предательница.

Он встает, чтобы налить себе воды, но очень кстати натыкается на банку пива в холодильнике. Открывает и сходу выпивает треть, точно страшно замученный жаждой. Опускается на кухонный стул, стряхивает пепел в иссиня-черную пепельницу из эпоксидной смолы, подаренной ему не-девушкой на Новый год, и истерично усмехается, когда замечает Лиру на пороге кухни. Скользит по ней взглядом так, точно не видит, но выхватывает выражение лица. Поджатые слегка губы, стеклянные глаза. Иллюзия спокойствия, готовая вот-вот пойти трещинами.

Рэй не станет спрашивать. Ему все равно. Просто кристаллически, абсолютно искренне плевать.

- Ты чего подползла так близко, если видишь, что я курю? Опять сама себя изводишь, - бросает вместо приветствия. Пресекает внезапный порыв ласково потрепать ее по голове, возникший в ответ на ощущение тревоги и печали, волнами от нее исходящее. Еще чего. Он не станет к ней прикасаться. Не теперь.

Она перемещается ближе вопреки логике, и Рэй тушит недокуренную сигарету. Это максимальная забота, которую он может и хочет ей сейчас дать.

Он слышит, как Лира горько всхлипывает под столом, но упорно молчит. Захочет – поделится. Он ей не психолог и не родной человек, чтобы слово за словом что-то из нее вытаскивать. И уже точно больше не тот, кто мог подхватить ее на руки, прижать к себе, хрупкую и беззащитную, и утащить из ванной продрогшее тело. Не тот, кто пошел бы заваривать чай бедной девушке, чей вид кричит о помощи, и грел бы ее в объятиях, пока она не забудется во сне. Его руки больше не дрожат предательски при виде ее слез.

И все-таки она здесь. Неужели наивно верит, что он протянет ей руку помощи? Хочется бросить что-то колкое, вроде «сопли распускать будешь при своем обожаемом возлюбленном», да только вот...


Рэй думает, что ослышался. Не сразу вникает в смысл слов, но всхлипывающая Лира доходчиво разъясняет, что именно произошло. Коротко и ясно. В одном последующем предложении. И, честно, парень совершенно не понимает, как ему на это реагировать. Выбирая помолчать еще несколько секунд, он делает глоток пива. И с мрачным удовлетворением замечает, что новость не вызывает в нем ничего, кроме жестокого желания позлорадствовать. Скажи она, что потеряла кошелек, он бы и то посочувствовал с большим энтузиазмом.

- И какой реакции ты ждешь? Мне-то эта информация зачем? – идиотка. Нашла кому жаловаться на разбитое сердце, да и еще с такой подачи. «Снова» одна. Разумеется, для нее ничего не значило все то время, что Рэй проводил с ней. Ничего не значили те дни, когда он действительно старался поддержать ее по возвращении после долгого отсутствия. Ничего не значило то, что он и пальцем ее не тронул, хотя мог сделать это столько раз. Надавить, подчинить, растоптать. Вылепить под себя. Каким бы мудаком Рэй не являлся, он, однако, не считал, что все то время, что они провели вместе, Лира вот так пренебрежительно окрестит одиночеством. - Хочешь услышать, что мне жаль? Да ни капли. Ты ведь сама бросилась в объятия к первому встречному, стоило ему лишь сказать тебе пару ласковых слов, разве нет? Сама решила довериться едва знакомому человеку. Да с чего ты вообще вообразила, что у Вас что-то могло получиться?

Так легко говорить, когда тебя пропитывает искренняя злоба. Рэй чувствует, что это – его шанс скинуть скопившееся напряжение, отыграться за одинокие вечера, за пренебрежение, за проебанный Новый год. За то, что он и сам ей доверился, почти открылся, почти позволил изменить себя, стал слабым. И получил очередной жизненный урок, когда Лира, эта ведомая дура, убежала, как собака, которую поманили более привлекательным угощением.

- Хватит рыдать, меня раздражает твое пустое нытье. Это, знаешь ли, реальная жизнь. Думала, встретила свою судьбу? И дальше что – вместе до гроба? Да он просто очередной придурок с синдромом спасателя, который вообразил, что сможет тебя исцелить. Сможет изменить. Только вот терпения ему не хватило, вот и нашел себе кого-то, кто не ебет бесконечно мозг. И я не могу его осуждать, - к черту заботу, решает Рэй. В пекло понимание. Комнату наполняет свежий сигаретный дым. – Ты ведь не думаешь, что ты лучше него? Тут ведь разница лишь фактических действий. Переспать с другой не сильно хуже, чем показать человеку целый новый мир и стать его неотъемлемой частью, а после умотать в закат, будто это ничего не значило, согласись?

Это звучит уязвимо и слишком честно, но Рэй не рассчитывает, что она услышит крик души за колкостью фраз. Лира ведь слишком убита собственным горем, - она лишь сожмется жалким комочком и промямлит в ответ что-нибудь, что лишь сильнее распалит музыканта. Пусть катится куда подальше со своими большими блестящими глазами, идеально белыми волосами, тонкими дрожащими ручками и трогательным голосом. Может, она и вытащила его из полного дерьма пару лет назад, но безлимитный купон на терпение он ей за заслуги не выдавал. И уж точно не давал права причинять ему боль.

- Я говорил, что так будет, и теперь ни капли не удивлен, - шипит, готовясь выдать контрольную дозу яда. – Но ты не расстраивайся, милая. Если и дальше продолжишь раздвигать ноги перед каждым встречным, что тепло и по-доброму тебе улыбнется, обязательно встретишь кого-то еще. Не останешься одна.

Он жалеет о последних словах сразу же, но не извиняется. Лишь делает последнюю тягу, выбрасывает бычок и закрывает ладонями лицо.

Хочется проснуться. Зажмуриться до россыпи звезд в черноте под веками, сжаться в комок, потерять форму и сознание, остановить течение времени, а затем – резко обнулить этот день, эти точно во сне прожитые шесть месяцев. Сбросить до контрольной точки, той самой, где Лира ступает в злосчастный день за порог дома, чтобы исчезнуть без следа. Этого не должно было случиться: Рэй не знает, что именно произошло, но сейчас, сжимая хрупкую девушку в объятиях, он сильнее всего на свете желает, чтобы то страшное и ломающее, что сделало ее такой, никогда не происходило.

[/i]

Металлический запах крови так и бьет в нос. Багровый, густой, липкий аромат пронимает в глотку, давит, вызывает приступ тошноты. Он покорно принимает эти ощущения. Рэю кажется, что он должен это прочувствовать сейчас, обязан захлебнуться в панике и отчаянии. Это было бы справедливо по отношению к ней. Она не должна страдать одна.

- Это я, это правда я, - уверяет, продолжая горячими ладонями оглаживать ее спину в попытках хоть немного согреть худое дрожащее тело. – Я здесь, хорошо? И ты в безопасности. Ты дома, слышишь? Я тебя ни за что не обижу. И никто не обидит, - сыпет обещаниями, правильными, нужными. И сам хочет в них верить, хотя по факту задыхается в собственном бессилии. Рэй не знает, какие слова заставят остекленевшие глаза Лиры заискриться жизнью. И не находит в себе сил, малодушный, чтобы поинтересоваться, что так истерзало ее тело и душу. – Если можешь, скажи, как мне тебе помочь? Нужно тебя переодеть и согреть. Обязательно заварю тебе сладкий крепкий чай. Если спрашиваешь про хлеб, то, наверное, ты голодна... У меня продукты надолго не задерживаются, но я обязательно что-то найду. А потом я уложу тебя спать. И буду рядом. Хочешь, мы уснем вместе?

Рэй не привык о ком-то заботиться. Обычно люди заботятся о тех, кто им необычайно дорог, о тех, к кому теплом тянется сердце. Привязанность. То, что казалось пустой тратой времени и внутренних ресурсов, которые разумнее направить в саморазвитие и работу, расцветает теперь в груди, наполняет его тело, становится импульсом к действию. Таким мощным, что от неспособности должным образом выразить эти совершенно новые чувства гудят мышцы, руки, ноги до самых кончиков пальцев.

Но он не двигается. Лишь продолжает слушать слабый голос Лиры, в полубредовом состоянии взывающей к нему. Вглядывается в ее знакомое, но такое чужое сейчас лицо. Впалые щеки, бледные губы, опухшие от усталости и соленых слез глаза, шея, еще более тонкая, чем прежде. Точно лист бумаги, тлеющий у него в руках. Точно мираж, дым в ладонях, слабеющий, рассеивающийся с каждым тяжелым вдохом. Ей важно, ей необходимо сказать ему те слова, что полушепотом разбавляют давящую мертвую тишину, но каждое предложение отнимает слишком много сил.


Это очевидно ведь до смешного - он не стоит. Рэй, не сделавший ничего значимого, не давший Лире и пяти процентов всего того, что получил от нее, принимавший собачью преданность поломанной девочки как должное, считавший, что делает ей одолжение, позволяя быть рядом. Любоваться им, как гребаным произведением искусства. Восхвалять его талант. Отдавать, отдавать, всю себя отдавать, вкладываться материально и эмоционально.

Ей бы стоило его презирать. Ей бы стоило бежать от него еще давно. Ей бы стоило не протягивать ему руку тогда, в лесу, как будто целую вечность назад. И все же она здесь. Едва удерживающая себя в сознании, истощенная. Ноги наверняка подкашивались, и каждый шаг давался с трудом, пока она шла сюда. К нему. Потому что отчаянно хотела увидеть его, а не кого-то другого.


- Это не иллюзия, - выдыхает, нежно касаясь ладонью щеки Лиры. - Но, будь это иллюзией, я бы сделал все, чтобы не позволить ей закончиться. Если быть здесь, со мной - твое главное желание, я клянусь быть рядом столько, сколько потребуется,- кажется, он прежде никому не говорил подобных слов. Поразительно, насколько это оказывается просто сделать теперь. И как жалобно, тоскливо екает сердце в ответ на Лирины последующие слова: - Ты важна для меня. И, боже, я действительно по тебе скучал.

Отсутствующий взгляд, будто бы в потолок устремленный, рассыпается до бессознательного, и веки Лиры устало опускаются. Вместе с тем тяжелеет и ее обмякшее тело в руках Рэя: кажется, девушка, изнеможенная до предела, теряет сознание на несколько мгновений. Музыкант почти не пугается даже, вслушиваясь в ее дыхание. Оно будто немного успокаивается до того, как она, тревожно встрепенувшись, вновь приходит в себя.

- Тебе нужно в постель, - говорит спокойно, с щепоткой ласки в тихом тоне. - Расслабься, сейчас я отнесу тебя.

Подхватить ее под колени, уверенно придерживая за спину - проще простого. Рэй делает шаг в сторону выхода из ванной комнаты, удерживая на руках легкое тело, толкает резко дверь ногой, и мягкий мрак квартиры окутывает их со всех сторон. Он опускает Лиру на кровать предельно осторожно, подкладывает под голову подушку в шелковой наволочке и начинает шарить в темноте в шкафу, пытаясь интуитивно выудить оттуда что-то бесформенное и приятное на ощупь. Свет не включает намеренно, считая, что девушке будет комфортнее, если он переоденет ее в темноте, так, чтобы мрак скрывал от внимательного взгляда ее хрупкую измученную фигуру. Пальцы цепляют винного цвета фланелевую рубашку, и Рэй перекидывает ее через плечо.

- Сядь, пожалуйста, - возится какое-то время с перепутанными лентами на ее спине. - Отлично. Разреши мне снять это. Можешь поднять руки? Это быстро, - он старается не смотреть, но цепляет взглядом нездорово выпирающие ребра, выхваченные огнями города за окном, и в груди тревожно давит. - Умница. Теперь продень сюда руки... Должно стать теплее, - ловко застегивает пуговицы одну за другой. Рубашка, большая даже для самого Рэя, сидит на Лире и вовсе как платье. - Вот и все. Подвинешься на другую сторону кровати? Здесь теперь немного сыро после твоей одежды. Будет здорово, если ты ляжешь и попробуешь немного расслабиться, а я придумаю, чем тебе перекусить, и заварю чай.

Перед тем, как покинуть комнату, он включает лампу на столе, чтобы не оставлять девушку в полной темноте. По пути на кухню вырубает в ванной свет. Едва оказывается один, опирается обеими руками о кухонную тумбу, сгорбленный, и шумно выдыхает. Закрывает глаза, пытаясь сконцентрироваться и остановить поток мыслей в голове. Чувствует прошивающую тело мелкую дрожь и то, что воздух вокруг него точно наэлектризован от злобного напряжения. Внешне спокойный, некритично разбитый, на деле Рэй переполнен яростью, от которой костяшки пальцев чешутся - очень уж хочется впечатать кулак в стену.

Зол до невозможного: на собственное бессилие, на ситуацию, на того, в конце концов, кто довел Лиру до такого состояния. Сигарета с черным фильтром, необходимая и в то же время бесполезная, быстро оказывается в зубах. Парень щелкает зажигалкой, сует ее и пачку обратно в задний карман. Ставит воду кипятиться, закидывает в чашку сахар и черный чай с чабрецом. Помнится, мама говорила ему, что чабрец помогает немного успокоить нервы... Рэй усмехается, - если бы чай мог выравнивать эмоциональное состояние кого-то вроде него и Лиры, их жизнь давно бы стала во много раз проще. Сколько их совместных чаепитий помнит эта кухня?

Пару дней назад после очередного проходного концерта у него заночевала девчонка с уродливым шрамом на щеке, но прекрасным гибким молодым телом. Наутро Рэй попросил ее приготовить что-нибудь, пока сам висел на телефоне, пытаясь сопоставить несопоставимые дела, и она совершенно неожиданно сообразила наскоро наваристый, на удивление вкусный куриный суп. Это приходится очень кстати теперь: Рэй переливает остатки супа в тарелку, разогревает, отрывает кусок от зачерствевшего батона и вместе с чашкой горячего чая размещает все на подносе. Делает еще несколько тяг торопливо, тушит сигарету о пепельницу и спешит вернуться в комнату.

- Принес что нашел в холодильнике, - говорит, ногой подталкивая стул к кровати, и садится, ставя его на колени. - Тут все горячее, будем отогревать тебя после холодного душа. В чашке, правда, дофига чаинок, извини уж. Сможешь сесть сама? Могу покормить тебя с ложки, если нужно.

Рэй старается не касаться в диалоге событий прошедших месяцев, не спрашивать лишнего. Говорит по делу, но надеется, что Лира соберется с силами и решится-таки сама чем-то с ним поделиться.

Душно. Боже, как же душно.

Рука движется вдоль грифа сама собой, пальцы прижимают струны к дереву: лад за ладом, аккорд за аккордом. Рэй играет почти злобно, почти яростно, проворачивается вдоль своей оси, вскидывает голову, заставляя взмокшие волосы спасть с глаз. Гитарный ремень натирает влажное плечо там, где футболка чуть сползла вниз, оголяя участок бледной кожи. Ощущение жжения, легкой боли. Ощущение жара в легких. Каждый вдох и выдох – точно вызов неподвижному плотному воздуху.

Музыка неровная и грязная, мелодия спотыкается. Это выступление на сцене посредственного бара перед рассеянной разномастной толпой пропитанных усталостью тел, запах дешевого алкоголя и пота, желтый приглушенный свет и несбалансированный звук откидывают Рэя в мыслях на годы назад, куда-то к началу музыкального пути, когда он только-только набивал руку в выступлениях на публику. Он добродушно щурится, глядя в сторону суетного басиста, нервно дергающего длинными пальцами струны. Он понимает: и сам был таким, и самому было страшно. Делает шаг к худощавому пареньку, превращая это в небольшой перфоманс, рисуется, улыбается, обнажает белоснежные зубы, играет вместе с ним, создавая химию между двумя музыкантами. В его мире фанаткам такое нравилось.

Взгляд басиста следит за его левой рукой, и Рэй специально держит гитару в относительно статичном положении. Показывает, ведет, позволяет следить за аккордами. Помогает вспомнить последовательность, воскресить в памяти партию, вытесненную из басистской башки страхом. Всего несколько секунд, и тот берет себя в руки, лихо заводит гриф вверх, благодарно кивает головой. Вот так. Все под контролем, парень. Рэй отступает назад, занимает свое привычное место по правую сторону от вокалистки, ставит ногу на напольный монитор, пружинит, рисуется в прыжке.

Боже, как же хорошо.

У вокалистки тонкий и пронзительный голос, немного подрагивающий, когда она берет особенно высокие ноты на пределе своего диапазона. Рэю не слишком нравится эта музыка, и он, если честно, не удивлен второсортности площадки, на которой девушке приходится выступать, но ему за это заплатят. Ничто не радует его сейчас сильнее, чем деньги на счете, раз его комфортный спонсор в лице Лиры исчез без объяснения причин.

Толпа отвечает одобрительным гулом на его прыжок, и это, по правде говоря, тоже радует. Рэй знает, что он хорош. Знает, что действительно выкладывается и делает свое дело качественно, и шум публики, которая первоначально здесь вовсе не ради него, ощущается как лучшее тому подтверждение. На гитарном соло он падает на спину, почти в агонии бьется, высекает ноты одну за другой, и гул усиливается. Блять, да, то что нужно.

Красть внимание почти неловко, но это восхищение, эта любовь – бесценны. Хочется подлететь к микрофону и спеть вместе с неуверенной девчонкой, чувственно и чисто, точно одну из своих песен. Вместо этого он проворачивает другое: немного импровизирует, не выбиваясь из тональности, украшает композицию по-своему, тянет внимание на себя, как одеяло холодной ночью, кутается в нем. Ловит вопросительный взгляд вокалистки, когда поднимается на ноги, но лишь невинно пожимает плечами и продолжает играть как надо.

Звук последнего аккорда рассеивается, барабанщик хаотично шумит тарелками. Рэй смотрит перед собой, пока воздух рвано вырывается из легких, и чувствует опустошение, привычное и приятное. Тело мало-помалу начинает накрывать усталостью, гудение в мышцах становится ощутимым, когда кровь перестает адреналиново бурлить. Парень налету ловит брошенную басистом бутылку воды, уже наполовину пустую, и с упоением прикладывается к горлышку, выпивает залпом и оставляет на сцене. Там же прощается с чужой гитарой, верно служившей ему этот час, любовно размещая ее на стойке. Спускается со сцены, ловит чье-то одобрительное похлопывание по спине, смеется с несмешной шутки.

- Мои контакты у вас есть, так что зовите еще, был рад с вами поработать, ребята! – бросает, как самый хороший мальчик, коллективу. Обнимает вокалистку, точно они закадычные друзья, отвешивает ей пару комплиментов и берет курс на барную стойку. Очень хочется чего-то вроде холодного пива. И выкурить крепкую сигарету.

Бармен участливый, интересующийся. Даже угощает его напитком, едва парень плюхается на высокий стул, отмечет энергичную игру, спрашивает, давно ли он играет и как его вообще сюда занесло. Рэй много шутит в ответ, отвечает уклончиво, не желая делиться своей историей с первым попавшимся мужиком, которого, вероятно, никогда больше не встретит. Достает телефон и с нарочитым вниманием начинает бестолково листать диалоги. Сосредоточенно сводит брови: мол, я ужасно занят, решаю рабочие вопросы, просьба больше не докапываться. Но за алкоголь спасибо.

Скроллинг диалогов быстро надоедает, и Рэй оглядывается по сторонам. Идти до квартиры ему еще не хочется, но и искать приключений на свою голову в таком скучном месте ему кажется делом гиблым. Какая-то девушка, которую он заприметил еще у сцены, облизывает его взглядом и мило улыбается, ища зрительного контакта. Теребит краешек юбки, убирает прядку волос с румяной щеки, задумчиво клонит голову вбок... Может, сцапать ее и побеседовать в домашней обстановке?

Даже этого почему-то совсем не хочется.

Скучающий взгляд резко спотыкается о парня, расположившегося, как и он, за барной стойкой. Незнакомец делает глоток из бокала с грацией аристократа, как-то до эстетичного лениво. Волосы, точно тончайшее золото, кинематографично отливают солнечным блеском в свете тусклых ламп, а его рубашка, выглаженная, кажется до неправильного белой, кричаще чистой. Рэй почему-то ловит себя на желании намеренно споткнуться у его стула и что-то на эту рубашку пролить. Слишком красивая картинка. Слишком кинематографичный молодой человек для такого посредственного места. Что вообще такой, как он, мог здесь забыть?

Музыкант ловит себя на том, что слишком уж откровенно пялится, но лишь усмехается этой мысли. Он же не смущенная девочка-фанатка, чтобы его это смутило, верно? Он всего-навсего скучающий гитарист, которого зацепил выбивающийся образ незнакомца. И этот взгляд – провокация, запрос на диалог, может быть.

Просто скрась остаток моего вечера чем-то неординарным, ладно?

ГОЛОС И СТРУНЫ Циркон, лето 5026 | Рэй Вудсон, Май Солариус

Эпизод является игрой в настоящем времени и закрыт для вступления любых других персонажей. Если в данном эпизоде будут боевые элементы, я предпочту без системы боя.

Ее руки на его спине сминают треклятую футболку, тонкие пальцы скользят по позвоночнику, гладят лопатки, прижимают, обхватывают, как спасательный круг. Рэю хочется чувствовать эти прикосновения полнее и ближе, кожа к коже. Хочется вслушаться в каждое из них с предельной внимательностью, считать и запомнить каждую долю мучительно долгих секунд. Чувствовать приятное тепло Лириных ладоней так же, как чувствует ее горячее сбитое дыхание на собственном лице перед тем, как поцеловать ее снова, языком вбирая вкус чая и трав.

Она вовсе не останавливает его.

Не отталкивает, не замыкается, не сбегает на другой конец кровати, чтобы прижать колени к груди и испуганно заплакать. Вместо этого – тянет Рэя на себя, прогибается навстречу, покорно открывает рот, разрешая целовать ее снова и снова, стонет тихо от прикосновений губ к коже, и звучит это так сладко и красиво, что напоминает отдаленно и искаженно музыку. Так идеально и правильно, точно и в этом, и во всем остальном она невероятно старается. Плетет из мелочей комфортные условия не для себя, но для него, так отчаянно давая понять, насколько все в порядке, что, казалось бы, и шанса не остается усомниться в честности, с которой она дает ему полную свободу действий.

Рэй думает об этом слишком долго, фиксируется на этой мысли, и, едва поймав болезненный слёзный блеск в девичьих глазах, и правда слышит лживые слова в скольжении ладоней по плечам. Она обнимает его так, как обнимает любящая мать, утешая свое чадо. Она клянется этими объятиями, что все будет в порядке, что все хорошо и теперь, и она не злится на него за глупый животный порыв. Она прощает его за всё, что сегодня может произойти.    

Немыслимо.

Парня кроет от собачьей покорности: все действия Лиры – яростное виляние хвостом, безграничная преданность, подставленный уязвимо живот: хоть пальцами в мягкую шерсть ласково заройся, хоть пни яростно ботинком с острым носом. Он думает внезапно и глупо о том, что искренне и нежно любит животных, но никогда не имел возможности завести питомца: сначала – непонятки с жильем, после – бесконечные разъезды и пустующая шикарная квартира. Столько лет он был один, цепляясь лишь за себя, не позволяя себе привязаться ни то что к человеку, но и к маленькому зверьку. И к себе не давал повода привязаться: всегда в глаза говорил еще на берегу, что сначала – гитара, карьера, долбаные тонны исписанных нотами тактов в памяти, а потом все остальное. Люди подождут. Люди не важны. Людям стоит держаться от него подальше, смотреть на него на расстоянии, как на тигра в клетке: то ли руку оттяпает, подойди ближе, то ли и вовсе разобьет сердце. Наполнит его яркими воспоминаниями, громкими и живыми, чтобы неизбежно перечеркнуть.

Он привык быть один, ему это нравится, правда. А вся сентиментальщина, которую нес раньше – это слабость сметенной души, нырнувшей в неизвестность, в абсолютно иной непривычный мир. Стоит ему уверенно встать на ноги, и Лира ему больше не понадобится, ведь так?..

Она словно бы спорит: тянет его на себя, вынуждая прижаться животом к животу крепко и жарко, и тут же темнеет в глазах. Остановись, думается Рэю, перестань это делать со мной. Он знает, что происходящее просто не может быть тем, чего девушка хочет. Он знает это, ошалело целуя ее шею. Знает, скользя руками вдоль тонкой талии, жаром ладоней касаясь бедер, заставляя подол красивого белого платья задраться. Думая о том, какая нежная и тонкая у нее кожа, надавливая пальцами до насыщенно красных следов, он все еще помнит о том, что Лира принимает происходящее с жертвенной покорностью.

Это пробуждает в парне ярость.

Глаза девушки закрыты: боится увидеть выражение лица напротив, увидеть безумные глаза со зрачками, сожравшими совершенно радужку? Боится осознать происходящее, надеется сбежать в себя, запереться в глубине сознания, чтобы воспоминания об этом дне не смогли до нее достучаться? Рэй злобно сбрасывает ее руки, стряхивает, отталкивает от себя. Крепкие пальцы музыканта сжимают тонкие запястья, заводят руки над девичьей головой, вдавливают в мягкие подушки. Он жмется к ней, обманчиво ластится, оставляет дорожку поцелуев на нежной челюсти и быстро отстраняется, отпускает. Действия хаотично сменяют друг друга: садится и тянет ее за собой, разворачивает спиной грубо и резко. Торопливо возится с дурацким платьем, пытаясь в полумраке разобраться с застежками, и, едва получается, тянет ткань вниз, обнажая спину девушки.

Она действительно красива, без шуток. Без всей этой чепухи, которую на автомате выдает взбудораженный мозг: у Лиры аккуратные узкие плечи, изящная тонкая талия и аристократично бледная кожа. Выступающие кости хочется оглаживать пальцами: ладони ложатся на спину теплом, губы снова касаются плеч, шейных позвонков.

Интересно - тогда, в кабинете, и в его развращенном разуме рождались такие мысли?

Рэй осыпает ее спину поцелуями, сам не понимая, что за чувство горит у него в грудной клетке. Его накрывает злобой, но словно бы не чистой, с примесью иного ощущения. Оно множится, пока он прихватывает тонкую кожу зубами, поднимает увереннее голову, пока руки скользят к животу и подушечки пальцев пробегаются невесомо по ребрам.  

Он тоже считал меня красивым? Он действительно хотел меня, именно меня, а не кого-то еще?

У меня точно не было иного выхода?..

- Я не лишал тебя права выбора, - Рэй и сам не понимает, в какой момент слова слетают с губ: его точно начинает тошнить ими, резко, неконтролируемо. - Блять, Лира, ты считаешь, что только так ты можешь отблагодарить меня за то, что я на жалкие пару минут открыл тебе душу? - сердце в груди все еще бешено бьется, низ живота тянет, дыхание - бесконтрольная череда рваных вдохов и выдохов. А голос почему-то внезапно звучит ровно. - Это твое тело, дурочка, это гребаная оболочка твоей души, какого черта ты сейчас играешь со мной в жертвенность? Какого черта ты отдаешь мне то, о чем я сознательно тебя не просил? Я же не гребаное животное, у меня башка полная мыслей на плечах. И я не такой мудак, чтобы воспользоваться тобой, поддавшись внезапному инстинктивному порыву. Но как я пойму, чего хочешь ты, если на просьбу остановить меня получаю молчание? Получаю одобрение. А потом - дрожащие руки. И слезы в твоих глазах, - наверное, даже проще, когда она не смотрит на него. Наверное, его уверенность разбилась бы при виде ее влажных щек. - Знаешь, что? Это просто жестоко. Это просто неправильно. Порой у людей действительно нет выхода, когда они идут на что-то, противоречащее их желаниям. На кону стоит их благополучие, или жизнь, или карьера, или безопасность близких. Они выбирают выдрать кусок себя и растоптать, чтобы все, что им дорого, не стало пеплом. Это выбор без выбора. Гребаная костедробительная ловушка. И скажи мне, разве это тот выбор, который я даю тебе?

Рэй замолкает, но ощущение недосказанности повисает в воздухе. Он быстро и аккуратно возвращает ткань платья на Лирины плечи, в последний раз тычется носом в ее плечо, целует совершенно легко, без какого-либо подтекста. Затем - встает с кровати и опускается на пол, на колени перед девушкой, пытаясь заглянуть ей в глаза. Находит ее крошечные ладони и берет их в свои, осторожно гладит.

- Эй, - слегка сжимает девичью руку, - посмотри на меня, хорошо? Послушай. Я понимаю, я вижу, что что-то давнее перевернуло представления о морали в твоей маленькой голове. И сам я тоже не являюсь образцовым мерилом в этом вопросе. Но я хочу, чтобы ты запомнила: в следующий раз, когда ты будешь делать выбор за меня, учти один маленький момент. Я не приемлю сексуальное насилие, это то, в чем я предельно категоричен. И оставить меня в неведении, позволить пойти на это без понимания - несправедливо по отношению к нам обоим. Ведь я не желаю тебе зла. К тому же, как я останусь с тобой здесь навсегда, как и сказал, если сделаю что-то, из-за чего сам себе буду противен? Не хочу звучать как мудак, давя и обвиняя, поэтому не хочу извинений. Но также не хочу, чтобы ответом было молчание.

Он садится рядом на край кровати и наблюдает умирающий день за окном. Кажется, у него дрожат руки. Кажется, в следующее мгновение, обнимая порывисто Лиру, он почти смеется с собственной молчаливой искренности, когда глаза начинает невыносимо печь.

Неоновые огни ночного Циркона успели стать почти родными с тех пор, как Рэй впервые увидел их в двадцать пятом году. Возвращаясь домой после напряженного дня, он совсем не спешит, и даже холодному дождю, обрушившемуся внезапно с неба, не удается заставить его ускорить шаг. Чехол за спиной – непромокаемый, да и гитара не своя, родная, а в меру убитая красавица из магазина подержанных инструментов, - приятельский подарок того, кто отчего-то решил на него поставить. Кстати, о нем...

Рэй достает смартфон, раздражается, когда крупные дождевые капли бьют по экрану, затуманивая картинку, утирает воду рукавом и набирает номер из папки с избранными контактами. Его новый спонсор, молодой и влиятельный, отчего-то заинтересованный в продвижении бедного музыканта, смаковавшего дни творческого кризиса с тех самых пор, как Лира исчезла, вплоть до новой судьбоносной встречи...  Принимая очередную помощь, Рэй почему-то чувствовал себя предателем, социальной шлюхой, готовой очаровать, растрогать, заставить в него поверить любого неравнодушного встречного. Так было с белокурой девушкой, которая, казалось, была готова положить к его ногам весь мир, пугающий и враждебный, но желанный в соответствии его амбициям. Так случилось и теперь. Интересно, сколько еще разговоров под скорбным ночным небом Рэй разделит с Маем, коротая время, прежде чем и он исчезнет, утомленный, возможно, его капризной ненасытностью?

- Привет, не отвлекаю? Не-а, долго болтать не буду, просто устал шататься в тишине. Мне от силы минут пять осталось идти до дома. Ну и работу ты мне сегодня подогнал, конечно! – Рэй смеется в трубку. Топает по лужам совершенно промокшими ногами. Рассказывает о том, как повздорил со звукорежиссером еще на саундчеке, как ударник напился за полчаса до выступления и вечность возился с установкой педали. Благодарит тоже, разумеется: выступление, конечно, низкосортное, но деньги на счете, выплаченные ему как сессионному музыканту, все же радуют. Завтра он купит на них новые струны и пообедает в любимой забегаловке. Возможно, даже приобретет пару новых шмоток, чтобы добавить себе поводов беззастенчиво любоваться собственным отражением. – ...что у меня материала наберется на целый альбом. А он меня пытается впечатлить своим сырым максимально линейным треком. Твою мать, я снова душно что-то затираю про музыку. А потом попробуй докажи кому угодно, что у музыкантов есть что-то типа реальной жизни. И что я не засыпаю в обнимку с гитарой. Такое, кстати, и правда случалось по пьяни, - у дома Рэй останавливается, в подъезд сразу не заходит: ныряет под карниз, убирает липнущие ко лбу волосы. Шарит в карманах свободной рукой немного нервно. - Представляешь, тут буквально ливень, а сигареты все целы! Сегодня мой день, похоже. Ладно, ты сам-то как поживаешь?

Ему не то чтобы правда интересно, скорее попросту одиноко. Чужой голос на другом конце линии – это все, что есть у него сейчас. Единственное доказательство того, что Рэй и впрямь существует, живет, является частью общества. Слушая ответ Мая, он думает, что действительно устал, раз подобные мысли лезут в дурную голову. Парня обдает порывом ледяного ветра, и тело начинает бить мелкая дрожь. Одежда мокрая и гадкая, хочется стянуть ее с себя скорее и залезть под горячий душ. Сигарета с черным фильтром медленно тлеет, зажатая губами, и дым почему-то чувством першения бьет по горлу. Кажется, Рэй почти сорвал сегодня голос в попытках наконец-то проораться, стоя на сцене.

- Ладно, давай, добрых снов и все такое. Спасибо, что ответил, - диалог доходит до логического завершения, ознаменованного последней тягой, дожигающей сигарету до фильтра. Стоило бы обсудить пару рабочих вопросов, но от холода и сырости уже начинают ныть ноги. Согреться под горячей водой, сейчас, скорее. А потом заварить крепкий кофе и засесть за сведение трека, над которым сидел и всю прошлую ночь. Май оплатил ему лицензионную версию какой-то жутко современной профессиональной программы, - лучшая игрушка для кого-то вроде Рэя.

Уже на этаже его начинает обуревать смутная тревога: он не может объяснить себе, почему волнуется, отворяя входную дверь. Он слышал, что такое случается: иногда ты просто чувствуешь нутром, чувствуешь каждой клеточкой тела, что находишься в шаге от момента, когда жизнь в очередной раз сделает крутой финт. Это чувство - как ошалевшие бабочки в животе. От него крутит внутренности и волнением подступает к горлу тошнота.

Едва переступив порог квартиры, извечно встречающей его успокаивающей тишиной, он замирает: шум воды доносится из ванной. Дверь приоткрыта, и косая полоса света режет полумрак обманчиво сонной обители. Парень настороженно окидывает дом взглядом, не двигаясь с места: неоново мерцают вывески небоскребов, врезаясь холодным светом в стекла панорамных окон. Вещи спокойно, правильно отдыхают на своих местах. Комната кажется до правильного мертвой и недвижимой. Такой, какой оставил ее Рэй, когда уходил отсюда днем.

Какой-то псих, проникнув сюда ночью, решил искупаться перед ограблением? Черт, какой же бред...

Наверное, это он - главный псих, потому что шаг в сторону ванной комнаты делает уверенно и бесстрашно, предварительно разве что гитару скинув с плеч. Рэю любопытно куда сильнее, чем страшно. Он даже не пытается приглушить шаги. Даже не заглядывает осторожно внутрь, довольствуясь жалким ограниченным видом из-за приоткрытой двери. Ладонь уверенно дергает ручку на себя: он морально готов получить по голове от грабителя и упасть без сознания. Его почти смешит такая перспектива.

Но совершенно не смешит то, что он видит.

Поток ругательств, что срываются с языка, звучит бессвязно. Он выругивается громко и эмоционально, что происходит машинально, дергается назад, потирает глаза, не веря им ни на миг. Жмурится на добрых пару секунд перед тем, как снова врезаться тревожным взглядом в ванну. Поймать глазами косые струи воды, хлещущие хрупкое девичье тело. Впечататься всеми мыслями, всем вниманием в это самое тело, кинуться к нему в неверии, опускаясь тут же на колени. Рэй не осознает того, как делает все это. Он не осознает того, что обхватывает ладонями холодное, как у мертвеца, лицо, и заставляет ее смотреть на себя.  Отпускает, сжимает плечи. Она кажется еще более худой, чем в день их последней встречи. Еще более уязвимой, чем в моменты, когда вся сжималась под его жестоким ледяным взглядом.

Она кажется не живой вовсе.

- Лира? Лира! Какого черта ты... - голос срывается, вопрос остается недосказанным. Ту Лиру, которую он помнит, страшно бы задела подобная формулировка. У Лиры, которую он видит перед собой, совсем пустой, стеклянный, замерший взгляд. Безжизненная кукла в его руках в оборванном белом платье с кроваво-грязными разводами. Кукла с прекрасной фарфоровой кожей, изуродованной ссадинами и пятнами-гематомами. Ей должно быть больно теперь, когда его руки крепко держат ее за плечи, встряхивают грубо, но Лира, кажется, вовсе не реагирует. И Рэй трясет ее снова, еще раз, опять, пытаясь вырвать хоть что-то. Жестоко, эгоистично ища хотя бы всхлип, хотя бы жалкий писк. Что-то живое.

Его трясет, но больше не от холода. И вроде бы то, что случилось - случилось, и неизвестности в косой полосе света из ванной больше нет, но страшно так, словно он только-только готовится сделать шаг с края обрыва. Рэй осматривает ее, жалкую, израненную, непривычно угловатую от болезненной худобы, и что-то совершенно трусливое на самом дне сознания шепчет гадкие, отвратительные вещи.

Рэй вспоминает, как десятки вопросов роились в голове, когда Лира исчезла. Как он верил, что она непременно придет, но с каждым днем отсутствия начинал сильнее сомневаться. Как истерил в непонимании, не знал, что делать, потеряв своего верного проводника. Бесился, бил посуду даже, называл лгуньей. Почему она ушла? Где он просчитался? Неужели ошибся, поставив на общение с ней? Неужели привязался настолько сильно, раз теперь его кроет с неистовой силой? Где она теперь, в порядке ли? Ему стоит ее искать? Стоит уйти из квартиры, записанной на ее имя? Или, может, ему и вовсе стоит исчезнуть вслед за ней?

Через два месяца он снял со стен их фотографии и убрал в верхний ящик прикроватной тумбы. Часть белых обоев закрыл черными шумоподавляющими панелями. В гневе побил треть изящной посуды (это случилось еще раньше). Он был зол, очень зол. Он думал, что она намеренно бросила его. И надеялся, что сможет проорать ей в лицо множество обидных слов при встрече, но все обидные слова умирают в его сознании теперь, когда он смотрит на нее и понимает, что с Лирой случилось что-то действительно страшное. Страшнее неопределенности, страшнее одиночества, страшнее всех навалившихся на него проблем.

И он отпускает ее плечи. Выключает холодную воду, вздыхает устало и лбом упирается в бортик ванны. Шипит:

- Шесть месяцев... Тебя ведь не было целых шесть месяцев. И ничего, тишина, ни единого сообщения. Ни намека на то, увижу ли я тебя опять, - Рэй крепко сжимает кулаки, хмурится. Хилая совесть говорит ему, что эти слова - лишние, ненужные. Говорит, что нужно о ней позаботиться. И он, разумеется, позаботится. После того, как позаботится о себе. Разве ложно будет утверждать, что не ей одной сейчас паршиво и больно? - Ты представляешь, как это было? Ты дала мне все, что у меня есть, дала мне понимание, что даже в самые паршивые дни у меня будет крыша над головой. Ты взрастила во мне уверенность в завтрашнем дне, чтобы исчезнуть и забрать ее! Ты нашла меня, поломанного, постаралась починить, а затем швырнула небрежно об пол. И явилась сюда теперь, когда тебе стало критически плохо, да? Явилась в столь жалком виде, чтобы перечеркнуть своим состоянием то, как плохо было мне? Да это же долбаный эгоизм!

Сердце в груди бешено бьется. Едва выпалив последние слова, Рэй закрывает ладонями лицо, прячась от собственной жестокости, прячась от реакции, которую боится увидеть на чужом лице. Он хочет протянуть к ней руки и прижать к себе, защитив от ужаса, застывшего в глазах, но искренне боится узнать, что это был за ужас. Он злится, потому что она исчезла. Он злится, потому что скучал. Ему больно, потому что ему не все равно.

- Боже, что я несу.. Твою же мать, - жалко трясутся плечи. Жалко печет глаза. Жалко то, что ему не хватает сил сгрести ее в охапку, унести в комнату, согреть, обеспечить комфорт, позволить почувствовать себя в безопасности. И все же он встает с пола. - Пожалуйста, иди сюда, - подхватить девушку на руки - проще простого. Парень тут же оседает на пол, обратно, на пушистый коврик, тошнотворно милый, и крепко прижимает Лиру к себе. Зарывается носом в мокрые волосы, трясется от стойкого запаха железа, гладит рассеянно, хаотично, жадно ее худую спину. Ему не хочется сдерживать всхлипы, срывающиеся с губ. Этими же губами он прижимается крепко, но нежно, к ее виску, и время замирает мучительно в этом страшном горьком моменте.

Ладони неприятно теплые: закрывшись руками от всего вокруг, Рэй чувствует назойливое, раздражающее, точно зуд, желание стереть собственные последние слова и треклятую песню вместе с ними. Проникнуть в маленькую аккуратную голову Лиры, как вирус проникает в клетки, и разрушить то воспоминание, в котором он умудрился и показать собственную уязвимость, и посадить импульсивной, эмоциональной ложью семя робкой надежды в душе Лиры. Совсем не обязательно греть слащавыми изречениями ее трепетное сердечко, чтобы держать ее рядом. Это было лишним. Это - слишком. Наверное, в высшей степени жестоко играть в искреннюю привязанность, еще и до противного созвучную с влюбленностью в клишированных словах-клятвах.

Помнится, некогда подобные слова были важны и для него. То пылкое юношеское сердце, что билось в груди годы назад, ведь правда заходилось часто-часто, стоило лишь услышать что-то схожее с тем, что сам выдал. Было бы лицемерно отрицать, что воспоминания о тех днях вызывают приступ яростной, глубокой ностальгии. Рэй бы хотел стать тем мальчишкой опять. Хотя бы на день.

Эмоциональный отклик в ответ на слова Лиры ощущается дуновением восторга - истинного, первого. Точно отзыв пораженных друзей на дебютную криво сведенную песню. Точно тихий шепот первой возлюбленной прямо в ухо, во время крепких объятий, твердящей о том, что у него действительно есть талант.

Он все еще не смотрит на Лиру, но внимательно внимает каждому слову. Пробует похвалу на вкус, позволяет себе верить в нее не по привычке, не на основании позиции в чартах и количества прослушиваний. Ощущается как свободное падение (ощущается прекрасно).

- Я не могу подобрать слов, чтобы описать это, - и девушка замолкает. Слышно, как ерзает неуверенно и забавно сопит, точно решаясь на что-то: матрас лишь слегка проседает под ее незначительным весом теперь совсем близко, и когда тонкий голос режет тишину вновь, он тише, чем прежде, но звучит рядом. Почти у лица парня.

Рэй чувствует, как щекотно и почти невесомо волосы Лиры касаются его шеи, слышит ее всхлипы и сбитое дыхание. Миниатюрные ладони, прохладные и ласковые, ложатся на щеки музыканта, и в этом жесте не ощущается давящая настойчивость, скорее совсем робкое «посмотри на меня», - и парень, наконец, отнимает руки от лица и встречается с ней взглядом. Светло-серые глаза, влажно блестящие от слез, кажутся почему-то большими-большими сейчас, и от чистой глубокой нежности, что так ясно в них горит, Рэй на мгновение теряется совершенно. Защитная реакция в виде ухмылки, которую он собирался было нацепить, так и умирает на губах.

Парень смотрит на Лиру, почти не моргая, пока поток чувственных слов льется из нее вместе со слезами. Ее дыхание горячее, точно у девушки лихорадка, что до абсурдного органично сочетается с легким шлейфом болезненности, касающимся носа в совокупности с запахом каких-то цветов и терпким ароматом заваренного Рэем чая. Когда речь обрывается, нечто невысказанное, затерявшееся в всхлипе, так и повисает в воздухе между ними, а последние слова горячим выдохом опаляют губы музыканта. Он машинально сглатывает отчего-то подступивший к горлу ком, и по позвоночнику совершенно неожиданно проносится табун мурашек.

Он цепенеет. Рассеянное внимание наконец концентрируется на Лире целиком, совершенно направленно, когда в комнате почти воцаряется тишина. И тут бы ответить что-то, поблагодарить за слова, что и впрямь согрели сердце, да только бьется оно чаще уже совсем не из-за услышанного. Рэй думает невольно о том, какая нежная и бледная у Лиры кожа, как красиво пульсирует вена на ее тонкой шее. Вспоминает, что волосы, касающиеся его лица, наощупь невероятно приятные и шелковистые. И ее глаза, эти нежные округлые глаза, сейчас и впрямь магнетически красивы, когда встречаешься с ними взглядом на расстоянии нескольких сантиметров.

Когда в последний раз он был настолько близок к девушке? Когда в последний раз девичьи руки так чувственно касались его лица? Когда на него смотрели с таким искренним обожанием, совсем не пошлым, почти трогательным?

Он выдыхает и перехватывает Лиру за запястье почти механически, немного грубо отнимая ее левую руку от своего лица. Раздумывает пару мгновений, будто сомневаясь, есть ли у него право касаться ее в ответ, и в то же время давая ей шанс прийти в себя и отстраниться, - шанс, которым, как он знает, она бы никогда не осмелилась воспользоваться, - а затем мягко скользит пальцами по тыльной стороне девичьей ладони. И слегка подается вперед, оставляя легкий поцелуй на ее запястье. Затем – еще один, более уверенный.

- Хочешь чего? – спрашивает, хоть и понимает, что Лира не ответит, наверняка ошарашенная его действиями. К тому же, он и сам не дает ей сосредоточиться для ответа: поочередно нежно касается губами подушечек пальцев, тычется носом в центр ладони. Тепло усмехается: - Нравится смотреть на меня сверху вниз?

Рэй ухмыляется, приподнимаясь на локтях и заставляя тем самым Лиру слегка податься назад, а затем быстро и легко, придерживая девушку за талию, укладывает ее на спину, склоняясь над ней. Белоснежные волосы рассыпаются по подушке цвета слоновой кости, девушка выдыхает взволнованно; музыкант медлит, давая ей прийти в себя, привыкнуть к такому положению.

- Извини, но так мне привычнее, - так приятно наблюдать, как розовеют, выдавая смущение, щеки Лиры. Он осторожно касается ее лица, утирая остатки слез, улыбается почти приободряюще, скользит невесомо пальцами к шее, неосознанно считывая пульс, очерчивает большим пальцем ключицу. - Черт, и почему я раньше не замечал, что ты настолько красивая?

Комплимент кажется глупым и банальным, но Рэй говорит совершенно искренне. Он чувствует, как тяжелеет его дыхание с каждым прикосновением к Лире, как сердце бешено бьется о ребра и тянет внизу живота. Хочется прижаться к ней, прижаться всем телом, запустить под одежду горячие ладони, скользнуть хаотично по спине, пробежаться пальцами по ребрам. Хочется увидеть, как закатное солнце вымажет золотом изгибы хрупкого тела, покорно беззащитного в его руках. Свободной ладонью Рэй сжимает ткань одеяла, жмурится, твердит себе мысленно, что нужно держать себя в руках. Он не должен. Он только все испортит, если сейчас даст волю собственным желаниям. Нужно дышать спокойнее, глубже, нужно прийти в себя...

Вдох-выдох, вдох-выдох. Кажется, становится только хуже: легкие наполняет до краев ее запах, и Рэй загнанным зверем смотрит Лире в глаза, отчаянно надеясь, что в сумеречном полумраке ей не разглядеть чувств, горящих в его глазах. Отчаянно надеясь, что в следующее мгновение она отвернется, выражая тем самым неприязнь к происходящему, - но девушка не отворачивается. И он касается носом ее носа, трется щекой о щеку, как ласковый кот, легонько захватывает губами мочку уха. Шумно выдыхает в шею, возвращает зрительный контакт, убирает аккуратно непослушную светлую прядь волос с девичьего лица. И шепчет совершенно серьезно:

- Прости, - и в следующий момент он нетерпеливо, почти горько прижимается к ее губам. В голове что-то взрывается снопом ярких искр, забытые чувства жаром бьют в грудь. Не встречая явного сопротивления, он целует Лиру увереннее, глубже, почти грубо ведет пальцами по девичьему лицу, очерчивая аккуратную линию челюсти. Ему хочется найти ее руку. Хочется переплести их пальцы. Хочется, чтобы в его действиях было больше смысла, больше искренности, чтобы происходящее не выглядело как мерзкий животный порыв. Но он лишь прикусывает нижнюю губу Лиры, целует извинительно в уголок рта и отрывается от нее. Лишь для того, чтобы спуститься к шее, ключицам, порывисто сдвинуть ткань платья, целуя худое плечо.

- Лира, - голос становится хриплым. Кровь бешено пульсирует в висках, - пожалуйста, заставь меня остановиться.

Рэй наблюдает за движениями колдующей над гитарой Лиры завороженно, внимательно, в какую-то секунду даже ловит себя на том, что и вовсе не моргает. Он задумывается: в какой момент магия девушки, эти белоснежные всполохи неведомой энергии, перестали пугать? Когда нутро стало сжиматься не от чувства паники, но в предвкушении очередного чуда? Почему, в конце концов, он начал вот так просто, без оглядки, ей доверять?

Ее движения сквозят нежностью, аккуратностью, каким-то слишком искренним и заботливым теплом, и парень перестает волноваться. Даже если ничего не получится, он верит: она не сделает хуже, не навредит инструменту. Ровно так же, как никогда бы не навредила ему.

Когда гитара опускается в его руки привычной тяжестью, она кажется такой же, какой была до магических манипуляций: ладонь Рэя машинально оглаживает гриф, перехватывает крепче; музыкант садится ровнее, достает из заднего кармана штанов матовый медиатор глубокого синего цвета и так привычно, так легко перехватывает его пальцами, что от выверенной точности каждого движения по спине пробегаются легкие мурашки. Он предвкушает, он надеется так, как не надеялся давно, услышать усиленный гул струн. Закрывает глаза в порыве, который и сам не осознает: ему и не нужно смотреть. Нет надобности контролировать процесс, который для тебя столь же естественен, как и дыхание, как и гулкий стук сердца в груди.

Простенький аккорд наполняет комнату: чистый, четкий, без искажений, присущих дешевому оборудованию. Рэй распахивает глаза и смотрит на Лиру, и в этом взгляде мешается такое количество эмоций, что и не прочесть: восторг, благодарность, нежность, детская радость и невесть откуда примешавшаяся к ним уверенность. Он меняет аккорд, медиатор ритмично цепляет струны, и они звучат, звучат, звучат так по-родному, так правильно, что невольно хочется разрыдаться. Белые всполохи, похожие на огненные языки, окутывают струны, и от этой наглядной демонстрации причастности Лиры екает сердце. Гитара звучит, наполненная магией, и в этом звуке Рэю слышится обещание:


Формулировка, им же и выдуманная, бьет в грудь тупой болью: слишком близко, слишком доверительно. Открытость, искренность, как и в распахнутых глазах Лиры, ощущающиеся то ли кандалами, то ли свободой. То ли тем, от чего хочется спрятаться, то ли огоньком на пути скитальца-мотылька. Рэю хочется невольно прижать девушку к себе, зарыться лицом в ее волосы и задрожать уязвимо. А потом – благодарно целовать ее руки в нездоровом, лихорадочном порыве. И теперь сказать спасибо куда проще, чем прежде, пусть он все еще не умеет как следует благодарить.

Это больше не нужно. Путанные слова, мысли, что разбегаются, стоит только попытаться структурировать и выдавить из себя связанное предложение, перестают быть проблемой. Нет никакой необходимости говорить, когда гитара красиво, потрясающе живо, но одиноко звучит в руках. И просит: спой со мной.

- Я сочинил кое-что. Очень личное. И я бы хотел, чтобы ты была первой, кто это услышит, - Рэй тянет руку, чтобы на мгновение сжать ладонь Лиры с отметинами от ногтей, которые видел уже не раз. Все происходящее для нее ничуть не менее волнительно, она, как и всегда, не совсем справляется с собой. Парень не знает, что может сказать или сделать, и решает, что комментировать и вовсе не стоит. Просто мягко проводит большим пальцем по тыльной стороне девичьей ладони и улыбается перед тем как собраться, сосредоточиться и вновь перехватить медиатор, выпустив чужую руку. – Если позволишь, таким будет мой способ сказать спасибо.

И он поет. Ноты выстраиваются в ряд, создавая гармонию, и голос ложится поверх звуков гитары мягко, поначалу приглушенно, точно Рэй рассказывает Лире один из своих секретов. Точно собирается с силами, чтобы обнажить душу.
Он пытается сказать ей то, о чем привык молчать, держа себя в руках. В его голосе, спокойном, припорошенном пеплом печали, звучит тоска по дому, по жизни, что осталась далеко-далеко, за пределами досягаемости. В нем звучит боль и смятение, накатывает, точно волны, и в момент, когда голос становится выше, Рэй крепко жмурится, хмурит лоб, звучит надрывно.
Зацикленные монотонные ноты переходят в ритмичный отчаянный бой.  
Он говорит ей: смотри, я совсем один здесь, в чужом мире, я потерян во тьме. Быть может, я очутился в ней гораздо раньше, чем попал в Аркхейм. Быть может, не мир чужой, а это я чужд и этому миру, и любому другому, покуда брожу во мраке, пытаясь нащупать дрожащими руками что-то, что поможет мне не упасть вниз. Что-то, что вытащит меня на поверхность, к свету, наполнит мои легкие смыслом. И сделает меня тем человеком, которым я был когда-то. Тем, кто заслуживал, чтобы его любили, а не выпрашивал эту любовь через строки однотипных и пустых песен. Совсем не таких, как эта.

Это то, что разрывает изнутри, разъедает, как кислота. То, что невозможно вынести, будучи трезвым, следуя принципам, не убивая эмоции в зародыше: иначе они сожрут тебя. Это терзает так больно, медленно и издевательски, что хочется кричать. И он действительно почти кричит слова в кульминации. Глаза больше не закрыты, взгляд устремлен на Лиру. Он признается и себе, и ей, что, вопреки любой расчетливости и всему гнусному, грязному, манипулятивному в нем, девушка нужна ему искренне. Он эгоистично хватается за нее, потому что так проще. Удобнее. Легче. Но, что самое главное, так действительно спокойнее, - то спокойствие, принесенное Лирой, что ощущалось поначалу как штиль, стало теплым легким ветром, нежно волнующим струны-чувства. Быть может, именно поэтому она смогла заставить ожить и гитарные струны?

Звуки музыки затихают, растворяются, точно унесенные ветром, но Рэй по-прежнему чувствует легкое напряжение в теле. Полуиспуг, нечто волнительное и трепетное, точно отголосок чувства, испытанного, когда гитара попала в его руки впервые, пусть и разделенный на десять. Песня ощущается исповедью: исполнить ее - все равно что сжечь ворох опасений и обид. Парень обнимает гитару, точно ребенок мягкую игрушку, и лишь потом откладывает ее, обращая все свое внимание на Лиру.

- Я знаю, что получилось неидеально, но песня еще не доведена до ума. Поэтому я не прошу тебя как-то комментировать услышанное, - он смаргивает пелену с глаз, но не может усмирить клокочущее сердце в груди. - Это удивительно. То, что она правда зазвучала. Конечно, это все еще простое усиление, а не какой-нибудь педалборд с кучей педалей эффектов, но это начало, по крайней мере. И я должен тебе признаться, что в какой-то момент поверил, что у тебя получится. Непоколебимо поверил. А теперь сам же себе удивляюсь, - Рэй касается струн пальцами, вызывая робкое свечение, и губы трогает улыбка. - Впрочем, в этом я оказался прав.

За окном разгорается закат, испепеляя все тревоги и путаницу уходящего дня. Рэй неясно тянет ладонь к свету, ловя персиковые лучи, точно пропуская свет меж пальцев. Ему вспоминается один из закатов, что он провожал годы назад, такой же теплый по цветовой гамме. Ему восемнадцать, он сидит на крыше, прижав колени к груди и опершись обо что-то, рядом - акустическая гитара в чехле. Девушка облокачивается спиной о его ноги, переплетает с ним пальцы. Говорит:

- Мне спокойно с тобой, - воспоминание рассыпается, но смысл услышанных слов прорывается сквозь года, чтобы сменить адресата. В голове мелькает сомнение: должно быть, жестоко говорить подобное кому-то вроде Лиры. Она слишком слабая. Она не выдержит тяжести того момента, когда Рэй снова станет собой обычным, перестанет смягчать углы своей личности под давлением тоски, в ностальгических порывах, в инстинктивной благодарности за возможность не было одиноким. И все же он продолжает гнуть свою лживую линию, которая в моменте, пожалуй, все-таки претендует на честность: - Я бы остался здесь навсегда, будь ты рядом.

Нет, не остался бы. Мог бы задержаться на денек, повтыкать бессмысленно в окно, периодически меняя вектор взгляда и цепляя глазами хрупкую девичью фигурку. Мог бы позволить заботиться о себе минута за минутой, час за часом, слушать робкий нежный голос, таять от чужой привязанности... Что потом? Это бы обязательно наскучило, тепла стало бы мало, внимание оказалось бы недостаточным. Желание бежать вперед, упорно, пока легкие не начнет печь и не потяжелеют от нагрузки мышцы, - вот он какой, Рэй Вудсон. Потому что это правильнее и проще, чем прекратить попытки скрыться от себя.

И песня получилась гадкой, какого черта вообще...

Парень откидывается назад, встречаясь взглядом с потолком, и закрывает ладонями лицо с шумным выдохом.

Лира нервничает куда сильнее самого Рэя, - парень подмечает это по возвращении с кухни, когда видит, что глаза ее влажно блестят от подступивших слез. Голос девушки звучит встревоженно, оттого – тонко, выше обычного, правильного тона, точно перетянутая струна. Парень неопределенно вздыхает, не глядя на Лиру, дабы не дать и намека на причину.

Они общаются достаточно долго и интенсивно, чтобы гитарист смог назвать девушку близким человеком даже без учета того, что выбирать близких ему как-то особо и не приходится: связи налаживаются со скрипом и рвутся, поскольку Рэю нечего и предложить новым знакомым (пока что, разумеется). Тем не менее даже такой близкой подруге, как Лира, он не в силах простить эту действительно глупую, жалкую слабость, отсутствие как будто бы внутреннего стержня. Быть всегда начеку и подбирать осторожно слова не то чтобы в новинку для музыканта: это привычно, буднично, но оттого не менее утомительно. И он понимает сейчас, что обидел чем-то, кинул невпопад какое-нибудь слово, которое любой другой человек сочтет обычным, но Лира примет пулей в сердце.

Он понимает, да. Но портить себе настроение столь приятным вечером, пускаясь в разбор полетов, не хочет. И поэтому...

- Все в порядке, - по-хорошему произнести бы вопросом, да толку? Рэй почти приказывает, дает установку своими словами, стараясь настроить Лиру на свой лад. Делая так, парень раз за разом сравнивает ее мысленно с музыкальным инструментом: капризным, сложным в настройке, но трогающем сердце, если находишь к нему нужный подход. И сейчас он ослабляет перетянутые струны-чувства, чтобы те не лопнули: наклоняется к ней и прижимается к виску. Губы остаются неподвижными, - это даже не поцелуй. Просто теплый отпечаток, оставленный на чужой коже. Просто очередной инструмент манипуляции, за который почти не стыдно.

Ему чертовски нравится ее смущать. В конце концов, Лира юна и красива, а ее поразительная чуткость и покорность лишь подливают масла в огонь. Иногда что-то темное и скользкое рвется из груди при взгляде на эту девушку: в своих мыслях Рэй не раз прощупывал ее границы. Представлял, как делает что-то, что сделать в реальности не позволила бы совесть. Возможно даже то, за что себя же возненавидел бы.

Рэй умеет держать себя в руках. Рэй знает, что он не лучший представитель человечества, но все-таки не может назвать себя подонком. И даже хорошенькая Лира, так добровольно и дразняще прикидывающаяся куклой, с которой можно как угодно играть, не сможет это изменить.
От собственных мыслей становится гадко. И смешно до горечи, – сам ведь был красивой игрушкой из набора 'celebrities'.

Рэй хмыкает и делает глоток чая. Смотрит Лире за спину: туда, где на стене висит фото в рамке, сделанное в лесу Лиреи. Том самом, где музыкант очутился, когда обдолбанный отключился в туалете. Они вернулись туда вместе позднее по инициативе Рэя и устроили пикник. И сфотографировались, лежа на мягкой траве. Для парня это фото почти ничего не значило: простой снимок на фронтальную камеру, которые десятками копятся в галерее, затерявшись среди кучи других картинок. Похоже, Лира была другого мнения. И это не могло не тронуть на несколько мгновений. Почему-то захотелось порывисто сжать девичью ладонь и улыбнуться извинительно за все то, о чем только что размышлял.

- Ты чего чай не пьешь? – спрашивает заботливо и в действительности касается руки Лиры, но легко, точно привлекая внимание, которое и так целиком направлено на него.  Кажется, она по-прежнему напряжена и не уверена в своем широком жесте: глупая, совершенно в себя не верящая девчонка. Рэю думается, что он, сделав для кого-то что-то настолько значимое, не только бы не боялся не получить одобрение, но буквально требовал бы его. Потому что нужно не то что себя не любить, чтобы ожидать обратного. Нужно сильно, глубоко, горестно себя ненавидеть. Глядя на Лиру, чувствуя, как от нее сквозит буквально разбитой некогда вдребезги самоценностью, парень неизменно чувствует бьющий в виски гнев. Но не пускает это чувство погулять: пожалуй, лишь усугубил бы все. Он не психолог, не ему и разбираться с причинами и следствием, не ему учить малышку Лиру (которая, к слову, старше него) справляться с собой и себя любить. Он может лишь сыграть в легкую заботу.

Это не его ответственность, верно?.. Даже после того, как она забрала его, потерянного, из леса и привела в собственный дом. Даже теперь, когда в кармане штанов приятной тяжестью ощущаются ключи от подаренной квартиры. Даже в момент, когда она предлагает немыслимое, казалось бы, но такое желанное: попробовать магией оживить гитару.

- Ты правда сможешь? – Рэю кажется, что она и сама не знает, но, возможно, другого шанса у него и не будет, ведь кто еще согласится сделать для него подобное? Кто захочет искренне помочь горе-музыканту вновь почувствовать себя собой? Кто, если не Лира Мирлесс, чьи чувства – не его ответственность?..  – И почему мы раньше не попробовали? Лира, это было бы потрясающе, - ему, разумеется, немножко нервно, когда он передает девушке инструмент: вдруг сломает, сделает хуже? С другой стороны, не хранить же вечность гитару, на которой невозможно сыграть, точно бесполезный сувенир. Он может поставить ее в угол, или повесить на стену, как одну из трепетно Лирой выбранных фотографий, и предаваться тоскливо воспоминаниям, натыкаясь взглядом. А может рискнуть, - и кто знает, чем обернется для него этот риск? В конце концов, его блистательный путь музыканта был бы невозможен с самого начала, не умей он рисковать. – Я верю в тебя.

Рэй сминает пальцами в волнении ткань одеяла, чувствуя себя ребенком в предвкушении праздничного чуда, что не так-то и далеко от правды по сути. Новоселье – вполне себе праздник. А руки Лиры и столько раз творили чудеса на его глазах, что и теперь задуманное кажется возможным.

Молчать – нервно, и поэтому музыкант старается поддержать диалог, отвечая даже на те слова Лиры, что не являются вопросом. Говоря, он не отводит взгляда от гитары и тонких девичьих рук, в которые он ее передал.

- Я не голоден. Может, потому что волнуюсь. Что до мебели... Я не буду ничего в корне менять, не переживай, здесь мне хорошо. Но дополню новыми деталями, если ты не будешь против, - кажется правильным не переворачивать здесь все вверх дном, пусть характер Рэя интерьер совсем не отражает. Он не дурак: понимает, что Лира очень старалась. Обустраивая все, она вложила в эту квартиру душу, а душа у нее – что тончайшая хрустальная ваза. На солнце сияет, но задень неосторожно и резко – пойдет трещинами. А какой может быть толк от потрескавшейся вазы? – И тебе не за что извиняться. Я плохо умею благодарить, но хочу, чтобы ты знала: никто и никогда не делал для меня подобного. Я не говорю про Аркхейм даже: думаю, за всю мою жизнь никто никогда не был настолько же бескорыстно добр ко мне. Разве что родители, но и те мне квартир не дарили. И поэтому все, что ты делаешь, я ценю.

Взгляд Зэссера, направленный в лицо, распаляет Гелиоса. Он чувствует его на собственных дрожащих губах: это и обжигает, и леденит в одночасье, в груди тупо болит, в голове - упорный вой, загнанный, брошенный, собачий. Он смотрит на него в ожидании то ли ответов, то ли шанса на отмщение, пока слетевшие с губ пылкие откровения все еще накаляют воздух между ними, двумя связанными судьбой идиотами.

Хочется сорвать с его лица эту гадкую улыбку, с которой он произносит первые за гребаную бесконечность дней слова. Каждая эмоция Зэссера кажется неправильной, карикатурной, выдавленной в страхе позволить себе искренность, позволить себе быть достаточно сильным, чтобы объясниться, а не кривить губы, пока голос звучит надрывно, обнажая спрятанные за буднично-сухими вопросами чувства. Гелиос буквально кожей ощущает взаимное желание прикоснуться, сумасшедшую тягу, ломку практически, так долго подавляемую в попытке бросить обоюдную тоску по теплу и близости. Зэссер – зависимость, от которой он не смог отказаться, которую не смог заменить ни одним из улыбающихся открыто лиц, ни одной протянутой рукой, ни одними объятиями или даже робким прикосновением губ, на которое ни разу так и не ответил.

Но он бы ответил ему. Ответил бы даже сейчас, и это больше не смешно. К горлу подступают слезы, сделать вдох – непосильно, глаза печет, и все, о чем он мечтает – прижаться, наконец, лбом к его лбу. Ощутить, что теплом обжигает по-настоящему, что, сморгнув слезы, он не откинет его запах, как наваждение, не очнется, распахнув глаза после очередного горько-сладкого сна, а продолжит тонуть в этом. Он хочет ощутить родное дыхание на своем лице, хочет сплестись с Зэссом дрожащими пальцами. И да, он по-прежнему злится до трясучки, но прежняя ярость постепенно отпускает, пока взгляд любовно оглаживает черты лица, ставшие еще острее. Коснешься языком – непременно поранишься.

В какой момент он успел стать рьяным мазохистом?

Кажется опрометчивым и наивным верить, что Зэссер чувствует то же самое. Гелиос привык думать о своей зависимости как о чем-то постыдном, невзаимном, но с уверенностью он может сказать, что Зэссу не все равно. Быть может, он был для него братом, другом, верным спутником, - это тоже сильно. Это тоже может связать тебя с кем-то накрепко красными нитями. Это тоже может быть чем-то губительным. И, конечно, это то, от чего до одури больно отказываться.

- Ты не хотел? – он шипит, снова кидая Зэссу вызов, сжимая с силой кулаки. – Ты рад? Действительно? Тогда какого черта ты не порадовал себя немного раньше? Какое право ты имел вести себя как подонок? И как я могу рассказывать тебе хоть что-то теперь, открываться, разрешить себе вспомнить, как это – делиться тем, что болит, с кем-то важным? Как я могу поверить, что ты останешься, даже если вдруг ты решишь пообещать мне, что не исчезнешь завтра, или через день, или через неделю?

Гелиос хочет сказать ему, как мало теперь будет значить любое слово. Хочет поведать, что больше не верит в доверие, и сам, следуя собственным данным обещаниям, с опаской относится к пламенным заверениям других. Хочет, чтобы Зэссер понял, как тяжело день за днем продолжать надеяться, игнорируя циничные комментарии Шелы, и насколько сложно не потерять себя, когда надежда медленно умирает день за днем.

Ему хочется закричать раненым зверем, но Зэссер делает шаг навстречу, качает головой, и под его нежным взглядом несформировавшийся крик так и раскалывается в груди, не найдя выхода. Расстояние между ними – длиной в один выдох, в одно лишь моргание рыжих пушистых ресниц, и оно коллапсирует, схлопывается. Гелиос безвольно разжимает кулаки, и хоровод возмущений и обвинений в голове застывает: внутренний вопль сметает сладкой тишиной, точно по щелчку пальцев, когда жаркие ладони Зэсса оказываются у него на спине.

От неожиданности он утыкается носом ему в шею, в какой-то не сокрытый за шарфом клочок родной кожи. Голову ведет от внезапной близости, объятия сквозят отчаянием и невыраженным чувством вины. Дыши, твердит себе рыжий. Пожалуйста, Гелиос, просто дыши. Вдох-выдох, без единой мысли о том, что всё вокруг теперь пропитывает его запах, губительный, ядовитый, правильно-родной. Такой, каким он был всегда, разве что теперь со стойким сигаретным шлейфом.

Вдох получается тяжелым, ножом бьющим в центр грудной клетки. Перед глазами всё куда-то неудержимо плывет. Гелиос жмурится, смаргивая соленую влагу, хватается за чужие плечи крепко, точно сейчас упадет, пытается не плакать навзрыд, кусая тихо губы, но слезы так и льются неконтролируемо из глаз. Ему плохо, его точно рвет на части изнутри, но боль выходит со слезами, так долго подавляемая и наконец-то получившая шанс вырваться из молодого сердца на свободу.

- Тебя не было так долго, - шмыгая носом, он, неожиданно для самого себя, улыбается. – Представляешь, даже этого времени оказалось мало, чтобы отпустить тебя. И я даже готов снова тебе поверить, если ты пообещаешь, что мне и не придется, - ведь так просто верить, если отчаянно любишь. – И если ты не перестанешь так искренне, точно без слов со мной объясняясь, меня обнимать, то я не смогу больше злиться, - потому что единственное, что пугает меня сейчас – потерять твое тепло, отпустить тебя, остаться в одиночестве.

Когда они отстраняются друг от друга, Гелиос не находит в себе сил сделать шаг назад. Держится ближе, завороженно скользит по нему взглядом. И шепчет в ответ:

- Идем.
Он не раз представлял себе, что Зэссер заявится к нему на порог. Ворвется в его жизнь уверенно, точно и не исчезал, точно присматривал всё это время, держась поодаль. Тем те менее, дрожащей рукой пытаясь попасть ключом в замочную скважину, он все еще не верит, что это по-настоящему. Точно один за другим сбываются все его сны.

Неловко вспоминать, какое развитие получала добрая половина тех снов, в которых они с Зэссом оказывались один на один в закрытом пространстве.

Подвал, некогда принадлежавший увлеченному букинисту, теперь же – дом Гелиоса, встречает их привычным запахом сырости и отрезвляющей прохладой. Рыжий окидывает взглядом царящий в помещении беспорядок, проглатывая желание извиниться за хаос и сообразить на ходу парочку оправданий, и пропускает Зэссера вперед. Мямлит что-то неразборчиво про аккуратность, про то, что книжные стопки на полу очень неустойчивые. Пытается заполнить тишину неловкими комментариями, оттягивая тот момент, когда они снова сконцентрируют друг на друге все внимание.

Он закрывает входную дверь на ключ изнутри перед тем, как сбегает в ванную, - потому что боится, что сбежит Зэссер, стоит оставить его лишь на мгновение.

Холодная вода в ладонях гипнотизирует, отражая рыжий ламповый свет: бликует, точно маленькое солнце в трясущихся руках. Гелиос умывается, но это не помогает прийти в себя: ему страшно возвращаться к пыли, танцующей в косых лучах, к разбросанным книгам и нотам, к инструменту, карандашам и Зэссеру. К единственному на свете скоплению всех его смыслов и желаний, оставленных за дверью. Он дышит так, как привык дышать при накатывающей панике, истерично смеется, поднимая взгляд от раковины к зеркалу. Буравит взглядом собственное отражения, пытаясь осознать реальность происходящего.

Проходит несколько минут, прежде чем он находит в себе смелость выйти за дверь. Направиться к кухонным тумбам, скинуть в раковину заселившую поверхность грязную посуду, наполнить и включить электрический чайник. Тупая последовательность рутинных действий успокаивает, концентрироваться на них оказывается почти приятно.

- У меня нет чая, но я могу заварить мяту, - предлагает буднично. Ищет безуспешно чистые чашки, но находит лишь одну. Себе закидывает мятные листья в стакан со столетней, кажется, чайной полосой на стенках. – После такой выходки меня навряд ли снова позовут там играть, - тут можно бы добавить колкую шутку. Что-то вроде «смотри, ты снова руинишь мою жизнь», но Гелиос лишь болезненно улыбается.

Он дает ему свободу выбора: извиняйся, оправдывайся. Молчи, виновато рассматривая меня с этой неясной отчаянной нежностью, что отразилась в глазах тогда, перед объятиями. Спрашивай, как и чем я жил, перекидывая инициативу и передавая ответственность трусливо в мои руки, - ответ, конечно, будет холоднее и короче, чем тот, что тебя бы устроил.

Гелиос опирается о столешницу, стоя к ней спиной, и смотрит выжидающе, изнывая от того, что не может позволить себе просто отчаянно и одержимо кинуться к Зэссеру, совершая какую-нибудь очередную глупость, за которую не сможет себя простить.

Его ненавязчивое движение работает: тихий вздох слетает с губ Лиры, и нежный румянец тут же приливает к бледным щекам. Девушка, хрупкая, миниатюрная, приятно теплая, дрожит от смущения у Рэя под боком, и сил это придает даже больше, чем все ее обещания поддержки и участливость. В ее реакции парень видит возможность: шанс управлять, шанс влиять на поведение. Очаровав, взять под контроль. Это даже не кажется ему мерзким: подобное сотрудничество может быть взаимовыгодным, ведь за помощь и самоотдачу он сможет платить небрежным теплом, которого Лире, судя по ее реакции на сущие мелочи, очень не хватает. Выходит, не сложно совсем будет ее порадовать (но, пожалуй, уколоть больно будет столь же легко).

Он проглатывает шутку, которая прозвучала бы как откровенный флирт, и отвечает на вопрос о питании все-таки серьезно:

- Я не знаю... Брокколи? Обожаю крем-суп из брокколи, - становится почти неуютно, когда они подходят к нужному зданию, и Лира выскальзывает из его объятий. Рэй с легкой ухмылкой наблюдает за девушкой, все еще смущенной: ее руки дрожат, когда она пытается открыть входную дверь. - Но, на самом деле, я не особо привередлив. Еще люблю более пряные блюда, насыщенные вкусы, но было и время, когда выбирать не приходилось. Поэтому не откажусь от любого угощения.

Первое, на что парень обращает внимание, шагая по коридору рядом с Лирой – удивительная чистота. Ему вспоминаются репточки со столетними пыльными коврами и допотопным оборудованием, вспоминается маленькая съемная квартира, в которой перебои с электричеством были скорее нормой, чем исключением из правил: он бы ничуть не удивился, если бы пришлось вернуться в те же условия теперь, раз всё нажитое осталось за гранью досягаемости, но, видимо, счастливая звезда, под которой он не рождался, все же озарила его светом сейчас. Лира Мирлесс, ослепительная, чистейше белая, стала его личным воплощением удачи.

Подъездный балкон открывает вид на чужие для Рэя просторы. Сердце пропускает удар при виде буйства зелени: его собственный мир в сравнении с империей кажется тусклым и ненасыщенным. Засмотревшись, парень почти не вникает в слова о местной форме правления, но, тем не менее, парирует последние фразы Лиры, и ответ в который раз горчит на языке:

- Что, здесь и впрямь это работает? Там, откуда я родом, такое поведение расценивалось как слабость. И, следуя по пути миролюбия и чуткости, мало кто, насколько мне известно, достигал значительного успеха. Но даже попытки заслуживают уважения, - он ведь и сам пытался, правда пытался быть одним из таких, но индустрия ожидаемо оказалась мощной неконтролируемой машиной, диктующей свои правила. Не хотелось вспоминать о том, как, возможно, ломал судьбы талантливых людей отказами, как брался за сомнительные и не самые этичные проекты, потому что это давало шанс засветиться и познакомиться с нужными людьми. Все это казалось необходимым тогда, но теперь стало таким неважным, таким пустым, что челюсти сводило от отвращения к себе. Стал бы он действовать тем же образом, если бы знал, что в конечном итоге все равно все потеряет?..

Рэй прикрывает глаза и слышит рев толпы, видит сотни тянущихся к нему рук, чувствует спадающие на лоб взмокшие волосы, будоражащее кровь ощущение единения с группой... Вспоминает восторг, чистый и детский, который он испытал, услышав впервые полностью законченный, сведенный трек собственного авторства, и понимает, что все аморальное, местами гадкое, но совершенное по его воле, не давит на плечи чувством стыда, когда четко помнишь, почему так делал. За что боролся, ради какой цели выпускал погулять своих личных демонов. Набитые шишки проходят и больше не болят, сломанные кости срастаются, раны на сердце затягиваются, и творчество остается с ним. Даже сейчас, когда музыкант так мучительно далеко от дома, пальцы с легкостью наиграют сочиненные мелодии, окажись рука на грифе. Он отчетливо помнит (и, пожалуй, искренне любит) весть родной материал, написанный до двадцати четырех, до особняка.

Парень чуть не врезается в Лиру, утонувший в воспоминаниях, когда девушка останавливается у нужной двери. Еще по внешнему убранству дома было ясно, что позволить себе жилье здесь сможет лишь человек с приличным достатком, поэтому Рэй не удивляется чистоте, простору и комфорту ее квартиры. Ныряя в мягкие тапочки, он цепляет взглядом мольберт в соседней комнате, отдыхающий в мягком свете, падающем через витражные окна. Хочет заглянуть, столкнуться с чем-то прекрасным и личным, но Лира кличет его из ванной комнаты, и он покорно следует на голос, обещая себе обязательно спросить ее про рисование. Быть может, у него получится использовать ее талант в своих целях, если окажется, что Лира действительно хороша?

- У тебя чудесный дом, - отмечает, когда Лира, уступая ему место у раковины, направляется на кухню, сверкая босыми пятками. Ванная комната оказывается просторной и светлой: стены выложены благородно крупной плиткой без пошлых узоров. В окружающих вещах совсем нет помпезности, но чувствуется чуткость, с которой они подбирались. Рэй открывает прохладную воду и с наслаждением подставляет под нее ладони, моет руки с душистым мылом. На контрасте с запахом чистоты понимает резко, как воняет потом, табаком и еще бог знает чем его футболка, и ничуть не противится возникшему желанию избавиться от неприятного ощущения: стягивает футболку через плечи, умывается. Вода тонкими струйками стекает по подбородку, капли падают на грудь, и парень ощущает дикое желание забраться под душ целиком. Но Лира ведь ждет его на кухне, - Подскажи, где я могу оставить грязную футболку? Не могу больше в ней ходить. А, и да, буду рад чаю.

Он застает ее стоящей на столе в попытках достать какой-то предмет с верхних полок. Миниатюрные ступни дрожат от напряжения, когда она тянется за предметом. Что-то подсказывает Рэю, что обычно она справляется с этой задачей как-то иначе. Не хотела вновь шокировать его и без того взбудораженный мозг проявлением магии? Удивительная внимательность и чуткость..

- Могла меня попросить, я все-таки ощутимо выше, - парень улыбается и на всякий случай протягивает руку, предлагая Лире помощь в воссоединении с полом. - Давай не будем торопиться с едой. Я чувствую себя лучше, но не уверен, что мой желудок готов к серьезным нагрузкам. Чая и печенья пока хватит, а там посмотрим! А вот одежда и правда будет актуальнее, иначе придется гонять по твоему дому с голым торсом, - он направляется в комнату за планшетом, о котором говорит Лира, и находит его на кровати. Большой, буквально облачной кровати, от одного взгляда на которую непроизвольно вырывается зевок. -  Ух ты! Если я тут же сейчас упаду и усну с планшетом в руках, ты не удивляйся. Нечестно соблазнять усталого пришельца чем-то настолько прекрасным, - кричит он из комнаты, но вскоре все же возвращается с планшетом на кухню и плюхается на стул. Протягивает предмет владелице, снова давая понять: он не привык копаться в чужом личном. - Твоей кровати повезло, что я грязный и голодный, иначе я бы уже рухнул в объятия Морфея, и никто бы не смог меня поднять в ближайшие лет тысячу, - усмехается, думая о том, что его речевой оборот не будет ей понятен. Рэй тянет руку к чашке с ароматным чаем, делает глоток и внимательно смотрит на Лиру в ожидании ее дальнейших действий. Он старается не чувствовать себя совершенно потерянным в осознании, что его жизнь сейчас буквально находится в изящных тонких руках этой девушки.

Закат звучит, разгорается, жалит золотом по инерции работающие пальцы. Августовский теплый вечер крадется, наступая на город издали, оттуда, где на горизонте в солнечном огне плавится небо: Гелиос невольно забывается, вглядываясь в это смутно просматриваемое из окон кафе пожарище, отвлекаясь от осточертевших нот — из раза в раз он играет все тот же репертуар, выходя на подработку, и от стабильности со дня на день начнет тошнить, кажется. Он давно выучил наизусть каждый чертов такт и того раньше освоил навык ориентирования по клавишам на ощупь. Порой кажется, что Гелиос сыграл бы и без инструмента, отними у него кто этот разваливающийся местный рояль — хотя это, конечно, полнейший абсурд.

 Во второй половине дня по пятницам в кафе извечно людно. Кто-то пьет облепиховый чай и мечтает о пенной ванне, которую сможет принять совсем скоро, кто-то почти разом опустошает чашку с американо и снова куда-то спешит, точно его рабочая неделя только начинается, а кто-то с затравленным видом просит долить ему в кофе ром. По обыкновению места у окна занимает немного шумная компания подростков, которые почти ничего не заказывают: возьмут для приличия пару самых обыкновенных пончиков в сахарной пудре и сидят до самого закрытия, увлеченные разговором.

Гелиоса посетители замечают изредка, в основном в том случае, если оказываются здесь впервые. Тогда пианист привлекает их внимание на пару минут, и они со страшно серьезным видом пытаются слушать до пошлого примитивные и заезженные пьесы, исполнять которые по собственной воле он бы не стал никогда. Все эти мелодии из кинофильмов, миллион раз сыгранные здесь и до него, упрощенные, переведенные в более легкую тональность, урезанные почти вдвое, вызывают одно лишь раздражение у Гелиоса, для которого музыка — все равно что добрая половина его жизни. О, как противен он себе всякий раз, когда так нещадно коверкает эту самую половину ради жалких денег!

 В этот день он играет все с той же ненавистью к себе, быть может даже с большей, чем прежде: она сочится с кончиков пальцев и капает на пол фантомными багряными каплями - вот-вот материализуется, замеченная кем-то нежеланным, незваным, негаданным... Дурное предчувствие клокочет в глотке и не отпускает, щекоткой неясного бежит по позвоночнику и обретает имя лишь тогда, когда дверь кафе распахивается и на пороге появляется нетипичный посетитель. Лучи солнца врываются следом и умирают в тени, им отбрасываемой, и Гелиосу кажется, что в помещении холодеет и становится мрачнее на несколько тонов.

 "Словно ворон", - отмечает рыжий про себя и впервые за долгое время запинается посреди вызубренного произведения, тут же исправляясь: мелочь, незаметная для окружающих, но отчего-то чудовищно важная для него самого. Лицо незнакомца он видит всего лишь мгновение и тут же отводит взгляд, уставившись сосредоточенно в ноты, которые ему совершенно не нужны. Пытается не думать, но в памяти уже отпечаталось: черный, прогоревший, сокрытый за длинным пальто, угольными перчатками и медным шарфом. Одет не по погоде, жарко, умышленно, точно пытается спрятать собственную личину и от окружающих, и от себя самого. А в глазах - нечто смутно знакомое, царапающее гортань при попытке судорожно сглотнуть. И тут же вспоминается другой взгляд, моложе, ярче, но также припорошенный пеплом... Может ли быть, что?..

 Мысль так и не вспыхивает в сознании, пойманная за хвост, и можно бы выкрутиться, перестать думать о пугающем сходстве: уже и не счесть, сколько раз он видел Зэссера в прохожих и сколь часто ошибался. Но пальцы вершат страшное, незапланированное и непоправимое: сами, противясь здравому смыслу, наигрывают сначала робко, а спустя некоторое время уже более уверенно старую мелодию из другой жизни, канувшей в прошлое, оставшейся где-то за воротами родительского дома.

 До-минор, три бемоля при ключе. Протяжно и тоскливо, но с просачивающейся сквозь такты надеждой - так он играет теперь то, что некогда воодушевленно показывал ему. Незаконченная пьеса, теперь же - полноценное, почти серьезное произведение, посвященное все так же Зэссеру, звучит обреченно и горько, сбивчиво. Набирает обороты, гремит и затихает, рассеивается, как ударяющиеся о скалы соленые волны. Пульсирует и бьется, точно кровь у Гелиоса в висках в эту самую секунду.

 "Если он - узнает. Обязательно узнает", - взгляд сверлит спину замершего с чашкой в руках незнакомца, а пальцы дрожат от совершенного бунта - отклонения от программы. От того, что он, возможно, смотрит и играет для того, кого горячо ненавидит и в ком ужасно нуждается.

Ему страшно: вдруг он не шелохнется? Вдруг финальный аккорд отзвучит, а посетитель допьет свой горячий напиток и уйдет, даже не взглянув на него? Вдруг это - очередная ошибка воспаленного разума? Тогда почему же так гулко бьется о ребра взбудораженное сердце?

 Звон бьющейся чашки раскалывает всякие сомнения: мелодия обрывается вслед за этим звуком, и Гелиос, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь, поднимает голову и цепляется взглядом за ровную спину Зэссера, вылетевшего из кафе стремительно. Официант начинает суетиться у разбитой чашки, раздраженно причитая, и в какой-то момент сердито кивает головой пианисту: мол, чего остановился? Еще с тобой проблем не хватало.

Гелиос игнорирует кивок. Он подскакивает с рояльного стула, обожженный, разъяренный, ошалевший. Сердце бьется о ребра бешено и глупо, бьется невыносимым жаром и пускает по сосудам вскипающую кровь. Срывается с места раньше, чем успевает осмыслить это действие: ноги сами несут к выходу, ладонь независимо от воли хозяина нащупывает ручку, поворачивает — и дверь распахивается, а взбудораженный парень практически вываливается наружу, в живую, гудящую улицу.

Силуэт Зэссера скользит за угол, скрываясь от глаз преследователя. Гелиос моментально кидается за ним, понимая, что ни за что не упустит его теперь, когда наконец-то встретил. Он знает, что это Судьба свела их вновь, не иначе: не бывает на свете таких поразительных совпадений.

 Заворачивая за угол, думает о том, что скажет Зэссу, пока тот, разумеется, будет молчать и пристыженно слушать: потому что он виноватбесконечно. Виноват в том, что ушел и не попрощался.
  В том, что заставил Гелиоса чувствовать себя брошенным, использованным, униженным и преданным. Ничтожным и незначительным настолько, что сказать ему честное «прощай» — пустое, ненужное.
   В том, наконец, что прямо сейчас Гелиос задыхается, захлебывается всеми теми чувствами, что переполняют грудную клетку, не находя выхода. Все те мысли, те чувства, что копились то время, пока он пребывал в горьком жгучем неведении, достигли своего апогея, и логичным выходом для Гелиоса было бы лишь одно: взорваться, разлететься на осколки, нырнуть, наконец, в блаженную пустоту безразличия, из мести унося за собой и Зэсса.

 Лететь в бездну нет необходимости, понимает он. Вы ведь уже здесь, на самом дне, и то, что Зэссер ждет тебя, прислонившись спиной к стене - самое прямое тому доказательство. Большего и не нужно, чтобы понять: он не бежит от Гелиоса впервые за все то проклятое время, что прошло с момента их последней встречи. И он примет, хочет того или нет, все вытекающие последствия. Он сдается.

 Гелиос молча останавливается напротив и всматривается в его серое лицо, в этот глупый болезненный изгиб губ, в опасно глубокие глаза, в которых противоборствуют наполненность и пустота. Рыжего трясет так, точно у него сильнейшая лихорадка: впрочем, это может быть правдой, потому что ему невыносимо жарко и кружится голова. А Зэсс будто бы совершенно спокоен - так подумал бы всякий, кто его не знает. Или, по крайней мере, не знал.

 "Что тебе сказать?" - думает Гелиос и делает несколько шагов к нему, стараясь подавить желание рассмеяться с абсурдности ситуации. Кто бы мог подумать, что он, целенаправленно искавший Зэссера все это время, столкнется с ним по чистой случайности в каком-то непримечательном кафе?

 Ему хочется коснуться его: просто чтобы убедиться, что он настоящий, что это не игра воображения, и своему желанию рыжий решает не противостоять: замахнувшись, бьет со всей дури Зэсса в челюсть (чем, в конце концов, не прикосновение?). Немного мажет, уменьшая тем самым силу удара, и потому замахивается снова — и тут же обессиленно опускает руку. Отступает на шаг, увеличивая расстояние между ними, дерзко вскидывает голову, смотря снизу вверх: Зэссер по-прежнему выше него, как то было еще в детские годы. А ведь обещал Гелиосу, что все изменится, стоит только подождать, и трепал по рыжим волосам снисходительно — мол, вырастешь еще, потерпи. И даже здесь соврал — мерзкий, подлый, искусный лжец, на которого стоило бы смотреть сейчас с одним лишь презрением. Стоило бы дать ему понять, что он натворил, что он сделал с ним, сколь многое выжег в солнечной душе.

 — Ты просто мерзкий, Зэсс, тебе ясно?! — он шипит это по-змеиному, ядовито, искусно играя в отвращение, но при всей желчи в голосе, при всей уверенности в собственной правоте робеет, как идиот, от необходимости гордо и прямо смотреть собеседнику в глаза. — Что это сейчас было, а? Что за дурацкие игры с демонстративно разбитой чашкой? — снова шаг вперед: слабо бьет Зэсса в грудь, и голос его надламывается на середине второго предложения. — Да как ты можешь вести себя так несерьезно, так глупо после того, как бросил меня? Вылетать из кафе, снова бежать от меня, как от огня, а потом - ждать вот здесь, самонадеянно и эгоистично веря, что я прибегу следом? Да с чего бы мне делать это?! Почему мне не должно быть все равно по прошествии всего того времени, что я не знал тебя?! — "Но тебе ведь действительно не все равно. И ты здесь", - шепчет голос из подсознания, и Гелиос, злясь теперь не столько на Зэссера, сколько на собственную одержимость им, бьет снова, теперь — сильнее. И потом срывается на крик: — Зэсс, ты даже не попрощался! Даже не попрощался со мной, ублюдок! Ты просто ушел и перечеркнул все данные друг другу обещания, все эти наивные, но искренние подростковые клятвы! Ты хоть можешь представить себе, что я почувствовал, когда осознал, что ты не вернешься? Можешь ощутить хоть на мгновение отчаяние мальчишки, потерявшего своего единственного друга? — он импульсивно всплескивает руками, чувствуя, что кровь пульсирует в висках. В голове шумит, в горле — ком, и говорить все труднее и труднее с каждой эмоциональной фразой. — Ты хочешь, чтобы я тебе рассказал, что я чувствовал? Я чувствовал, что меня предали. Я чувствовал, что мне разбили сердце — почти намеренно, ведь тебе всегда было известно, что ты бесконечно дорог мне, — короткая пауза, и Гелиос усмехается перед тем, как добавить: — Ты был так важен, что я ушел из дома. Чуть не сдох на улицах от голода, пытаясь разыскать тебя. Я ненавидел тебя, но вместе с тем хотел... — его голос обрывается на середине предложения, и он отводит взгляд, зная, что за многозначительным "хотел" кроется множество невысказанного, но болезненного, разрывающего.

Хотел — нет, хочу — проникнуть вместе с солнечными лучами тебе под кожу. Смешаться с кровью, сплестись нитями нервных окончаний, касаться — по-настоящему, крепко и больно, оставляя следы на коже в виде эстетически прекрасных гематом. Дышть тобой, смотреть в тебя, тонуть в тебе пару мгновений перед тем, как вцепиться тебе в глотку со звериной яростью, и, ошалев от вкуса родной крови долго, безумно и слезно смеяться над собственным сумасшествием.

Вот что было так необходимо. Близость. Прощение. Искупление. Дать выход обиде, эмоциям, изранить оппонента — и после этого сплестись сосуд к сосуду и никогда, никогда более не отпускать от себя ни на шаг.

 Будучи моложе, он и сам не понимал, почему пошел за ним следом. Почему был готов бежать сколь угодно долго, остановившись лишь тогда, когда наткнется на его взгляд. Почему он не забыл, не забросил все те мелодии, что писал для него. Сейчас же, повзрослев, он видит в Зэссере одержимость, нездоровую и опасную, убийственную - и ненавидит ее так же сильно, как..

Сердце пропускает удар, когда все насмешки сестры, которые так злили, обретают смысл. И он смотрит в его глаза, понимая, что вот-вот расплачется, вот-вот сам же и сбежит, уязвленный, пойманный с поличным за не озвученным, но читающимся в его глазах. Да ты же болен, Гелиос, ты неизлечимо, раз-и-навсегда-болен...

Теперь же он смотрит испуганно. Глаза глупо щиплет.
 "Твою же мать.."

 - Я тебя ненавижу. Слышишь? Ненавижу. И это все, что ты должен знать, - потому что большего ты не заслуживаешь. Потому что ты не должен узнать о том самом "большем" - иначе оно сломает все твои представления, сломает веру в солнечного мальчишку. Оно покажет, что солнечным он был не по своей натуре. Таким он смог в полной мере стать только лишь из-за тебя.

 Ради тебя.

AU! Закрыт для вступления. зэссер & гелиос; 7.08.20; обыкновенное кафе в одном из районов Города.

ДОСЬЕ

---

о действующих лицах

ГЕЛИОС 19 лет, музыкант и стрит-артер. [/font] Гелиос - "солнечный" мальчик (отсюда и имя, данное родителями, питавшими страсть к пафосно-мифологичным именам), волей судьбы оказавшийся в Городе без поддержки семьи (за исключением сестры) и всякого денежного подспорья. Зарабатывает на жизнь своей игрой на музыкальных инструментах (чаще всего выступает в роли пианиста в среднего уровня кафе). Им движет живая жажда познать мир. Гелиоса завораживает чистая красота, он интересуется искусством и обитает в подвальчике, что некогда являлся книжным магазином. Разорившийся арендатор не вывез часть книг, и они годами пылились повсюду, пока Гелиос не поселился в этом месте, которое стало его маленьким раем (и большим кошмаром для его сестры). Гелиос пацифист и добряк. Из-за своей жажды общения, во многом продиктованной одиночеством, склонен возводить в ранг друга всякого, кто тепло ему улыбнется, и потому часто разочаровывается (но на ошибках своих учится крайне редко). ВНЕШНИЙ ВИД: медно-рыжие волосы и зеленые глаза; худой и чуть выше среднего ростом, но на деле не совсем такой хиляк, как кажется на первый взгляд. Питает слабость к дурацким футболкам с принтами и мягким свитерам, почти не умеет одеваться в деловую, "серьезную" одежду. ЛЮБИМЫЕ ПРЕДМЕТЫ: кипа старых записанных от руки нот, рюкзак с балончиками краски, коллекция винных пробок и значок гринписа.

ЗЭССЕР 22 года. недавно прибыл в Город; из-за необходимости зацепиться не брезгует почти любой работой. [/font] Зэссер еще с детства был слишком взрослым, предпочитая играм учение, но никогда не отказывался от чарующих историй на ночь. Он рано начал чувствовать тягу к миру за пределами их тихого района, и после того, как он лишился матери, его там уже почти ничто не держало (кроме Гелиоса, его верного друга). Зэссер по своей натуре свободолюбив и романтичен, но душа его мечется от крайности к крайности. После череды травмирующих событий и разлуки с другом, на которую сам же себя и обрек, он стал медленно терять те качества, что помогали ему оставаться самим собой. В Городе Зэсс, пожалуй, не собирается оставаться надолго: это место является лишь очередной точкой на пути, по которому он идет уже вслепую, не выбирая, куда направится после (жизнь выбирает за него). ВНЕШНИЙ ВИД: высок и темноволос, образ жизни заставил стать крепче и сильнее. Часто одевается не по погоде, предпочитая прочим предметам гардероба любимое длинное пальто. Осенью кутается в медный шарф. На руках извечно перчатки из-за привитой в детстве "одержимости" чистотой. ЛЮБИМЫЕ ПРЕДМЕТЫ: миниатюрные ножи, которые с легкостью можно спрятать почти где угодно.

КОНТЕКСТ

---

о моментах из биографии и истории взаимоотношений

Гелиос и Зэссер с детства были соседями. Они жили в относительно спокойном районе родного города, где практически ничего не происходило, и, пожалуй, лучшим из случившегося с ними там было их знакомство. Спутавшись друг с другом, они стали делить на двоих и мечты, и секреты, и бесконечное небо над головами. Когда Зэсс потерял мать (отца к тому моменту у него также не было), он уже был достаточно самостоятельным и взрослым, чтобы продолжить жить, полагаясь на одного лишь себя. Покинув родительский дом, он  даже не удосужился попрощаться с Гелиосом, которого, разумеется, не мог взять с собой по множеству причин: хотя бы в силу возраста и присущей его характеру светлой наивности, которая не сослужила бы ему добрую службу во враждебном внешнем мире. Но, расставшись друг с другом, эти двое не утратили связь, потому что были слишком близки духовно. Они были друзьями, родными, братьями не по крови, но по сути. Гелиос свято и слепо верил в Зэссера, стремясь к нему опрометчиво и глупо, и он отправился на поиски некогда родственной души. Что он мечтал найти за пределами привычных мест? Как хотел отыскать Зэссера в огромном мире, не имея при себе ничего, кроме пачки карманных денег, которые копил на их с Зэссом возможное путешествие? Он, пожалуй, не знал ответа на этот вопрос как тогда, так и по прошествии множества дней. Гелиос осел в Городе, отчаявшись уже отыскать когда-нибудь друга, но продолжая постоянно думать о нем.

- Почему ты извиняешься за это? – на самом деле удивления нет, но Рэй машинально задает вопрос. Он никогда не пытался дотошно выяснять, откуда произрастают корни этой необъятной неуверенности в себе: еще, чего доброго, начнет Лиру жалеть. Раздражаться всяко проще, чем сопереживать и докапываться до истины. – Если бы я представлял себе квартиру Лиры Мирлесс, прежде ни разу не побывав в ней, в моей голове во многом была бы схожая картинка.

Разувшись, девушка, тем не менее, так и продолжает неловко стоять в коридоре даже после того как музыкант по-хозяйски спокойно располагается на стуле. Ему хочется пошутить, сказать что-то вроде «не стой в дверях, проходи, чувствуй себя как дома», но слова так и остаются лишь неозвученным подколом в его голове, потому что Лира начинает объясняться: тихо, испуганно, почти виновато она произносит то, о чем любой другой мог бы говорить горделиво и покровительственно. Рэй не верит ее словам, почти не понимает их смысла в первые мгновения, но девушка, набравшись смелости, все же шагает к нему, берет ладонь в свои крошечные ручки (с момента их знакомства это прикосновение уже успело стать привычным, думается Рэю) и вручает ему маленький-огромный подарок. Ключи.

Он ошарашенно моргает, невидяще всматриваясь в глупый детский брелок на связке, и даже ничего поначалу не чувствует: значимость момента слишком большая, но именно поэтому его не накрывает волной эмоций, не сносит ребяческим восторгом. Что-то сжимается в груди в ощущении, похожем на испуг, и в следующее мгновение сердце точно падает в живот, становится тяжело дышать, внутренности сковывает. Пальцы сжимают прохладный металл, привыкают к тяжести ключей на ладони, напротив – совершенно искренние глаза Лиры, распахнутые, искрящиеся смущенным желанием отдать ему всё без остатка, кажется, лишь бы увидеть улыбку своего близкого. Рэй выдыхает:

- Ты сумасшедшая, - неоспоримый факт, вообще-то, да только сейчас в этих словах нет и оттенка негатива. Предложение передать парню второй экземпляр ключей рассеивает сомнения: под разрешением пользоваться она имеет в виду не ситуативное использование квартиры в качестве ночлежки. Да и гитара, перемещенная сюда как его личный предмет первой необходимости, да и общая скрытность в желании сделать сюрприз... Это вовсе не квартира Лиры Мирлесс. Это – нелепый, не соответствующий своему владельцу, но все же для него лишь существующий островок личного пространства Рэя Вудсона, иномирца, совсем недавно не имевшего почвы под ногами, но обретшего ангельское благословение в лице наивной, покладистой, но столь удачно не беспомощной девушки. – Не в том плане, что чокнутая, скорее.... Безбашенная временами? Я не буду мямлить всякую сентиментальную чепуху, говорить, что не стоило, потому что мы оба знаем, что стоило еще как, но я не смел даже и мечтать всерьез о подобном, - спасибо. - И не говори глупостей, конечно же ты можешь оставить ключи, - большое спасибо.

Слова благодарности почему-то застревают в горле. Рэй окидывает квартиру новым взглядом, уже более внимательным. Он прикидывает, где расположил бы стойку для гитары, как смотрелись бы его немногочисленные вещи на этих полках, каким хламом он украсил бы стол, превращая пространство в свою территорию. Глаза загораются азартом, сердце бьется чаще: он верит, осознает, позволяет себе чувствовать искреннюю радость, что рождает приятную дрожь в теле. Парень откладывает музыкальный инструмент, вскакивает, взволнованно пересекает комнату в несколько размашистых шагов, возвращается обратно, снова натыкается взглядом на смущенную Лиру и, поддавшись порыву эмоций, протягивает к ней руки.

Он не ждет разрешения: сковывает в объятиях крепко, заставляя девушку уткнуться ему в грудь лицом. Ладонь неясно скользит по волосам: то ли гладит, то ли просто слетает вниз, замирая на уровне лопаток.  В горле – ком, и Рэй так и не говорит ей «спасибо», но дает понять, что благодарен, моментом тактильности. Глаза прикрыты, но веки печет: черт возьми, неужели его сердце настолько трогает искренняя забота? Неужели не быть одиноким всегда было так приятно, а он, перестав доверять и разругавшись с теми, кто был ему близок, предпочел забыть о таком сокровище, как близость, решил выбросить его собственноручно, чтобы избежать момента, когда это сделают с ним?

К моменту как он отстраняется на лице нет ни намека на смятение. Губы растягиваются в широкой улыбке, идеальной, точно он позирует для обложки популярного издания, и следующие слова звучат с напускной торжественностью:

- Выходит, добро пожаловать на новоселье! Прошу меня извинить, сейчас заварю чай, - Рэй идет на кухню, надеясь, что навесные полки не пустуют и чай сообразить в действительности получится. Оказывается, Лира и тут все предусмотрела: он находит и милейший сервиз, миниатюрный, почти игрушечный, и несколько баночек со смесями чаев, трав и сушеных ягод. Заварив на свой вкус один из сборов, в аромате которого читались кислые ноты, парень размещает чайник и две чашки на подносе и поспешно возвращается в комнату. Поднос оставляет на кровати без страха что-то разлить на постельное белье: видел своими глазами, как магия Лиры вмиг удаляет пятна. – Угощайтесь, мисс. Я бы и на гитаре Вам с радостью сыграл в честь такого события, да только, как Вы знаете, она не зазвучит как следует...

Ситуация с гитарой, если подумать, была совершенно странной: Рэй так и не смог понять, чем именно отличалась работа электроприборов в Аркхейме от его родного мира. На первый взгляд многое было таким же, разве что в плане прогресса аркхеймцы ушли сильно вперед. Он даже смог отыскать подходящий кабель и комбоусилитель в каком-то магазине узкой направленности, но они упорно отказывались работать, точно существовал незримый барьер между разными мирами. Аркхейм, казалось, был готов принять Рэя, но с условием и впрямь начать с чистого листа, отринув даже что-то такое сентиментально и практически важное, как лучшая из его концертных гитар.

Утопая в своих мыслях, парень торопливо отхлебывает чай и тут же шипит: слишком горячий напиток неприятно обжигает язык. Сухие скрученные листья развернулись в заварнике, увеличившись визуально в несколько раз, и напиток получился куда крепче требуемого: кажется, Рэю не суждено стать чайным мастером.

- Осторожно, горячо, - предупреждает Лиру на всякий случай. Бестолково дует на поверхность напитка, пытаясь остудить, и невольно засматривается, когда золотой, достаточно насыщенный луч света, каких никогда не бывает в полдень, касается белоснежных волос, и они на одно лишь мгновение становятся похожи на жидкое золото. - Кажется, скоро начнет вечереть. Хочешь сегодня здесь остаться?

Чем дольше тянется их разговор, чем больше Рэй наблюдает за этой странной девушкой с ангельской внешностью, тем сильнее он убеждается, что никогда не встречал людей, подобных Лире Мирлесс. Социальный опыт позволяет музыканту говорить, что он - человек, которого удивить сложно, но чувствительность новой знакомой застает врасплох раз за разом то в виде слез в ситуации, где другой мало-мальски стабильный человек и не подумал бы плакать, то в эмоциональной восторженной реакции на чужие слова, - даже для девчонки это слишком. Если бы Рэй мог подкрутить настройки Лиры, точно звукач на микшерном пульте, он бы непременно дернул ползунок восприимчивости вниз.

Рэй задумывается всего на пару мгновений: какие события могли так расшатать ее, что теперь она, как старый флигель на ветру, меняет вектор восприятия от одного лишь намека на негативный подтекст? Это не должно стать проблемой, разумеется, но перспектива подстраиваться под Лиру до мелочей кажется достаточно изнуряющей, чтобы, предположив, что общение их в действительности затянется, Рэй испытал прилив стойкого раздражения. И рано злиться уже сейчас, казалось бы, когда ничего из ряда вон выходящего не случилось, но он злится, вопреки здравому смыслу, слишком сильно. Злится в первую очередь из-за того, как отчаянно и безнадежно жалеет себя самого, жалеет бескомпромиссно и эгоистично, не давая себе распыляться в этом чувстве, позволять ему трансформироваться в сочувствие к другому человеку.

Становится почти гадко с самого себя, когда Лира восторгается его увлеченностью музыкой. Вероятно, она с парадоксальной наивностью верит, что встретила достойного, исключительного человека. И была готова, не дрогнув, от этого человека принять пощечину: Рэй не мог не заметить, как покорно она закрыла глаза в ожидании удара, когда он всего-то хотел убрать слезы с ее щеки. Одна лишь мысль об этом приводила в бешенство: быть может, потому что парню тошно было наблюдать, как кто-то покорно отдает себя в чужие, незнакомые совсем руки, предпочитая выученную беспомощность борьбе. Или, что тоже вероятно, из-за воспоминаний, которые непрошенно вырисовывались в голове при взгляде на Лиру, готовую стерпеть и слово, и хлесткий удар, и... Кто знает, что еще?

«Мы в этом похожи, малышка», - Рэй горько усмехается про себя. От нахлынувших воспоминаний начинает мутить, - Лира как раз под руку задает вопрос про то, почему музыка больше не дарит ему облегчение. Парень хмурится и напряженно выдыхает, подбирая слова: делиться с незнакомцами ему обычно куда проще, но с каждой фразой девушки, с ее многочисленными обещаниями поддержки растет вероятность того, что она задержится в жизни Рэя, и потому он просто не может позволить себе рассказать обо всем предельно честно.

- В какой-то момент мне пришлось сделать выбор. Ради группы, ради фанатов, ради тех денег, которые мы могли заработать на новых релизах, если ничто не помешало бы нам продолжать держаться на плаву, - ему вновь захотелось до боли сжать девичью руку. - Решение, которое я принял в итоге, привело меня к негативным последствиям. Личным, только моим. И одним из них стало то, что я больше не мог найти спасение в музыке. Даже она стала лишь напоминанием о том моменте, который все переломил, - она и спросить-то ничего не успевает, не лезет намеренно в душу, но кажется необходимым добавить: - И этот эпизод - не то, чем я хотел бы с кем-то делиться.

Его имя. Лира даже не произносит его вслух, но говорит о значимости с неожиданным под дых бьющим теплом. Пугающая ценность в глазах кого-то, ничего о нем не знающего, кроме пары на поверхности лежащих фактов: Рэй Вудсон, гитарист, парень, некогда нашедший себя в музыке, но с тех пор потерявшийся абсолютно. Жалкое подобие себя прежнего. Как можно вот так просто обрести для кого-то ценность? Как можно, источая всем своим существом забитую болезненность, вместе с тем иметь столь открытую, светлую, готовую, кажется, весь мир полюбить душу? Рэй находит ее не менее удивительной и странной, чем и весь ее чужеродный мир. Не менее далекой от понимания, чем жизнь в несколько столетий, реальность магии и существование множества обитаемых планет.

Если бы все происходящее оказалось лишь удивительным сном, он бы, пожалуй, сочинил об этом пару строк.

- В конечном итоге она мной гордилась, - Рэй не без улыбки думает о матери. – Мы так и не поговорили с ней по душам. Я откладывал это до последнего, а теперь не будет и шанса, - удается звучать непринужденно. То, как все сложилось, кажется почти правильным. Родители привыкли к тому, что их сын бесконечно куда-то бежал. Быть может, они просто решат, что он наконец-то устал от той жизни, что выбрал вопреки их надеждам, и просто решил исчезнуть, начав все заново? И пусть ему никогда не удастся объясниться с ними, пусть он не посмотрит больше в глаза матери, но именно эта недосказанность может помочь сохранить веру в то, что Рэй однажды появится на их пороге с покаянием. Наверное, это даже проще, чем собирать о нем информацию в СМИ по крупицам, наблюдая, как он мало-помалу сгорает и истощается.

Когда Лира говорит о своей расе, первое, что Рэй ощущает – укол зависти. Думается невольно о том, насколько проще было бы принимать происходящее, знай он, что в запасе у него еще пара-тройка сотен лет, а не чуть больше десяти, чтобы снова научиться уверенно стоять на ногах без чужой помощи. Он изо всех сил старается не думать, что к сорока годам его лицо станет не настолько привлекательным, и тогда никому уже не будет дела до того, насколько он хорош в музыке. Как ни крути, но первое, на что клевала большая часть его фанбазы – смазливая мордашка.

- Выходит, по меркам своей, эээ, расы, ты совсем юная? Такое количество вещей, наверное, становится по силам, когда знаешь, что в запасе есть время для воплощения практически любой идеи... - он вспоминает побег из дома, жизнь на репточках, с администраторами которых крепко дружил в первую очередь для того, чтобы они позволяли ему оставаться после закрытия. Думает о конкурсах, к участию в которых рвался, не имея почти концертного опыта, о часах оттачивания навыков, пренебрежения едой и сном, потому что организм позволял вывозить подобное без тяжелых последствий. Об всем, что теперь кажется слишком смелым, слишком отчаянным, оставшихся недосягаемой привилегией буйной юности. - Мне двадцать пять, но уже сейчас я с каким-то восторгом, что ли, смотрю на прошлого себя, который не боялся рисковать.

Он хочет добавить еще что-то про молодость, сказать о том, что немножко завидует, но загнанный голос Лиры пугает не на шутку. Она обеспокоенно говорит о неких существах, куда более могущественных, чем они оба, о собственном плохом опыте, и по ужасу в ее глазах становится понятно, что девушка ни капли не преувеличивает. Ее рука холодеет, и Рэй инстинктивно сжимает девичьи пальцы, гладит тыльную сторону ладони. Даже при всей отчужденности, при отсутствии привязанности к собеседнице он чувствует, что где-то там, в ее голове, засело нечто по-настоящему страшное, о чем совсем не хочется спрашивать. Он молчит, невольно задетый, и сам не понимает, почему становится горько.

- Не стоит беспокоиться за меня, - смеется вопреки чувствам, его обуревающим. – Это всего лишь шутка. Я не так глуп, чтобы кидаться на первого встречного, который может оказаться даже не человеком, - кажется абсурдным произносить подобное всерьез. – Но я правда не хотел бы, чтобы кто-то ранил тебя. Ты добра ко мне, и поэтому, обещаю, я ни за что тебя не обижу, - Рэй не уверен, что не врет: он слишком хорошо знает себя. Понимает, что пойдет против Лиры без тени сомнения, если это будет необходимо. Тем не менее, он говорит уверенно: ему кажется правильной эта вероятная ложь, если сейчас она поможет Лире немного успокоить чувства. - Ведешь незнакомца, валявшегося в лесу в отключке, к себе домой? И почему ты так доверяешь мне?– парень затягивает ремень гитары достаточно туго и располагает ее у себя за спиной, освободившейся рукой берет протянутый ему телефон, на удивление обыкновенный, и заинтересованной вертит его в ладони. Невольно улыбается брелоку и отсутствию пароля, очередным признакам почти детской наивности и открытости. – Да, смартфоны – обычное дело у нас в мире. Интерфейс, конечно, сильно отличается, но, думаю, это не стало бы большой проблемой.

Рэй возвращает устройство владелице почти сразу: хотя ему интересно понять, насколько отличается смартфон от того, к чему он привык, кажется бестактным копаться в личной информации Лиры. К тому же, окружающее интересует его куда сильнее: они, наконец, выбираются из леса, и голоса, прежде доносившиеся в отдалении, теперь уже окутывают их со всех сторон. Невероятно людная улица принимает путников в свои объятия: жизнь кипит на каждом шагу, архитектура поражает своей изысканностью, и Рэй чувствует себя туристом в далекой стране с богатой историей. Сразу чувствуется чуждость вкусов и менталитета и становится некомфортно от того, что он со своей безразмерной футболкой и свободными джинсами – та еще белая ворона.

- Давай я уже дома напишу тебе, что мне нужно? Так будет удобнее, да и время подумать мне не помешает, – может, стоило бы поломаться, поиграть в независимость и скромность. Заявить, что слишком уж много Лира собирается для него сделать. Но не будет ли он дураком, если не возьмет охотно все, что ему предложат, пока предлагают бескомпромиссно и, главное, безвозмездно? – Осторожно! – Лира врезается в кого-то из прохожих, извиняется, крепче сжимает руку Рэя. Недолго думая, он в очередной раз решает прощупать ее границы: выпускает ладошку и перемещает руку на талию девушки, притягивая ее чуть ближе. Очень простой жест: он, бывало, сближался с кем-то куда теснее и за более короткий срок. Порой – всего после парочки беглых фраз. – Держу. Давай постараемся добраться до твоего дома без синяков?

Хорошо, однако, что на его пути встретилась именно Лира, чувствительная, хрупкая и покладистая, а не какой-нибудь безучастный быдловатый мужичок. Почти забавно играть с ней, смущать, касаться, но оставаться абсолютно непринужденным. Более простого расклада в его непростой ситуации и не придумать.

«Да что ты можешь понимать?» - хочется рыкнуть Рэю. Потерянный, оторванный от всего, что знал, он чувствует, как раздражение подступает к горлу, и он уже почти готов плюнуть вопрос-обвинение Лире в лицо, но ее слезы застают парня врасплох. Он и подумать не мог, что пара эмоционально брошенных фраз, таких естественных, казалось бы, в его положении, заставит девчонку всхлипывать: признаться, это раздражает пуще прежнего, но Рэй терпеливо сглатывает ком недовольства, понимая, как глупо будет отталкивать ту, что тянется к нему всем своим существом. Вместо колких комментариев в сторону ее глупого нытья он делает то, что ему совсем не свойственно по натуре, но хорошо знакомо по обстоятельствам прошлого: он играет, улыбается тепло и сочувственно, почти виновато, и смело тянет к Лире ладонь в попытке приручить хрупкое сознание. Повторяет снова:

- Прости, правда. Я не хотел тебя расстраивать, - проводит мягко по щеке, убирая слезы: быть может, слишком бессовестный жест, который сейчас удобно списать на плывущее сознание и рассеянность. Лишь инстинктивный порыв, не более. Просто чтобы показать: он не из тех, кто может спокойно смотреть, как девушка плачет. И, кажется, уловка работает, потому что Лира вновь улыбается ему, пусть соленые слезы все еще и стоят в светлых глазах, и жмет аккуратно протянутую ей ладонь. – Если хочешь, мы правда можем поговорить в более подходящем для этого месте. Хотя я не уверен, что сейчас мой желудок выдержит что-то тяжелее воды. Все-таки я перебрал... вчера, - интересно, Лира осудила бы его, расскажи он о том, как кутил, отмечая двадцать пятый день рождения? Ангельская внешность девушки, ее ярое желание помочь и излишняя эмоциональность наталкивают Рэя на мысль, что она бы слушала о его похождениях со смесью испуга и сожаления. Потом еще, вероятно, задала бы парочку неудобных вопросов, слишком личных, с абсолютно невинным выражением лица. Идеальный собеседник для того, кто по уши сыт осуждением. – Нет, в моем мире магия существует лишь в фантазиях людей. Сказка для тех, кого пресытила обычная жизнь. Мне, наверное, повезло больше других: я не умею творить чудеса, как это делаешь ты, но музыка – стихия, которой я владею лучше многих. И какое-то время она правда помогала мне... Ну, знаешь, наслаждаться каждым днем, делая то, что я люблю, наверное?

Сомнение, прокравшееся в последние сорвавшиеся с губ слова, заставляет Рэя замолчать на какое-то время. Он прячет свой дискомфорт за попытками подняться на ноги, и ему удается сделать это почти без труда. Слабость в теле все еще дикая, но бывало и хуже. По крайней мере, сознание почти ясное и симптомы похмелья практически не ощущаются, - вероятно, исключительная заслуга Лиры. Парень делает несколько шагов из стороны в сторону, тестируя способность сохранять равновесие, и удовлетворенно хмыкает.

- Да что ты, какая честь. Здесь ведь мое имя ничего не значит, - Рэй осматривается по сторонам. «Красиво», - отмечает про себя, устремляя взгляд к небу, что едва просматривается сквозь пышные кроны. Деревья здесь крепче, мощнее тех, к которым привык его глаз. Природа чужого мира впечатляет, и что-то екает в груди: крошечное, мимолетное, но так похожее на давно забытый трепет вдохновения. Парень снова думает о своих недавних словах: когда в последний раз он пел и играл искренне, следуя порывам собственного сердца? Когда вкладывал в музыку то, что по-настоящему чувствовал, а не игрался бездушно со словами и музыкальными паттернами, выстраивая композиции по принципу «я знаю, что такое работает»? Может, происходящее с ним теперь – изощренное наказание за то, как кощунственно он превратил то, чем жил и горел, в монотонные отстраненные действия ради действий? – Мое имя? Забавно, что ты спросила. Его прямой перевод – «луч». Наверное, мама считала меня лучиком света, озарившим ее семейную жизнь.. Сопливо до тошноты, мне кажется, - пожалуй, обсуждение семьи – последнее чего он хочет от этого разговора, поэтому парень моментально уводит мысль в иное русло: - С моим именем связан еще один большой кусок моей жизни, кстати. У меня был свой музыкальный коллектив – еще пара человек и я в качестве вокалиста с гитарой в руках. Еще до того, как к нам пришла известность, мы звали себя X-rays. Глупо и неоригинально, да? К сожалению, название группы мы так и не поменяли, и оно за нами закрепилось. Представь себе интервью в журнале: «наш гость - Рэй, фронтмен группы икс-рэйс»... Сейчас еще ярче вижу, каким эгоцентричным типом меня это делало в глазах общественности. Но теперь это неважно, правда?

Действительно, сейчас ничто не имеет значения, - вторит его словам что-то гадкое в подсознании, пока он, точно утопающий, хватается за обломки своей идентичности, расписывая Лире былую жизнь в красках. Так, будто эта сентиментальная слабость поможет ему продолжать держаться на плаву. . Рэй берет гитару, хватаясь за свою ускользающую реальность еще крепче, и призывно смотрит на Лиру, показывая, что готов за ней следовать. С досадой думает, как неудобно будет нести тяжелый инструмент без чехла.

Идут они неторопливо: должно быть, девушка все еще решает, куда стоит держать путь. По дороге она начинает рассказывать о месте, в которое гитариста шутливо швырнула судьба. Хотя информации пока немного (Лира явно заботливо старается не грузить его кучей непонятных слов, поясняя за матчасть), у музыканта снова кругом идет голова, но он внимательно слушает, запоминает, прекрасно осознавая ценность знаний.

- Насколько долго? Погоди, тебе самой-то сколько лет? – с опаской уточняет Рэй, заранее готовя себя к тому, что, возможно, чуть ранее он утирал слезы той, кто старше него в несколько раз. Нет, ну не может быть, что юная девушка на деле окажется столетней женщиной, умудренной опытом! - Поверить не могу, что кому-то в голову придет обижать такую очаровательную девушку. Покажи мне того, кто на это осмелится, и он тут же получит гитарой по голове, - он смеется, шутит, разумеется. Идея огреть кого-то по голове тяжелым предметом отнюдь не кажется Рэю варварской, но любимый инструмент, пожалуй, последнее, что он пустил бы в ход. - Надеюсь, в первую очередь пострадает он, а не гитара.

Монотонное гудение лифта успокаивает его. Движение такое плавное и стремительное, что Рэю кажется, будто они не движутся вовсе; невольно вспоминая о кряхтении допотопного лифта в доме, где он жил на съеме после семнадцати, парень позволяет улыбке тронуть его губы. Как давно это было, как необозримо далеко прошли те хаотичные дни, которые он привык, тем не менее, считать лучшими из прожитых! Здесь, познавая мало-помалу Аркхейм вместе с Лирой, Рэй позволял себе время от времени стать тем же подростком, и порой ему удавалось без тоски и страха смотреть на новые вещи, в существование которых пару месяцев назад он бы ни за что не поверил.  Порой он чувствовал себя загнанным и потерянным, порой отчаяние накрывало с головой, но приятно было время от времени отпустить эмоции и вбирать в себя, точно губка, чудеса нового мира капля за каплей. Это так по-человечески, в конце концов: приспосабливаться, учиться день ото дня, спотыкаться, набивать новые шишки, но всё-таки двигаться в перед.

Маленькие ладони осторожно, почти боязливо закрывают его глаза. Должно быть, Лира уже устала стоять на носочках за его спиной, да и самому Рэю несколько дискомфортно слепо следовать куда-то с опорой лишь на ее тихие указания, но ей так сильно хотелось в очередной раз удивить его, что парень позволяет касаться себя, ведя в неизвестность. Да и глупо отрицать: лишь ей одной, хрупкой, неуверенной, но нежной, можно было довериться без опасения. Слишком наивная, слишком добрая душа у Лиры: кажется, она скорее себя истерзает, чем намеренно причинит ему вред. Это походит на надежность, это удобно. Рэй принимает условия, играет по правилам: дружба в обмен на помощь.
 
- Спрошу еще раз: куда ты меня ведешь? – парень не давит, почти смеется, не рассчитывая на ответ. Ему, пожалуй, даже приятна некая таинственность, сладостное ожидание пряника. Приятный механический голос объявляет об остановке на этаже: приехали? – Нет, не отвечай! Сейчас все сам увижу, да?

Они вместе покидают лифт, с трудом подстраиваясь под темп друг друга: должно быть, со стороны их передвижение выглядит забавно. Сбивчивый ритм шагов эхом отражается от стен, и Рэй отмечает, что коридор, должно быть, длинный и просторный. Ему отчего-то представляются белые монолитные стены и вылизанный до блеска пол. Когда Лира мягко его останавливает, он по-прежнему не открывает глаза, до последнего сохраняя для себя интригу. Робкое прикосновение к предплечью, - девушка заводит его в помещение, - и он, наконец, смотрит перед собой.

Основная комната просторная и очень светлая, почти полностью выполненная в белых тонах. Окно в пол занавешено полупрозрачным тюлем лишь наполовину, а за стеклом открывается вид на залитый дневным светом мегаполис: действительно прекрасная, завораживающая картина. Мебель напоминает кукольную: выполненная в светлых тонах большая кровать, без сомнений мягкая, с кучей белоснежных декоративных подушек, небольшой письменный стол с аккуратной, не излишне вычурной резьбой, пушистый ковер под ногами, поселение мягких игрушек на одной из полок, протянувшихся по стене по правую сторону от окна... Квартирка так походит на Лиру, что на мгновение Рэю кажется, будто и она в своем белом платьице – кусочек паззла, часть ею же, должно быть нарисованной картинки. И только его старая-добрая гитара мрачным пятном выделяется на фоне интерьера, затаившись в углу без единого шанса спрятаться. И когда только Лира успела ее сюда принести?

- Взяла без разрешения, значит? – с ноткой раздражения произносит Рэй, кивая в сторону инструмента. Впрочем, он поспешно скрывает недовольство за улыбкой, успев уже усвоить, как малейшие изменения в тоне способны в мгновение изменить настроение девушки. – Что это за место? Это твоя квартира?

Парень снимает обувь, оставляя у двери: кажется кощунственным сделать хоть шаг вглубь комнаты, не разувшись. Идет к инструменту и плюхается с ним на стул у кровати: гитара привычно оказывается у него на колене, левая рука любовно скользит вдоль ладов, пальцы правой касаются струн, но звук, разумеется, тихий и глухой. Без подключения ей не запеть, как прежде. Рэй вздыхает и переводит взгляд на Лиру.

- Очень уютно и светло. В твоем духе. Но зачем мы здесь?

Циркон / 2025

Лира Мирлесс, Рэй Вудсон

Эпизод является игрой в настоящем времени и закрыт для вступления любых других персонажей. Если в данном эпизоде будут боевые элементы, я предпочту без системы боя.

ЭПИЗОДЫ I need you now to help me figure it out - Лирея, Торис, 5025 Наверное, этот День рождения я запомню навсегда: влив в себя внушительное количество алкоголя с целью забыться и шлифанув это дело чем-то посерьезнее, я отрубаюсь привычно в туалете бара, чтобы очнуться в совершенно незнакомом месте с непрошенным шансом начать жизнь с чистого листа. drive me home and back again - Циркон, 5025 С первого дня общения с Лирой я понял, что она пойдет на многое ради тех, кто ей дорог, но не мог и подумать, что эта девушка подарит мне место, которое я смогу назвать своим новым домом. голос и струны - Циркон, лето 5026 Очередной проходной концерт в баре, толпа безучастных зевак, плохой звук и прочие плюшки будней начинающего музыканта. Возможно, являйся я таковым на самом деле, мне бы в этот день не улыбнулась удача в лице Мая Солариуса. завяжи мне глаза белой шелковой лентой - Циркон, начало 5027 Возвращаюсь домой поздним вечером в уверенности, проведу ночь в компании любимых гитар. Свои коррективы в этот план вносит Лира, после отсутствия длиной в полгода невесть как очутившаяся в моей ванне. Я кучу раз представлял, как она заявится на порог и будет встречена предложением идти куда подальше, но ее убитый вид вынуждает лишь испуганно протянуть к ней руки. Возможно, теперь моя очередь тебя спасти? i just can't bear - Циркон, январь 5028 Меланхолично топлю обиды в пиве да сигаретах, когда Лира в слезах заявляется на порог. К ее несчастью, я совсем не настроен в этот раз собирать по кусочкам ее разбитое предательское сердце. you shot from the back [AU]

Изящные пальцы осторожно поглаживают его ладонь: будь у Рэя больше сил, он, возможно, отдернул бы руку, испытывая дискомфорт от столь длительного и настойчивого вторжения в личное пространство, но его хватает лишь на недовольное мычание. К тому же, приятная прохлада девичьих пальцев неведомым образом успокаивает. Поначалу это кажется обычным эффектом от чуткого прикосновения к распаленной коже, но вскоре парень понимает: тут что-то не так. Что-то неведомое, чужеродное волнами наполняет его тело от запястья к плечу, разливается мягким теплом в груди, течет к животу, возвращая силу конечностям немыслимым образом. На мгновение Рэя охватывает паника, сердце гулким импульсом тревоги бьет в виски, но это чувство отпускает через несколько секунд: таинственная сила крепко сдавливает шею всем страхам, принуждая замолкнуть, отступить.

Он поднимает удивленный взгляд на девушку в немом, не оформившемся вопросе, который отчего-то боится задать. То, что он почувствовал минутой ранее, глупый мозг упрямо не хочет нарекать иначе как магией, и от абсурдности подобной ассоциации Рэю хочется над собой же рассмеяться. Впрочем, тут же ему становится не до шуток, когда ответы на его вопросы разрезают тишину.

Глупость, абсурд, сущий бред. Какие, к черту, другие миры, в какой такой «его жизни» было иначе? Рэй всматривается в глаза напротив в поисках намека на издевку, готовый возмутиться и неловко рассмеяться: может, она просто считала его замешательство и решила подыграть? Как к чему-то надежному, как к неизменной константе он тянет свободную руку к гитаре, проследив за взглядом незнакомки, сжимает крепко гриф, - вернувшиеся силы позволяют это сделать, - и до отрезвляющей боли вжимает пальцы в стальные струны. Призыв не бояться Рэй уверенно игнорирует: мурашки неконтролируемо проносятся вдоль позвоночника; он и сам натягивается, как струна, готовый лопнуть и разразиться шквалом непонимания.

- Ты что несешь? – хочет произнести эти слова сдержанно, но получается почти рык: злоба, чистая и жгучая, спасительная, наполняет его до краев. Рэй хочет отдернуть ладонь, но иррациональный страх вновь почувствовать себя хуже его останавливает, и вместо этого он лишь крепко, жестко сжимает чужие пальцы. – Лучше? Может, мне и лучше, но если ты хочешь поиграть со мной в заботу, то какого черта ты пудришь мне мозги? У самой-то все хорошо? С головой в порядке?

Рэй дергается как от удара током: все слова о безумии девушки, которыми он собирался продолжить сыпать, пока она забито не промямлит что-то в противовес, так и застревают в глотке, когда одним изящным движением она материализует в руке флягу и спокойно, будто только что не поломала окончательно то, на чем держались шатко остатки самообладания Рэя, протягивает ему. Она делает это так инстинктивно, точно доставать фляги из воздуха – сущий пустяк, плёвое дело, очевидное действие в ответ на жажду, и тут парень не выдерживает: вскрикивает, отшатывается, больно ударяясь затылком о ствол дерева за спиной.

«Проснись, проснись, проснись. Это не может быть по-настоящему, пожалуйста, боже, путь это окажется чересчур реалистичным сном!» Рэй усиленно жмурится в попытках вернуться домой, или в клуб, или еще куда, - просто назад, в привычное, в понятное. Туда, где даже в моменты абсолютной потерянности он мог хотя бы примерно прикинуть, как действовать и куда пойти. Он снова плывущим сознанием вылавливает щебет птиц, насмешливый и нещадный, беззаботный и живой. Песня, в которой не звучит ничего, кроме восторженного ликования, потому что в ином нет необходимости: нет ни осмысления, ни глупой внутренней борьбы, ни жестоких рамок ограниченного восприятия, которые так страшно ломать, позволяя себе утонуть в понимании, что жизнь, которую он знал, осталась дальше любых далей.

Чужая реальность бьет его наотмашь. Рэй почти слышит звук собственных ломающихся ребер: это он ломается, его перемалывает в пыль, его душит тупое бессилие, самое ненавистное из известных чувств. И взгляд в глаза напротив больше не яростный, но жалкий, молящий: помоги мне справиться с этим, как ты и обещала. Спаси меня, защити от страха, от желания исчезнуть, от твоего мира, который отчаянно не хочется познавать, но, кажется, придется, чтобы попросту не исчезнуть.

Мысли сбиваются в кучу, осознание собственного «я» коллапсирует: все нажитое, все те жертвы, на которые он шел на пути к успеху, каждая секунда боли от столкновения кулака со стеной, каждый обессиленный крик, каждая сыгранная нота, каждая мозоль от поцелуев струн на пальцах, - все теряет смысл здесь. Рэй чужак, он – чистый лист, который придется заполнять шаг за шагом с самого начала, невесть откуда черпая силы, которые за двадцать пять лет он растратил в ноль.

- С обложки?.. Было и такое, - Рэй хрипло смеется и, наконец, принимает протянутую флягу. Вода в ней оказывается ледяной, точно только набранная из горного источника. Холод обжигает горло, но парень жадно пьет, попутно пытаясь хоть немного успокоиться и взять себя в руки. Бессмысленно причитать, демонстрируя собственную слабость первому существу этого чужого места, проявившему к нему сострадание. Именно поэтому он произносит, выдавливая подобие улыбки: - Ты извини. Вспылил. Сама понимаешь, наверное, что в такое трудно поверить. Но ты умеешь... убеждать, - протягивает флягу обратно, демонстрируя, что ее он и имеет в виду, говоря о действенном убеждении. - Не уверен, смогу ли встать, дай мне время. Но мне правда стало лучше. От твоих касаний, кажется? Как ты это сделала? - магией, очевидно, насмешливо подсказывает мозг. Он игнорирует эту мысль, и с напускной серьезностью протягивает ладонь для приветственного рукопожатия, точно она не держала вечность его ласково за руку с беспричинной заботой. - Я Рэй. Рэй Вудсон. Не помню, когда в последний раз мне приходилось представляться, - он улыбается самой очаровательно-невинной улыбкой, которую только может из себя выдавить в сложившихся обстоятельствах. - Получается, сейчас я весь в твоей власти, Лира Мирлесс.

Пение птиц, обычно успокаивающее, режет слух, и это первое, что улавливает Рэй перед тем, как открыть глаза. Солнечный свет слепит без предупреждения, и точно тысяча игл впивается в мозг: больно до тошноты, что-то гадко-кислое подступает к горлу, а во рту – сухо и отчего-то горько. Парень жмурится, хочет закрыть глаза рукой, прячась от яркого света, но отяжелевшие конечности его не слушаются, и жалкий полурык-полустон вырывается из глотки. В край обнаглевшие птицы не умолкают, радостно заливаясь где-то высоко над головой. Видят боги, он прежде никогда так яростно и искренне не желал живым существам смерти.

Поймать фокус удается не сразу, но спустя несколько мучительных мгновений паззл все же начинает складываться: он то ли в роще, то ли в лесу, вокруг зелено-зелено, от земли приятно тянет прохладой, а опорой спине служит, кажется, широкий ствол дерева. Воздух так чист, что почти больно дышать, - точно лес, решает Рэй, причем вдали от цивилизации. Это могло бы походить на рай, эдакий нетронутый островок спокойствия на лоне природы, если бы ему не было по-настоящему паршиво.

Прикосновение к ладони поначалу кажется ему наваждением: ласковое и осторожное, оно напоминает ему о матери, о давно покинутом доме и утробном спокойствии родительских объятий: тем не менее, с усилием скосив взгляд в сторону, он натыкается на девичий ситуэт, белоснежный и ослепительный, как само солнце. На вид – совсем еще юная, хрупкая и миниатюрная, девушка стоит на коленях рядом с ним, ладонями обхватив руку Рэя. Непрошенная мысль мелькает в голове: «Она же запачкается», и он бы усмехнулся глупости собственного несвоевременного вывода (тебя сейчас действительно волнует именно это?), но сил не хватает даже на подобную мелочь.

- Где я?.. – кажется, проходит целая вечность, пока Рэй собирает крупицы сил, чтобы выдавить из себя пару слов. Голос звучит жалко и очень тихо, и ему аккомпанирует насмешливо энергичное птичье пение. – Где... моя гитара?

В памяти всплывают обрывки разговоров и рев толпы, вкус алкоголя на губах, громкий смех и бьющая в уши отвратительная клубная музыка. Он с кем-то поссорился? Кажется, он хотел сбежать, спрятаться, забыться, попросту исчезнуть: он ведь и правда бежал, спотыкаясь, до туалета, и... Чёрт возьми, что было после? Что он принял, сидя на холодном полу и почти не соображая, перед тем, как его сознание поглотила тьма? И каким магическим образом он оказался здесь, в компании незнакомки и с ощущением, что его пару-тройку раз пережевали и выплюнули?

Когда мысли все же перестают хаотично метаться в голове, Рэй отмечает, как странно одета девушка перед ним. Она точно только вернулась с тематической вечеринки: белоснежное платье с рюшами со шлейфом помпезности, украшенное лентами и кружевом, почти тон в тон подходило к локонам, спадавшим на худые плечи. Взгляд, выражающий искреннее беспокойство (как можно вот так смотреть на совершенно незнакомого человека?), направлен ему в лицо. «Похоже, выгляжу я не менее паршиво, чем себя чувствую».

- Кто ты? Не похожа на мою фанатку, - губы трогает легкая улыбка. Рэй удовлетворенно отмечает, что вторая попытка заговорить выходит более успешной. – Тело ломит. И... воды бы.

Парень мысленно обещает себе с завтрашнего же дня стать адептом трезвости, отказаться от всех вредных привычек, может, даже начать бегать по утрам, - в общем, сделать всё возможное, чтобы никогда больше не отключаться в туалетах и не приходить в себя непонятно где, чувствуя себя выжатым настолько, что даже сил для паники не остается. Плевать, какие нерешаемые проблемы и жуткие воспоминания будут толкать вновь приложиться к бутылке: уж лучше обратиться, наконец, к психотерапевту, ей-Богу, чем это.

"+"

Код Копировать Развернуть

<div class="lz"><a href="https://arkhaim.su/index.php?PHPSESSID=imluopqum6h8rloirluh9breo7&topic=1861.msg322342#new" class="ank">Рэй Вудсон</a><lz><center>Хуман, горе-музыкант</center></lz></div>

1. Имя и фамилия персонажа
Рэй Вудсон.

2. Раса и год рождения
Хуман, 5000 год рождения.

3. Место проживания, род занятий и состоятельность
Планета Лирея, Империя Торис; музыкант, ничем не владеет.

4. Цвет магической энергии и ориентация
Фиолетовый, bi-curious.

5. Биография
Рэй родился в самом начале лета в мире без магии: его обитатели только начали прощупывать космос неумелыми вылазками едва ли дальше орбиты, а цифровые СМИ восторженно вещали с экранов смартфонов о первых шагах на пути к созданию искусственного интеллекта. Детские годы Рэя прошли спокойно: полная семья с достатком выше среднего, любящая мать и пропадающий на работе отец, который, впрочем, изо вех сил старался принимать участие в воспитании сына, когда появлялось свободное время.

Экспрессивный и артистичный, Рэй никогда не страдал от одиночества и умел найти общий язык со сверстниками. Общество не казалось ему грозным, хаотичным и пугающим, мир виделся морем возможностей, в которое хотелось скорее нырнуть с головой и обязательно выделиться среди прочих рыб. Родители, видя упорство и потенциал своего чада, пророчили ему блестящую карьеру в финансовой сфере, мальчик также проявлял неплохие способности в языках. Их планы рухнули в тот день, когда тринадцатилетний Рэй на ночевке у одноклассника услышал, как старший брат того играет на электрогитаре.

Это была любовь с первого взгляда: Рэй и прежде проявлял интерес к музыке, но всегда видел себя лишь в роли слушателя. Наблюдая же, как слаженная работа чужих рук рождала дерзкие, эмоциональные звуки, обезоруживающе прекрасные, мальчик загорелся желанием научиться этой магии. Ему вдруг показалось, что простое вербальное общение – это костыли, избавившись от которых, он с гитарой в руках научится говорить без слов с куда большей точностью. На следующее утро он уже ходил попятам за матерью и терроризировал отца просьбами найти учителя. А через неделю Рэй уже держал в руках свою первую гитару.

«Пусть занимается, у ребенка же должно быть хобби. Он это перерастет и займется серьезным делом», - думали родители, отсчитывая деньги для преподавателя после очередного занятия. Но вскоре Рэю этого стало мало: едва пальцы кое-как начали его слушаться, он с головой погрузился в изучение музыкальной теории, начал самостоятельно осваивать новые техники. Мальчик почти потерял интерес к школьным предметам: некогда прилежный ученик в свои пятнадцать обзавелся хвостами по учебе, из-за чего в семье начали возникать конфликты. Родители не верили, что Рэй сможет зарабатывать на музыке достаточно, и боялись того дня, когда сын отправится в свободное плаванье без навыков, которые действительно ценят в обществе.

После очередного конфликта Рэй собрал вещи первой необходимости и под покровом ночи покинул родительский дом с гитарным чехлом за плечами. Ему было семнадцать, он был амбициозен и верил в себя. Следующие два года он провел на съемной квартире своей девушки, которая была старше него на пару лет, училась в колледже и неплохо играла на басу. Уже тогда в его окружении было достаточно музыкантов, что позволило собрать коллектив и играть чужие песни на улицах, где они обзавелись своими первыми фанатами. Тогда же Рэй начал петь. Вокал давался ему куда сложнее и требовал постоянной практики, отнимал время и раздражал, но день ото дня пение становилось более уверенным, и, видя реакцию людей на его исполнение, он понял, что обзавелся еще одним ключом на пути к успеху. В это же время появились и первые демо собственных треков, записанные дома и криво сведенные, и Рэй обзавелся новой гитарой, купленной уже на собственные деньги.

В один день они осознали, что не смогут вечно играть на улицах. Это был действительно ценный опыт, позволивший преодолеть страх выступлений на публике, но пришло время либо расти, либо бросить игру в музыкантов и заняться тем самым «действительно серьезным делом». Когда Рэй, вернувшись домой в один из вечеров, радостно заявил, что подал заявку на участие в музыкальном конкурсе молодых групп, его девушка, вопреки ожиданиям, не оценила этот поступок. Она заявила, что никогда не видела в музыке дело своей жизни, обвинила Рэя в наивности и предложила снять розовые очки и вернуться, наконец, к родителям. Оскорбленный и разочарованный, молодой человек наговорил ей кучу обидных вещей, начиная от отсутствия таланта и заканчивая никчемностью и бесхребетностью. Они расстались.

Месяц пролетел в бессонных ночах на репточках, подработках в общепите, поисках нового человека на роль басиста и попытках отточить имеющийся материал ко дню конкурса. Рэй никогда прежде не чувствовал себя таким истощенным: он болезненно переживал расставание, параноил из-за беспочвенного недоверия к остальным членам группы, с трудом соображал из-за постоянного недосыпа и не раз срывал голос, требуя от себя немыслимых результатов. Тем не менее, выйдя на сцену в день выступления, он почувствовал, что все было не зря. Свет прожекторов ослеплял так, что о количестве собравшихся можно было догадываться лишь по уровню шума, воздуха не хватало, сердце бешено колотилось в груди, и он пел и играл так, будто делал это в последний раз. Пел и играл, поставив на это всё и не видя пути назад.

Они не победили: возможно, потому что звучание было слишком тяжелым и агрессивным для собравшихся. Тем не менее, после выступления к ним подошел мужчина: назвав себя «заинтересованным лицом», он предложил им свой патронаж. Рэй ухватился за этот шанс и в тот же вечер подписал необходимые бумаги. Спустя некоторое время они записали свой дебютный альбом, получили видимость благодаря грамотной пиар-кампании и обзавелись собственными фанатами. В этом смысле расставание пошло Рэю на пользу: привлекательный, молодой и дерзкий, он намеренно выдерживал избитый, но неизменно работающий образ загадочного одиночки, что лишь способствовало росту внимания к его персоне.

Рэю двадцать четыре. Он успешный, состоявшийся музыкант, только-только откатавший тур по стране, в планах – запись третьего студийного альбома, выступление на благотворительном фестивале, интервью для журнала... Одним из вечеров патрон позвал его, как лидера группы, обсудить деловые вопросы у него в особняке. Закрыв дверь кабинета на ключ изнутри, мужчина заявил, что пришло время платить за некогда оказанную помощь. Рэй ничего не понимал до того момента как грубая мужская рука оказалась на его затылке, втягивая в гадкий, жесткий властный поцелуй. Страх и отвращение охватили музыканта, он предпринял попытку вырваться, но паникующий мозг быстро сообразил, что бежать некуда, ведь перед ним – влиятельный и богатый человек, он на его территории, и любое сопротивление могло обернуться фатальными последствиями для Рэя и его карьеры.

Боль, обида, отвращение. Грязно, неправильно, неестественно, - должно быть, это все было не с ним? Он запретил себе осознавать, заставлял себя поверить, что то, что произошло, было просто дурным сном. Вскоре после случившегося он начал злоупотреблять алкоголем, его тексты стали злее и отчаяннее, и, забываясь в пьяном бреду, он пустился в беспорядочные связи с девушками, пытаясь через контроль над ними вернуть себе то чувство власти над жизнью и собственным телом, что однажды отняли у него. В коллективе начались конфликты: молодой человек заявил, что остальные музыканты делают недостаточно, стараются слишком мало, и вся популярность, которая у них есть – исключительная заслуга Рэя, который один из всех оказался достаточно решительным и смелым, чтобы пойти на настоящие жертвы на пути к успеху.

В свой двадцать пятый день рождения он отыграл крупный сольник и отправился по барам, чтобы привычно забыться. Последнее, что он помнил из того дня – это холод туалетного кафеля, гриф родной гитары, которая неведомым образом оказалась тогда у него в руках, и уплывающее сознание, рисовавшее футуристичные образы, агонизируя от смеси алкоголя и наркотиков в крови. Яркая вспышка, темнота, - кажется, он умирал? А затем Рэй открыл глаза.

Острая головная боль, тошнота и слабость в теле говорили об одном: он, увы, выжил. Хрупкая белокурая девушка (кажется, она представилась Лирой?) сжимала его ладонь в своих и что-то неразборчиво твердила перед тем, как он отключился снова. 

6. Образ
Рэй – высокий и стройный молодой человек с черными волосами и бледной тонкой кожей, на которой в два счета остаются синяки и любые иные отметины. У него узкие бедра и неширокие плечи, длинные ловкие пальцы: он, возможно, с легкостью освоил бы тонкости искусства владения отмычками, но все, на что эти пальцы способны – точно, почти интуитивно скользить по грифу и умело цеплять нужные струны, аккомпанируя звукам голоса, который иногда походит на глухой рык, но неожиданно чисто и лирично звучит, когда Рэй пытается взять предельно высокие для него ноты.

Любит чистоту и опрятность и чувствует себя уязвимо, если не может себе позволить выглядеть безукоризненно на публике. Запястья и шея зачастую украшены готическими побрякушками, в одежде превалирует мрачная монохромность; неравнодушен к кожаным вещам. Предплечье правой руки обвивает татуировка ломаной черной молнии.

Привыкший быть в центре внимания, ныне Рэй чрезвычайно капризен и вспыльчив, поскольку, добившись успеха в том, на что некогда поставил всё, он вынужден начать с чистого листа в мире чужом и по ощущениям необычайно враждебном. Не чувствуя поддержки и любви со стороны, он копит в себе злобу и агрессию день ото дня, но вынужденно прикусывает язык всякий раз, когда хочет прокричать о них кому-то в лицо: может, он и несколько инфантилен, но не настолько глуп, чтобы рисковать получить кулаком в смазливую физиономию.

Будучи натурой творческой и оттого тонко чувствующей, он неплохо считывает эмоции окружающих. Когда детская наивность и доброжелательность показали свою несостоятельность, он очерствел и научился использовать проницательность лишь для собственного блага: не без удовольствия манипулирует слабыми людьми, играя с их уязвимостью и всячески пользуясь их навыками для собственной выгоды с минимальными усилиями со своей стороны.

Рэй действительно одержим музыкой: это единственное, в чем он предельно искренен. Он не привык говорить о любви и иных высоких чувствах напрямую, но позволяет им свободно литься из него через слова песен и звуки аккордов. Возможно, именно обнаженность в творчестве порой позволяет ему отыскать в себе человечность, и это же творчество не раз помогало ему расположить к себе окружающих: ведь тот, кто так надрывно поет о чувствах к девушке, не вяжется поначалу с образом человека, который почти без угрызений совести отвесит девушке пощечину, если знает, что она находится в его власти.

Очень упорен, любит учиться новому и совершенствовать уже имеющиеся навыки. Неотвратимость смерти пугает его, но вместе с тем бесконечно гонит вперед: у него нет такой роскоши, как долголетие, чтобы тратить часы своей жизни на бессмысленные разговоры, утехи и привязанности. Предпочитает излишнему отдыху дополнительную практику, но из-за выкрученной требовательности к себе склонен истощаться и выгорать, так как часто забывается и пренебрегает сном и едой. Презрительно относится к чужой беспечности и ребячеству, ненавидит пустое нытье и приходит в ярость, общаясь с человеком без цели, готовым просто довольствоваться тем, что у него есть.

7. УМИ, умения и артефакты

Уровень магического источника [УМИ] — I

Концептуальные умения:

Музыка: виртуозная игра на гитаре и обширные знания в сфере также позволяют Рэю более бегло осваивать другие инструменты, быстро вникая в суть
Ориентирование на местности: быстро адаптируется к окружающей среде, легко подмечает и запоминает детали вокруг и обладает развитым пространственным мышлением.
Убеждение: прибегает к манипуляциям и осторожной игре слов, когда стремится добиться желаемого.

Farewell: headless guitar 6 string, maple [редкая] - облегченная модель электрогитары, играющей без подключения (получит в будущем).

Колыбельная [ментальная магия] - неожиданно мягкие звуки музыки рождаются из-под пальцев Рэя, усыпляя противников. Работает только в том случае, если присутствие Рэя не было предварительно раскрыто.
Штиль [ментальная магия] - приводит смятённый разум в равновесие, позволяя мыслить здраво и уверенно принимать взвешенные решения в условиях сильного эмоционального напряжения/паники.

8. Связь с игроком
лс

9. Галерея
-