Ржавый кошелёк в инвентаре снова дёрнулся. Мета мысленно потянулась к интерфейсу, чтобы проверить, как он там, и обнаружила, что эта тварь не просто лежит в слоте, а активно скребёт лапками по невидимой стенке хранилища, издавая приглушённое, но отчётливо недовольное тявканье. Словно ржавая такса, запертая в шкафу, решила, что её личное пространство нарушено и теперь она будет мстить всем, кто попадётся под лапу.
— Отлично, — пробормотала Хельга, вслух, но не для сестры, а скорее для себя. — Просто отлично. У меня в инвентаре живёт собака. В виртуальном инвентаре. Виртуальная собака. В игре, которую мы запустили, чтобы отдохнуть от суеты. И эта собака уже требует выгула.
Она покосилась на Элизабет, которая как раз что-то говорила про то, как отправит ей этого кошелька, чтобы тот бегал и донимал Ворчуна. Хельга представила эту картину: ржавая такса носится по каюте «Пустельги», скребёт когтями по переборкам, гавкает на каждый манёвр, а Ворчун — старый, ворчливый, неперепрошитый ИИ — комментирует это своим фирменным тоном, в котором усталость борца со стихийными бедствиями смешивается с искренним желанием, чтобы его оставили в покое. Получалось что-то трагикомичное, на самом деле, и она мысленно понадеялась на то, что подобные подарки в реальности невозможны. Во-первых, по той простой причине, что ей было жаль вычислительные мощности старого компаньона. Во-вторых, потому что подарок Эли, будь он сделан, ей будет слишком жаль выбросить, и тогда страдания обеспечены всем обитателям корабля. Даже если большая их часть не имела ничего общего с хуманами.
— Знаешь, Лиззи, — в голосе прорезалась та самая интонация, с которой Ласка обычно обсуждала диверсионные операции, а не игры. — Я, пожалуй, соглашусь. Этот кошелёк — идеальное оружие против Ворчуна. Он не сможет его проигнорировать. Он будет ворчать. Он будет читать лекции. А кошелёк будет гавкать в ответ. И в какой-то момент Ворчун сдастся. Просто потому, что у него не будет выбора. Это будет самая эпичная битва в истории «Пустельги». Ржавая такса против древнего ИИ. Я бы поставила на таксу, но предпочту, чтобы ты не травмировала старичка. Он со мной со времён обучения в Академии. Будет грустно, если он сломается из-за такой херни.
Мета сделала шаг вперёд, и песок под ногами хрустнул — тот самый серый песок, который не был песком, а был костяной пылью, и Хельга старалась не думать о том, чьи это кости, потому что тогда она начнёт вспоминать реальность и реальные операции, которые далеко не всегда были чистыми и без жертв. Игра не скупилась на детали, и это начинало раздражать. В реальности она привыкла к крови, к внутренностям, к запаху горелой плоти — но там это было работой. Здесь это было развлечением. И разница царапала где-то под бионическим сердцем, которое, кажется, ощущалось совершенно обычным здесь. Интересная игра на восприятии.
— Про страх и уважение... ты права. Пока есть страх, есть и уважение. Но я бы добавила: пока есть страх, есть и ненависть. И то, и другое — топливо. Вопрос в том, куда ты его направляешь. Я направляю в работу. В «Инкогнито». В то, чтобы мои люди возвращались домой. А если кто-то решит, что может использовать этот страх против нас — что ж, у меня есть «Грязный язык» третьего уровня и пять грублей в обойме. Я найду, что сказать, — Хельга замолчала на секунду. Она редко говорила о том, что чувствовала. Даже с Хьюго — а Хьюго был единственным, кому она доверяла настолько, чтобы иногда снимать маску. Но Элизабет только что сказала, что рада, что она жива. И это было... странно. Приятно. И странно. Она всё ещё привыкала к тому, что кто-то из семьи, кроме брата, мог говорить такие слова, потому что двадцать лет общей работы на корпорацию не то же самое, что общий опыт с тем, кто провёл тридцать, сорок, сто лет с тобой в войне, что не имела ничего общего с клановой резнёй. Разрыв в опыте в очередной раз напоминал о себе, но она училась не недооценивать. Элизабет тоже не была простым человеком. Потому она и перевела всё в шутку про третий уровень с грублями. — Я тоже рада, что ты жива, — сказала она наконец, и голос прозвучал почти непривычно просто, без иронии, без командирских ноток. — А насчёт заказов — ты знаешь, я всегда к твоим услугам. Семейный вопрос есть семейный вопрос. Но, если серьёзно — я не хочу, чтобы ты когда-нибудь оказалась в ситуации, где тебе понадобится моя помощь. Не потому, что я не приду. А потому, что обычно это довольно грустная история.
Она перевела взгляд на жучка, который всё ещё сидел на плече сестры, и не удержалась от короткого смешка.
— Голос не совпадает с Октавией — это уже хорошо. Значит, нам не придётся выезжать в офис и разбираться с разработчиками. Хотя, признаюсь, я бы посмотрела на их лица, если бы мы пришли с претензией, что голос механического жучка в игре слишком похож на нашу прабабушку. Это было бы... эпично. И немного жутко. В основном жутко. Но новости были бы просто бомбические: представители ЭкзоТека желают знать, что связывает компанию разработки игрового софта с их предками.
— Отлично, — пробормотала Хельга, вслух, но не для сестры, а скорее для себя. — Просто отлично. У меня в инвентаре живёт собака. В виртуальном инвентаре. Виртуальная собака. В игре, которую мы запустили, чтобы отдохнуть от суеты. И эта собака уже требует выгула.
Она покосилась на Элизабет, которая как раз что-то говорила про то, как отправит ей этого кошелька, чтобы тот бегал и донимал Ворчуна. Хельга представила эту картину: ржавая такса носится по каюте «Пустельги», скребёт когтями по переборкам, гавкает на каждый манёвр, а Ворчун — старый, ворчливый, неперепрошитый ИИ — комментирует это своим фирменным тоном, в котором усталость борца со стихийными бедствиями смешивается с искренним желанием, чтобы его оставили в покое. Получалось что-то трагикомичное, на самом деле, и она мысленно понадеялась на то, что подобные подарки в реальности невозможны. Во-первых, по той простой причине, что ей было жаль вычислительные мощности старого компаньона. Во-вторых, потому что подарок Эли, будь он сделан, ей будет слишком жаль выбросить, и тогда страдания обеспечены всем обитателям корабля. Даже если большая их часть не имела ничего общего с хуманами.
— Знаешь, Лиззи, — в голосе прорезалась та самая интонация, с которой Ласка обычно обсуждала диверсионные операции, а не игры. — Я, пожалуй, соглашусь. Этот кошелёк — идеальное оружие против Ворчуна. Он не сможет его проигнорировать. Он будет ворчать. Он будет читать лекции. А кошелёк будет гавкать в ответ. И в какой-то момент Ворчун сдастся. Просто потому, что у него не будет выбора. Это будет самая эпичная битва в истории «Пустельги». Ржавая такса против древнего ИИ. Я бы поставила на таксу, но предпочту, чтобы ты не травмировала старичка. Он со мной со времён обучения в Академии. Будет грустно, если он сломается из-за такой херни.
Мета сделала шаг вперёд, и песок под ногами хрустнул — тот самый серый песок, который не был песком, а был костяной пылью, и Хельга старалась не думать о том, чьи это кости, потому что тогда она начнёт вспоминать реальность и реальные операции, которые далеко не всегда были чистыми и без жертв. Игра не скупилась на детали, и это начинало раздражать. В реальности она привыкла к крови, к внутренностям, к запаху горелой плоти — но там это было работой. Здесь это было развлечением. И разница царапала где-то под бионическим сердцем, которое, кажется, ощущалось совершенно обычным здесь. Интересная игра на восприятии.
— Про страх и уважение... ты права. Пока есть страх, есть и уважение. Но я бы добавила: пока есть страх, есть и ненависть. И то, и другое — топливо. Вопрос в том, куда ты его направляешь. Я направляю в работу. В «Инкогнито». В то, чтобы мои люди возвращались домой. А если кто-то решит, что может использовать этот страх против нас — что ж, у меня есть «Грязный язык» третьего уровня и пять грублей в обойме. Я найду, что сказать, — Хельга замолчала на секунду. Она редко говорила о том, что чувствовала. Даже с Хьюго — а Хьюго был единственным, кому она доверяла настолько, чтобы иногда снимать маску. Но Элизабет только что сказала, что рада, что она жива. И это было... странно. Приятно. И странно. Она всё ещё привыкала к тому, что кто-то из семьи, кроме брата, мог говорить такие слова, потому что двадцать лет общей работы на корпорацию не то же самое, что общий опыт с тем, кто провёл тридцать, сорок, сто лет с тобой в войне, что не имела ничего общего с клановой резнёй. Разрыв в опыте в очередной раз напоминал о себе, но она училась не недооценивать. Элизабет тоже не была простым человеком. Потому она и перевела всё в шутку про третий уровень с грублями. — Я тоже рада, что ты жива, — сказала она наконец, и голос прозвучал почти непривычно просто, без иронии, без командирских ноток. — А насчёт заказов — ты знаешь, я всегда к твоим услугам. Семейный вопрос есть семейный вопрос. Но, если серьёзно — я не хочу, чтобы ты когда-нибудь оказалась в ситуации, где тебе понадобится моя помощь. Не потому, что я не приду. А потому, что обычно это довольно грустная история.
Она перевела взгляд на жучка, который всё ещё сидел на плече сестры, и не удержалась от короткого смешка.
— Голос не совпадает с Октавией — это уже хорошо. Значит, нам не придётся выезжать в офис и разбираться с разработчиками. Хотя, признаюсь, я бы посмотрела на их лица, если бы мы пришли с претензией, что голос механического жучка в игре слишком похож на нашу прабабушку. Это было бы... эпично. И немного жутко. В основном жутко. Но новости были бы просто бомбические: представители ЭкзоТека желают знать, что связывает компанию разработки игрового софта с их предками.
