Аркхейм

Фехата рассмеялась.
 Звук был неожиданным — лёгким, искренним, без тени притворства. Флавий не сразу понял, что она смеётся над его словами. Не над ним, нет — над ситуацией, над тем, как он представил хтона-аннигилятора большим котом. Она, как хтоник, знала, что симбиот — это монстр. Слияние с чудовищем, которое пришло из тьмы, чтобы забрать твой рассудок. И назвать его так...
 «Она смеётся надо мной?» — возмутился Ферокс.
 «Она смеётся над тем, что я назвал тебя котом», — мысленно ответил Флавий. — «И это правда».
 «Я НЕ КОТ!»
 «Ты скидываешь предметы с высоты, чтобы посмотреть, как они падают.»
 «Это называется исследование гравитации!»
 «Ты греешься на солнце, развалившись на камнях.»
 «Это называется... терморегуляция!»
 «Ты трёшься щекой о деревья, когда мы проходим мимо.»
 Ферокс на мгновение замялся. Задумался?
 «Это... я обозначаю территорию».
 «Как кот,» — невозмутимо подытожил Флавий. — «И ты спишь по шестнадцать часов в сутки.»
 «Я ВОССТАНАВЛИВАЮ СИЛЫ!»
 «Чтобы восстанавливать силы шестнадцать часов, их нужно, для начала, на что-нибудь потратить. На что-то, что не скидывание заготовок с верхнего стеллажа.»
 
 Флавий мысленно пожал плечами. Внутренняя перепалка была очевидна даже внешнему наблюдателю, но он не пытался её скрывать. Какая разница? Они знали друг друга уже сотни лет, и Ферокс давно перестал быть тем ужасным чудовищем, которое пыталось убить этнарха в горах. Он обленился. Оброс манерами, которые любой назвал бы кошачьими. И Флавий не видел в этом ничего плохого.
 
 Девушка подтвердила, что умеет летать. Но от предложения не отказалась. То ли из любопытства — увидеть хтона-симбиота воочию, то ли ради шутки — полетать на «коте». Флавий не спрашивал, просто ждал.
 Ферокс появился не сразу. Флавий знал: он тянет время, чтобы наказать этнарха и заставить чувствовать неловкость. Но гордость победила обиду — слишком уж хотелось покрасоваться перед благодарной зрительницей.
 Воздух сгустился, пошёл рябью, и из неё, словно выплывая из тумана, материализовался хтон.
 Это всегда было зрелищем. Из воздуха, из тени, из той тонкой грани между реальностью и её отсутствием, он проступил, как рисунок на проявленной фотобумаге. Сначала — очертания. Потом — цвет. Белый, как свежевыпавший снег на вершинах гор. Грива — пышная, переливающаяся серебром на солнце. Крылья — массивные, с размахом в несколько метров, сложенные вдоль мощного тела. Острые серые рога на голове, загнутые назад, как у древних горных духов. И глаза — янтарные, внимательные, с вертикальным зрачком, который сузился, когда он посмотрел на эльфийку.
 — О, никаких обид. Он просто очень рад знакомству. А что насчёт вашего?
 Ферокс приосанился. Расправил плечи. Выпрямил спину. Взмахнул крыльями — один раз, мощно, сбивая с земли пыль и мелкие камешки. Ветер разметал волосы Флавия, но этнарх даже не пошевелился. Хтон фыркнул — так, что воздух перед его мордой пошёл рябью, — и вдруг шагнул вперёд, к Фехате. Опустил голову в учтивом поклоне. Не монстр. Не чудовище. Истинный аристократ среди хтонов, который решил показать, что он умеет быть не только страшным, но и галантным. И уж тем более – не кот!
 Флавий прикрыл глаза, чтобы не видеть этого торжества.
 
 К счастью, долго красоваться не пришлось, дорога ждала. И они поднялись в воздух.
 Ветер ударил в лицо, высота набралась быстро. Климбах остался внизу, превратившись в пятно из серых крыш и тёмных улиц. Солнце, которое Флавий ненавидел на земле, в воздухе казалось более терпимым — ветер охлаждал кожу, а очки защищали глаза.
 Флавий летел сам. Навык, выработанный за столетия — как и всё остальное. Он держался рядом с Фероксом, чуть сбоку, чтобы видеть эльфийку на спине хтона.
 
 И наблюдал, как его симбиот... выпендривается.
 Ферокс нарочно подлетал к редким облакам, разгоняя их кончиками крыльев так, чтобы мелкие прохладные капли оседали на его белоснежной шерсти, делая её ещё более сияющей. Он делал круги, набирал высоту, отпускал её — для удовольствия пассажира. Или для собственного удовольствия. Скорее, для собственного.
 Флавий посмеивался. Тихий смех терялся в шуме ветра, но внутри было тепло. Нет вернее способа заставить хтона быть полезным, чем почесать его самолюбие. Ферокс сейчас был счастлив. Он чувствовал внимание, восхищение — даже если оно было скрыто за насмешкой.
 
 Они приземлились на берегу реки мягко — Ферокс коснулся лапами песка отмели почти бесшумно, сложил крылья и тут же уселся, как довольный хищник, который только что выполнил свою миссию. Флавий приземлился рядом, отряхнул плащ от пыли и огляделся.
 Река была широкой, тёмно-зелёной, с медленным течением. Берег — галечный, с крупными камнями, поросшими мхом. Где-то вдалеке виднелись коряги, выброшенные водой. Воздух пах влагой, мокрым деревом, мхом, рыбой и тиной. У воды всегда прохладнее.
 И дышится легче. Сигнифер довольно вздохнул, и снова скрыл крылья. В человеческом обличии куда удобнее. Тем более, не бросается в глаза асимметрия некогда сломанного крыла. Едва заметная, однако, различимая, если знать о ней.
 Флавий прошёлся по берегу, осматриваясь, и вернул своему голосу то самое спокойное занудство. Как в мастерской. Хоть и можно было подумать, что оно потерялось где-то в дороге.
 — Янтарь ищут так: смотрите под ноги. Куски, которые выбросило на берег, обычно светлые, полупрозрачные, с гладкой поверхностью — вода их полирует веками. Если видите что-то жёлтое или медовое, не хватайте сразу — оцените форму, размер, наличие трещин. Трещины — плохо, они ослабляют структуру. Мутный янтарь — тоже не лучший вариант, но если цвет красивый, можно использовать для инкрустации. Или мозаики.
 Он остановился у кромки воды, глядя на мелкую рябь.
 — Лучшие куски лежат там, где вода задерживается — в небольших заливах, у корней деревьев, в расщелинах камней. Иногда их прибивает после непогоды. Но сегодня нет шторма, так что придётся искать руками.
 
 Этнарх повернулся к Фехате, скинул капюшон на плечи. У реки была густая, долгожданная тень от деревьев и никакой жары.
 — Если найдёте что-то похожее на янтарь, покажите мне. Скажу, подходит или нет. И да, — он чуть склонил голову, — если Ферокс начнёт указывать на камни, не удивляйтесь. У него хороший нюх на такие вещи. Мы, со временем, изменили друг друга. Он научился искать отличные материалы. А я... ловить рыбу.

— Скажу, должно быть, неприличную для Некроделлы вещь, но лучшая кровавая баня – несостоявшаяся, — ох и раздражает многих это миролюбие! По разным причинам: кто видит в этом слабость, кто позор, кто трусость, кто лень. А на самом деле – глубоко засевшая под рёбрами печаль. У каждого здесь есть потери, какая-то личная боль, каждый хлебнул горя, и как можно всерьёз желать ещё преумножать бессмысленные страдания? Почему-то Флавий был уверен, что куб этот лучше закопать, чем вскрывать. Но его об этом никто не спрашивал, а Инфирмукс пришёл с конкретной задачей. Нужно открыть — откроет.
 
 А вот знакомство с юной хтэнией... мягко говоря, не задалось.
 Если задуматься, им всем не повезло.
 Сигниферу – с подопечной, он понятия не имеет, что делать с девчонкой, с которой чувствует родство, но не имеет на него никакого права. Подопечной — с хтоном, это не какая-то мелкая бродячая тварь, что выбрала себе носителя по размеру, это полноценное чудовище, с которым справится не каждый взрослый. А хтону, в свою очередь, не повезло с невыносимо упрямым Флавием, который если решил, что не отдаст девочку монстру, то скорее сам потеряет всё разумное, чем от этой цели отступится.
 Это не зов уже, не стайность.
 Это самый странный способ сыграть в камень-ножницы-бумагу.
 
 Приступ был купирован, и если бы Инфирмукс так хорошо артефактора не знал, то точно подумал бы, что всё в порядке. Он отряхнулся и подошёл к окну, как подходят, чтобы взглянуть на погоду. Предложение помощи. Проблемный птенец, жди беды, не от неё лично, так от недоброжелателей. Флавий не обернулся. Не мог. Потому что знал — если он повернётся, если встретится с побратимом глазами, то скажет то, что давно уже рвалось наружу. Скажет всё. Сразу. Без подготовки, без красивых слов, без этой дурацкой этнархской гордости, которая всё ещё сидела в нём, вросшая в кости со времён клана Сигнифер.
 — Я подумаю, — сказал Флавий. Голос его был ровным, почти спокойным. Только пальцы, сжимающие подоконник, побелели. — Вернёмся к этому разговору позже.
 Ложь. Грязная, трусливая ложь, никчёмная попытка уйти от ответа. Не ожидаемое рычание даже! Он хотел сказать «да». Хотел крикнуть: «Пошли всех! Лекарей, целителей, магов — всех, кто может помочь! Я не справляюсь! Я тону!»
 Но произнести это рядом с хтэнией значило тут же расписаться в том, что она пришла не по адресу. Доверилась не тому. Это испугает её. Девочку тоже вёл зов, через весь город, а то и дальше, не для того, чтобы узнать, что этнарх готов скинуть её на толпу специалистов при первой же возможности.
 Помощь необходима. Но пока стоит другая задача — вскрыть проклятый куб, что бы в нём ни находилось. На сборы потребовалось немного времени, военное прошлое – это не про дилемму у шкафа, что же сегодня надеть. Хоть артефактор и не собирался сегодня никуда выходить, готов был уже через пару минут. На удивление, его подопечная тоже.
 — Не называет имя котёнок. Либо не помнит, либо не хочет говорить, а новое не берёт. Я искал информацию, но странное дело... никаких следов, будто она с неба упала мне на порог. А так, сам понимаешь, не бывает.
 И вот это — особенно странно, зная Флавия. С его-то занудством и въедливостью, и чего-то не найти? Значит, в самом деле к нему попало загадочное существо. Или, отбросив романтику, невостребованное. Климбах едва ли можно назвать дружелюбным местом. Много мест, где разумные едва выживают, что говорить о документах?
 
 — Как сказать, — Сигнифер не отступался от того, что все варианты действия с кубом одинаково плохи, — Инверсия — единственный способ, который не предполагает детонации. Зачарование продолжит работать как нужно, просто внутренние стенки хранилища статут внешними. В первом варианте да, ты прав, он скорее всего бахнет. При медленном открытии бахнет со скрипом и оттяжкой, несильно. Так что... выбор разумный. Откроем медленно. Но почему ты так уверен, что там какая-то тварь? Уже случалось встречать такие кубы с недружелюбными пассажирами?
 Настроение безобразно металось от спокойного и рабочего до непривычного, иррационального беспокойства. К этому будто никогда не привыкнешь. И как хорошо, что сегодня выдалась возможность отвлечься от давящих со всех сторон обстоятельств!
 — Позову Ферокса для младшей, а мне нужно размяться. Иначе... да, если буду столько сидеть в мастерской, то точно разучусь летать.
 Девочку явно смущали перемещения через порталы. Она беспомощно крутила головой, по началу пыталась зажмуриться, теперь любопытство начало побеждать. И вдруг — ещё один новый способ.
 
 Ферокс откликнулся сразу, будто только и ждал приглашения. Флавий всегда поражался этому переходу. От одной мысли до явления — меньше секунды, а перед ними уже стояло огромное, белое, пушистое существо, похожее на крылатого льва.
 Ферокс был красив. Флавий знал это, но всё равно каждый раз испытывал странное чувство, когда хтон принимал эту форму. На момент их первой встречи монстр выглядел совершенно иначе, они сильно изменили друг друга. Но то были не все изменения. Огромный хищник, который мог разорвать врага в клочья, сейчас лениво потянулся, зевнул, обнажая клыки размером с ладонь, и повернул голову к девчонке.
 Она замерла. Глаза расширились, но в них не было страха — только изумление, восторг, детское «о-о-о», которое невозможно подделать.
 — Он... он настоящий? — прошептала хтэния.
 — Настоящий, — подтвердил Флавий, наблюдая, как хтон делает шаг вперёд, принюхивается к её волосам и трётся мордой о плечо. От этого касания по её телу пробежала дрожь — но скорее от впечатления, чем от испуга.
 — Он мягкий! — выдохнула она и, не удержавшись, запустила пальцы в белую гриву. Ферокс прикрыл глаза, мурлыкнул — низко, басовито, и позволил ей лохматить себя за ушами.
 Флавий отвернулся, пряча улыбку.
 Вот так. Огромный хладнокровный убийца, который однажды чуть не сожрал его заживо, терпеливо сносит, как какая-то девчонка таскает его за уши и приговаривает: «Какой хороший! Какой пушистый! А можно я на нём поеду?»
 
 А потом наступила тишина, потому что из тени рядом с Инфирмуксом поднялось нечто иное.
 Эреб.
 Огромный костяной дракон, объятый необжигающим пламенем, с пустыми глазницами, в которых горело то же самое холодное сияние. Он был ужасен. Он был великолепен. И когда его тень упала на девочку, та вздрогнула и прижалась к Фероксу, вцепившись пальцами в его шерсть.
 — Это друг, — тихо сказал Флавий, присаживаясь рядом с ней на корточки. Его голос был спокойным, тёплым, как одеяло, в которое заворачивают ребёнка после кошмара. — Его зовут Эреб. Он с Инфирмуксом. Он не причинит тебе вреда. Видишь, Ферокс его не боится? Значит, он хороший. Просто выглядит грозно. Но такова Некроделла, тут одна внешность порой может быть оружием. Он хорош в этом, а?
 Она посмотрела на белого льва. Тот, в ответ на её взгляд, лизнул её щёку — широким, мокрым, неожиданно тёплым языком, отчего она фыркнула и зажмурилась. И страх, уже почти готовый разрастись в панику, вдруг отступил.
 — Ладно, — согласилась маленькая хтэния, осторожно поглядывая на Эреба. — Если Ферокс говорит, что он хороший... значит, он хороший.
 Похоже, чтобы заслужить у девчонки авторитет, нужно быть пушистым.
 Флавий выпрямился и протянул руку, помогая ей взобраться на спину хтона. Ферокс подставил плечо, опустился на передние лапы, давая ей опору. Она устроилась в ложбинке между крыльев, обхватив руками шею зверя, и на её лице застыло выражение чистейшего, незамутнённого счастья.
 Ей было весело, несмотря все недавние события.
 И от этого под рёбрами щемило ещё сильнее.
 Проклятье, она ведь просто ребёнок. Двенадцать лет, или четырнадцать, или сколько там — кто её знает. Она должна играть с подружками. Ходить в школу. Терять кукол, ссориться из-за наклеек в дневнике, списывать домашние задания, бояться экзаменов, а не того, что однажды она проснётся в приступе и не узнает себя. Должна петь глупые песенки, задирать мальчишек, таскать тайком сладости из буфета, ныть, что не хочется есть кашу. А она вместо этого борется с хтоном в собственном теле, просыпается с жёлтыми глазами, с ужасом смотрит на разбитые в щепки вещи и ненавидит себя за то, что не может остановиться.
 А ещё, никто не даёт гарантию, что настолько юное, хрупкое тело переживёт аннигиляцию. Хтон, которого Флавий пока не видел, может оказаться тварью глупой и принципиальной, и выжечь вокруг всё, до чего дотянется. Особенно — носителя.
 
 Отчасти, поэтому хотелось лететь одному. Чтобы Ферокс не подслушивал шум в голове. И, в самом деле, чтобы не растерять мастерства. Да, в клане наследника считали никчёмным воином, но летал он отлично. Удивительно, но это признавал отец, хоть и добавлял после, что без брони лететь может даже хуман с двумя картонками, приклеенными к рукам.
 Флавий догадывается, что Инфирмукс считает его худым и чахлым. Но именно это телосложение позволяет ему уверенно держаться в воздухе. И даже соревноваться в скорости со своим хтоном, у которого размах крыльев больше почти в два раза. Но в этот раз Ферокс гордо проигнорировал вызов. О, у него задача поважнее, и груз более ценный, чем забитые инструментами карманы Сигнифера.
 
 Стигийские пирамиды вздымались впереди — древние, пропитанные временем, очень старой магией. Флавий всегда чувствовал себя рядом с ними маленьким — не унизительно, а скорее успокаивающе. Что бы ни случилось, они останутся тут стоять.
 Эреб опустил куб на землю. Огромный костяной дракон обвил чёрный кристалл хвостом и поставил его в центр пустыря, где не было ничего, кроме бурьяна и острых камней. Флавий шагнул вперёд. Ферокс остался позади с девчонкой — она сидела на его спине и с любопытством разглядывала пирамиды, не понимая, почему Флавий вдруг стал таким серьёзным. Ведь буквально недавно подначивал хтона лететь наперегонки.
 
 Он опустился на колени рядом с кубом, выдохнул и начал распутывать рунный узор.
 Медленно. Очень медленно.
 Пальцы, вооружённые тончайшим зондом, едва касались поверхности. Одно движение — и руна пульсировала чуть слабее. Ещё одно — плетение начинало распадаться, символы гасли один за другим. Руна за руной — белое свечение тускнело, уступая место матовой черноте. Куб не сопротивлялся. Он просто ждал. Постепенно расставался с многослойным, тяжёлым зачарованием. Флавий работал молча, не поднимая головы. В вибрациях под пальцами терялось и время: артефактор уже не знал, сколько времени провёл так, несколько минут или часов. Слышно было только дыхание и редкие птичьи крики где-то в небе.
 Вокруг ничего не происходило. Ветки бурьяна чуть дрожали на ветру. Пирамиды стояли неподвижно. Ни грома, ни вспышек, ни дрожи земли — просто тишина и постепенно открывающийся куб, внутри которого пока не было видно ничего. Грани становились прозрачными, но попадающего внутрь света не хватало, чтобы что-то рассмотреть.

Солнце поднималось, и Климбах постепенно наполнялся светом, который Флавий ненавидел всей своей четырежды просроченной душой.
 Он шёл по улице, держась ближе к стенам домов, и чувствовал, как старые привычки — те, что въелись в кожу ещё в детстве, — поднимаются из глубины памяти. Сейчас ему не было больно. Браслет на запястье работал исправно: тонкая вязь заклинаний рассеивала ультрафиолет, не давая коже покрыться волдырями, не позволяя свету выжигать глаза до слёз. Технически он был в безопасности. Но привычка есть привычка. Он всё равно щурился. Всё равно искал тень. Всё равно чувствовал себя уязвимым под этим слишком ярким небом.
 Ферокс лениво шевелился где-то на краю сознания, не комментируя. Хтон вообще не любил говорить на ходу — предпочитал тихо наблюдать, выжидать, а потом выдавать что-нибудь едкое в самый неподходящий момент. Сейчас он молчал, что было необычно. Вроде бы, самое время прошипеть что-нибудь вроде «Солнце не жжёт тебя уже лет семьсот, а ты всё капризничаешь!», а нет, никакого словесного яда, никаких подколов. Заснул? Да неужели!
 — Верно и... верно. — И в самом деле, этнарх родился на Климбахе, и повоевать успел именно против Уробороса. Ничто из этого тайной не было. Как и приятными воспоминаниями, о которых хотелось бы поболтать. Война – это всегда беды. Свои, чужие, общие потери, боль, страх. В ней нет, не было и не может быть ничего хорошего, Флавий ненавидел это дело всей душой.
 И именно поэтому был в нём хорош.
 Плохим воином, но хорошим диверсантом и зачарователем брони, оружия, снарядов, укреплений. Лишь бы дожить до следующего дня. Сохранить больше жизней соратников. Становиться лучше, оттачивать мастерство, чтобы делать ненавистное, но крайне нужное дело так, чтобы не пришлось переделывать. А потом заслужить право не возвращаться к нему больше никогда.
 Полировать свои бестолковые блестяшки, как всегда мечтал, с самого детства.
 — А вы? Тоже отсюда, или только привыкаете к местной своеобразной погоде?
 Солнце. Да, к нему привыкнуть невозможно, хоть за год, хоть за тысячелетие.
 
 Они шли, в основном, молча. Флавий успел сказать о своём становлении артефактором — коротко, сухо, без лишних деталей, но честно. Этнарх всегда считал себя плохим собеседником, но не знал, как с этим бороться. А надо бы. Фехата слушала, не перебивала. И когда он спросил о ней, ответила уклончиво: путешествует, помогает брату с делами.
 Флавий кивнул, не настаивая.
 Мелькнула ответная мысль — две возможные интерпретации. Либо что-то незаконное: брат — контрабандист, посредник, теневая фигура. Либо что-то высокопоставленное: брат — важное лицо, и она его правая рука. В любом случае, позволять себе заказывать индивидуально изготовленные артефакты партиями могли не многие.
 Сигнифер решил не думать о плохом. Эльфийка, которая сочла себя похожей на медовый опал и не побрезговала смотреть на его мастерскую глазами профессионала, заслуживала хотя бы нейтрального отношения, как минимум.
 —Так вы рисуете? Это прекрасно, — сказал артефакор, и голос его прозвучал мягче, чем обычно. — Я всегда с уважением относился к тем, кто начинает с нуля. Новичкам сложнее всего, — добавил он. — Они ещё не знают, что у них получится, но уже готовы пробовать. Это требует смелости. Больше, чем у многих мастеров с многолетним стажем. Пожалуйста, продолжайте.
 
 Они зашли в небольшой магазин на углу — старую лавку с пыльной витриной, которую Флавий часто проходил мимо, но никогда не посещал. Фехата задержалась там на пару минут.
 И вышла с зонтиком.
 Обычным. Тканевым. С деревянной ручкой. Флавий не сразу понял, зачем ей зонтик — дождя не было и не предвиделось. Но когда она раскрыла его и шагнула ближе, накрывая их обоих тенью, этнарх удивлённо наклонил голову.
 Тень. Прохладная, мягкая, почти ласковая. Прохлада, явно магической природы. И Флавий бы понял, если бы измученная жарой девушка спряталась там одна. Но зачем закрывать и попутчика? К нему нечасто проявляли заботу. Никогда, если задуматься. В клане Сигниферов забота считалась признанием слабости — если ты заботился о ком-то, ты признавал, что этот кто-то не способен позаботиться о себе сам. Его отец скорее ударил бы сына, чем укрыл от солнца. Учителя — вытащили на плац и заставили стоять под палящим светом вместе с остальными. Забота была унижением.
 Флавий знал, что это неправильно. Он перерос эти установки, оставил их в прошлом, как деревянный тренировочный меч – в самом дальнем и пыльном углу. Но тело помнило. Тело помнило, и на несколько секунд он просто стоял в тени зонтика, глядя на эльфийку с выражением, которое невозможно было прочитать.
 — Спасибо, — тихо, почему-то почти шёпотом. И спустя неприлично долгую паузу.
 
 Они пошли дальше. Зонтик держался над ними, и Флавий чувствовал, как на него навеяна лёгкая прохлада — какая-то бытовая магия, скорее всего, вплетённая в ткань. Маленькая, почти незаметная вещь. И от этого она казалась ещё более ценной.
 Они миновали центральную площадь, свернули на улицу, которая вела к окраинам. Дома становились ниже, реже, воздух — чище и, как ни странно, жарче. Столица постепенно отступала, уступая место открытому пространству.
 Флавий посмотрел вперёд, в непроглядный и существующий только для него двоящийся туман.
 Река была ещё далеко. Пешком — больше часа, а то и два. И если они доберутся туда по такой жаре, на поиски янтаря просто не останется сил. Этнарх замедлил шаг, обдумывая варианты. Ферокс оживился — почувствовал, что назревает что-то интересное. Редко он ловит носителя на таких эмоциях, как благодарность.
 «Спроси у неё, — подсказал хтон. — Спроси, летает ли она. Мне нравится эта эльфийка. Не хочу, чтобы она устала».
 Флавий не стал спорить. Он повернулся к Фехате, чуть сдвинул капюшон, чтобы лучше видеть её лицо.
 — Мы можем дойти пешком, — сказал он. — Но тогда на поиски останется меньше сил. Есть вариант быстрее.
 Он помолчал, собираясь с мыслями. Вопрос был простым, но почему-то казался сложным.
 — Вы умеете летать? По воздуху быстрее, даже если вас придётся нести. Или Ферокс предлагает свои услуги. Он готов. Ему понравилась ваша неприязнь к кофе.
 Внутри сознания раздался возмущённый вопль:
 «Ты не должен был говорить про кофе! Я просто хотел казаться благородным!»
 
 Флавий проигнорировал его с каменным лицом, но уголки его губ чуть дрогнули. Он ждал ответа, стоя в тени зонтика, в котором прятались двое — эльфийка, купившая его ради чужого комфорта, и этнарх, который не знал, как сказать «спасибо» так, чтобы это прозвучало достаточно.
 Теперь следовало объяснить, кто такой этот Ферокс.
 «Представь меня!» — зазвенело в голове, когда хтон выпрямился во весь свой ментальный рост. — «Как прекрасного крылатого льва! Хищник, сияющий в лучах заката, могучий и грозный, ужас горных массивов, повелитель небесных просторов! Пожиратель реальности! Пусть она знает, на ком ей предлагается лететь.»
 Флавий вздохнул. Внутренне — с наслаждением.
 — Ферокс, — сказал он вслух, делая лёгкий жест рукой в сторону пустоты, — мой хтон-симбиот.
 В ответ прогремело ликующее: «Да! Продолжай!»
 — Большой кот, — невозмутимо добавил Флавий. — Зато с крыльями. Вредный, ленивый, но сегодня в духе.
 Внутри раздался такой вопль возмущения, что Флавий на мгновение прикрыл глаза. Ферокс метался по глубинам сознания, как разъярённый зверь, требующий немедленной репутационной реабилитации.
 «Я НЕ КОТ! Я УЖАС ГОРНЫХ МАССИВОВ! Я ПИТАЮСЬ РЕАЛЬНОСТЬЮ! Я...»
 — Мяукает, когда голоден, — добавил Флавий с неизменным лицом. — Иногда мурлычет.
 Ферокс взвыл.
 Это была маленькая месть за утреннюю кофейню перепалку.

— Медовый опал, — повторил Флавий, уже примерно прикидывая в уме, как это могло бы выглядеть, и довольно продолжил, — Для кольца-печатки. Хороший выбор. Капризный, но благодарный. Если думаете, что поладите – так оно и будет.
 Помедлил, обдумывая её слова. Глаза змейки. Янтарь. Он покачал головой — мягко, без осуждения.
 — Но для глаз я всё же рекомендую янтарь. Первая мысль часто бывает правильной. Магия не любит, когда её переубеждают. Если вы сразу представили змейку с янтарными глазами — значит, так и должно быть. Интуиция в артефакторике важнее расчётов. Часто. К тому же, в таких маленьких камушках не получится рассмотреть, как играет опал.
 
 Этнарх уже начал собираться с мыслями, чтобы перейти к техническим деталям — какая проба опала, какой огранки, насколько глубоко закладывать чары, — когда Фехата сказала, что хочет найти опал сама.
 Флавий замер.
 Медленно, очень медленно, он повернулся к ней. За очками его водянисто-голубые глаза с красноватыми зрачками смотрели с выражением человека, который только что услышал, что его собеседник собирается на удачу начать копать в поле, и найти клад.
 — Это... — он запнулся, подбирая слова, и в голосе звучала та самая занудная нотка, которую Ферокс в такие моменты ненавидел больше всего. — Не просто сложно. Это сверхзадача.
 Флавий потянулся к стеллажу, где лежали карты, и вытащил одну — пожелтевшую, с выцветшими линиями. Развернул на столе.
 — Благородный опал, медовый оттенок, — сказал он, водя пальцем по карте. — Для его образования нужны три условия. Первое — вулканическая пустыня. Второе — залежи железа поблизости, чтобы кремнезём приобрел тот самый тёплый цвет. Третье — время. Много времени. Века, а не годы.
 Одно дело – не бояться сложностей. Другое — искать их самостоятельно. Как это помещение выдерживает одновременно двух любителей усложнить себе жизнь ради камня? Ведь примерно так Сигнифер и стал хтоником – в одной из экспедиций.
 — Мы можем прочесать три пустыни. Потратить месяц, если повезёт. Год, если нет. И даже тогда шанс найти камень нужного качества — примерно как... — он задумался, подбирая сравнение, — ...выиграть в лотерею.
 Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжил уже чуть мягче:
 — Это предмет геологических изысканий, а не приключение. Я говорю это не для того, чтобы вас отговорить. Я говорю это, потому что... — запнулся о неудобную мысль, — потому что я сам такой. Въедливый. Готовый ехать за призрачным шансом. И знаю, во что это выливается. Месяцы в дороге, пустая трата ресурсов, обожжённая кожа и одно-единственное «но»: может быть, там ничего и нет.
 Флавий посмотрел на Фехату с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой.
 — Вам это точно надо? У меня в кладовой есть отличный медовый опал. Самый благородный. И я даже могу... — он чуть наклонил голову, — спрятать его где-нибудь в мастерской, чтобы вы его поискали. Как в игре «холодно-горячо». Гарантирую, будет не менее увлекательно. И на порядок безопаснее.
 Это и не должно сработать, но попробовать было нужно.
 
 Флавий вздохнул — с той смесью обречённости и уважения, с которой смотрят на человека, решившего идти против урагана.
 — В любом случае... подумаем об этом позже. После кольца со змейкой. Договорились?
 Он перевёл разговор на процесс, просто чтобы дать себе передышку.
 Нужно ли запирать здесь что-то перед уходом? Можно, конечно. Но совершенно необязательно: что-то утащить из лавки на первом этаже очень непросто, на каждой из витрин тоже есть зачарование. Причём, на каждой разное, чтобы усложнить желающим что-нибудь стащить задачу по максимуму. Например, при неосторожном обращении к одной из ручек можно прилипнуть намертво. Иная может обжечь или ударить электрическим зарядом. И всё равно не откроется.
 К тому же, лавку помогают содержать двое коллег, Нола и Ника, которые пока чем-то заняты в подсобных помещениях. Этнарх не любит контролировать их, то ли из доверия, то ли от лени.
 — Что касается присутствия при создании... Если вы не передумали — я не против. У меня в мастерской есть диван, и на чердаке запасная подушка. Впереди одной металлообработки около шестидесяти часов, и я не буду против мирно задремавшей от скуки эльфийки, — Флавий находил это беззлобно-забавным. Препятствовать живому любопытству на его взгляд — чистое злодеяние, но и захватывающего зрелища предоставить он не мог. Мог предоставить место, чтобы комфортно поспать.
 
 Они вышли на улицу.
 Солнце Климбаха ударило в лицо, как пощёчина. Флавий поморщился, натянул капюшон плаща глубже и поправил тёмные очки. Внутри Ферокс довольно заурчал: хтон любил тепло, в отличие от своего носителя. Для Флавия дневной свет был пыткой, напоминанием о детстве, о том, как кожа краснела под палящим солнцем, а учителя вытаскивали его из тени снова и снова. Сигнифер не признается, но первые метров пятьдесят от дверей мастерской он не видел ничего, кроме слепящего белого света. Шёл, пока Фехата вела его за руку, потом на голос, и, наконец, начал привыкать.
 Можно сколько угодно ненавидеть дневные прогулки. Но дело есть дело.
 
 Когда девушка спросила, как он стал артефактором, Флавий на мгновение замедлил шаг, будто запнулся об этот вопрос. Потом снова пошёл в прежнем темпе, глядя прямо перед собой. Он привык, что люди спрашивают о его работе, о ценах, о сроках. Но о том, как он оказался в этом ремесле? Почти никогда.
 — Мне надо было выжить, — в этой короткости не было пренебрежения, скорее — нежелание ворошить слишком старые раны. — Я родился в клане воинов. Оказался... не очень подходящим для войны. Артефакты стали моим оружием. Сначала я делал их тайком, чтобы скомпенсировать недостатки. Потом — чтобы не умереть. А потом... — он чуть повернул голову в сторону эльфийки, но не посмотрел на неё прямо, — ...оказалось, что это единственное, что я умею по-настоящему хорошо.
 Ферокс, вроде бы, одобрительно фыркнул. Коротко. Без издёвки.
 — Ваша история наверняка интереснее моих попыток дожить до совершеннолетия. В ней есть что-то, чем вы занимаетесь, увлекаетесь? Кроме поиска опалов и украшений.
 Здесь не было праздного любопытства — скорее спокойное, ровное внимание. Как у того, который знает цену вопросам о прошлом и не станет лезть туда, куда его не звали. Но готов слушать, если скажут.

За эту неделю сделал столько всего, что удивляюсь, как жив вообще. Так-то дел было месяца на два.
Можно ли теперь отдохнуть? Ха-ха. Нет, конечно!

Куб стоял на столе, чёрный и непроницаемый, как ночь без звёзд.
 Флавий обошёл его уже в десятый раз, нанося на схему очередные пометки. Очки сползли на кончик носа, волосы выбились из хвоста. Извлечь ключевую руну, конечно, можно. Но не одним единственным способом.
 — Три варианта, — сказал он, обращаясь к Инфирмуксу. — Как минимум три. И все плохие.
 Он поднял указку — длинный стержень из полированного дерева — и ткнул в злополучную руну на схеме. Та, что пульсировала быстрее остальных. Компенсатор. Балансир. Сердце всей конструкции.
 — Если я выдерну её быстро — весь узел схлопнется. Реакция будет стремительной и неконтролируемой. Мы не успеем отбежать. Даже если будем ждать за стеной. Неизвестно, что вырвется наружу — энергия, пространство или то, что внутри. Может быть, ничего. А может быть, всё.
 Он перевёл указку на следующий пункт.
 — Можно медленно. Вытягивать её из плетения нить за нитью, сантиметр за сантиметром. Тогда мы увидим изнанку. Поймём, как устроена магия. Но это значит — стоять рядом. Дышать над ней. Что бы ни было в сейфе, оно тоже сможет взглянуть на нас так же удобно, как и мы на него.
 Флавий помолчал, пожал плечами.
 — Есть третий вариант. Если я переверну руну — не выдерну, не ослаблю, а просто... переверну. Если куб — пространственная аномалия, он вывернется наизнанку. Всё, что было снаружи, окажется внутри. И наоборот. Нам повезёт, если внутренний объём меньше, чем расстояние, на которое мы отойдём. Но мы не знаем радиуса. Мы вообще ничего не знаем.
 Он опустил указку и повернулся к побратиму. На лице его застыла лёгкая, чуть ироничная улыбка, которую он приберегал для сложных разговоров. Когда ничего хорошего предложить не можешь, но и не теряешь контроля над ситуацией.
 — Ты ожидал лёгкой прогулки? — спросил Флавий. — Я же предупреждал: разучился. Но если хочешь рискнуть — я готов. Просто знай: все варианты плохие.
 Инфирмукс молчал. Или думал. Или просто давал Флавию пространство, чтобы тот договорил до конца. Они знали друг друга достаточно, чтобы не торопить.
 — Кстати, — добавил уже мягче, — варианты — это только про куб. Если там внутри ловушка, которая сработает не на вскрытие, а на присутствие — мы об этом узнаем только в самый последний момент. И тогда уже будет поздно выбирать. Так что...
 Он хотел сказать «так что подумай ещё раз», но что-то в глазах побратима — та самая знакомая хитринка — остановило его. Флавий вздохнул и убрал указку.
 — Ладно. Это ты и так знаешь. Просто я люблю повторять очевидное. Старая привычка.
 
 Разговор свернул неожиданно. Флавий не понял, как они перешли с куба на другое — наверное, просто пауза затянулась, а потом Инфирмукс посмотрел на потолок, за которым, двумя этажами выше, спала та, о ком Флавий старался не думать слишком часто.
 «Так ты подобрал птенца».
 И в голосе его звучало не осуждение, а скорее что-то тёплое, почти умилённое. Как будто он увидел в этом забавный, даже трогательный жест.
 Флавий замялся.
 Птенец. Смешно. Кому-то со стороны, возможно, и правда казалось, что он подобрал беззащитного птенца с разбитым крылом. Нашёл, отогрел, поставил на ноги. Но как бы сам Инфирмукс ни называл своих подопечных, эту девчонку с трудом можно было назвать птенцом.
 — Скорее — котёнка, — сказал Флавий, поправляя очки. — Шкодливого. Кусачего. Необучаемого. И разрушительного. Теперь слежу за ней, чтобы не упала откуда-нибудь, не грызла провода, не качалась на шторах и не драла мебель.
 Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить тому, кто не видел, что происходит, когда девчонка просыпается в приступе? Как передать этот ужас — когда хрупкое тело изгибается дугой, из горла рвутся звуки, на которые не способен человек, а окружающий мир начинает рушиться? Книжные шкафы — это мелочь. Однажды она чуть не выбила дверь с петель, когда Флавий замешкался на секунду и не успел наложить успокаивающий контур.
 — Ей двенадцать. Или четырнадцать, она сама не знает. Слишком юная, чтобы стать хтоником без проблем. Слишком неопытная, чтобы справляться с этим.
 Этнарх провёл рукой по лицу, устало, по-старчески. В этом жесте было что-то от человека, который тащит на себе непосильную ношу и не знает, куда её деть. Миниатюрная, слабая на вид, маленькая хтэния могла сломаться сама об себя в любой момент.
 — Раньше я имел дело с новорождёнными хтониками. Все они были взрослыми. Им нужна была помощь — да, стабилизация, артефакты, контроль. Но не опека. Не воспитание. Я не должен был становиться ей... — он запнулся, — никем.
 
 А она появилась на пороге просто так. Худющая, грязная, с волосами, свалявшимися в колтуны, и глазами такими же безумными и цепкими, как когда-то у него самого. Ни слова о родителях. Ни обрывка одежды, по которому можно было бы определить, откуда она. Никто не искал её, не спрашивал о ней, не заявлял о пропаже. Девчонка просто упала с неба.
 Один взгляд. Один. И Флавий понял — она останется.
 Стайность. Проклятая, необъяснимая стайность, которая не спрашивает разрешения и не слушает доводов разума. Она просто шевелилась где-то внутри, и когда Флавий смотрел на эту девчонку, она говорила: «Наша. Своя. Не бросай».
 И он не бросал. Хотя разум твердил: опасно, неправильно, у неё могут быть родственники, ты не имеешь права. А руки уже накладывали успокаивающие чары, уже доставали с полок самые мягкие стабилизаторы, уже расстилали на кровати чистое бельё.
 — Она вцепилась в меня, — тихо сказал этнарх. — Буквально. Схватила за руку и не отпускала. Я не мог вырваться, не причинив ей боль. А потом... — он поморщился, — потом понял, что и не хочу вырываться.
 
 Зов ли это? Конечно. А что ещё?
 Несмотря на возраст, все особенности хтоников казались Флавию психическими отклонениями, с которыми нужно было учиться жить, раз нельзя вылечить. Мог бы привыкнуть, а всё не получалось.
 Артефактор посмотрел на свои руки. На правой, у самого запястья, темнели свежие следы укусов — два полумесяца, уже начавшие заживать. Ещё вчера девчонка металась в беспамятстве, и он держал её, не давая разбить голову о стену, а она вцепилась зубами в его руку и сжимала, пока не пошла кровь. Иногда особо мерзкие виды хтонов предпочитают разрушить тело носителя, чтобы было легче получить контроль над ослабшим. Флавий не отдёрнул руку. Просто ждал, пока приступ пройдёт. Следы на руке исчезнут быстро, а вот мысль, что он оттолкнул ту, кто отчаянно нуждалась в помощи — не ушла бы и через много веков.
 — Кусачая попалась, да, — что ещё ответить? Что зов изводит его ответственностью, что артефактор не нянька, а голова раскалывается от противоречий? Для Сигниферов жаловаться — позор, хуже смерти от старости.
«Я готов убивать за неё. Я готов умереть сам. Если кто-то поднимет на неё руку — не остановлюсь, не буду думать, я просто... сделаю. Всё, что нужно. И не пожалею. Ни на секунду».
 Мысль пришла внезапно, острая, болезненная. Флавий вздрогнул от собственной жестокости. Откуда в нём это? Он, вечно спокойный, рассудительный, медлительный, — и вдруг такая чёрная, бескомпромиссная ярость, готовая вырваться наружу в любую секунду. Столько лет жёсткой дисциплины, самоконтроля, практик от медитаций и дыхательных упражнений до мощных ментальных артефактов.
 Чтобы сейчас это всё сломалось об одну нестабильную девчонку?
 Это похоже на родительский инстинкт. Флавий никогда не был отцом. Не планировал. Не хотел. А всё получилось само собой.
 
 А раз назад дороги уже, очевидно, нет, почему бы не показать Владыке птенца? Или котёнка, какой её видит этнарх.
 Дверь в комнату открылась легко — слишком легко. Флавий шагнул внутрь, намереваясь показать спящую, смирную, прикрытую одеялом хтэнию. Комната была залита мягким светом, пахло травами и воском, и тишина стояла такая, что казалось — спи, не проснёшься до вечера. Сигнифер обернулся на пороге, уже открыв рот, чтобы сказать: «Ну вот видишь, всё в порядке», — но следующее мгновение выбило из него не только слова, но и воздух.
 Девчонка обрушилась на него, как лавина.
 Худое тело, в котором, казалось, не могло быть силы, ударило в грудь с глухим, тяжёлым звуком. Флавий не удержал равновесия — пол ушёл из-под ног, и он рухнул на спину, больно ударившись затылком. Сверху навалилась хтэния, дикая, колючая, с пальцами, вцепившимися в плечи, с жёлтыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Вертикальный зрачок, суженный до нитки, пульсировал. Лицо исказилось, потеряло детские черты — всё, что осталось, это голод, злоба и первобытный ужас.
 Флавий перевёл дыхание и с ужасом заметил подвеску на полу. Сорвана. Шнурок перерезан — может, ногтем, а может, перекушен. Хтон вырвался.
 — Тихо-тихо, — прошептал он, даже не пытаясь вырваться из захвата. — Я не враг. Ты помнишь меня?
 Пару раз это срабатывало, но не сегодня. Девчонка зарычала. Что-то будто из-под земли, горловое, звериное. Монстр внутри неё смотрел на него тёмным, неистовым взглядом. Хтон, чужой и чудовищный, чувствовал свободу и не собирался сдаваться.
 
 Инфирмукс стоял в проёме — молча, не вмешиваясь, но готовый. Флавий успел поймать его взгляд: «Не трогай её. Моя». И отвел глаза.
 Он мог бы ударить. Парализовать. Обездвижить силой, которой хватило бы, чтобы скрутить её — но это было бы предательством. Не девочки — себя. Альт Сигнифер не стеснялся таких методов. Отец называл это воспитанием. Флавий не станет.
 Он щёлкнул пальцами.
 Звук раздался за спиной хтэнии — резкий, как треск сухой ветки, но с оттенком чужого голоса. Девчонка дёрнулась, обернулась, ища угрозу, и в этот миг Флавий действовал. Он перекатился, выскользнул из захвата, и мягким, почти ласковым движением уложил её на бок, прижал. Рука метнулась к подвеске, пальцы нащупали замок, и через секунду холодный камень снова прижался к её коже, возвращая контроль.
 Хтэния вздрогнула. Конвульсия прошла по телу, и монструозные черты начали исчезать. Зрачок расширился, желтизна ушла из глаз, оставляя обычную, человеческую тёплую зелёную радужку. Она моргнула и уставилась на Флавия снизу вверх, ещё не понимая, что произошло.
 — Дыши, как учились, — он устало заулыбался. — Всё хорошо. Я рядом.
 Девочка отдышалась, приходя в себя, и медленно, очень медленно, перевела взгляд на дверь. На того, кто стоял там, в полумраке коридора. Она сжалась, но не закричала и не попыталась убежать. В её взгляде мелькнуло что-то — любопытство пополам со страхом. Как у зверька, который впервые видит человека и не знает, опасен он или нет.
 — Это Инфирмукс, — сказал Флавий, поднимаясь и отряхивая одежду. Он не смотрел на побратима — ему было неловко, почти стыдно за свою несостоятельность. Ведь обещал: «крепко спит, всё под контролем». — Он мой друг, и брат, и правитель Некроделлы заодно. Мы пойдём по делам, вот, решили и тебя с собой взять. Свежий воздух тебе полезен.
 Она приподнялась на локтях, всё ещё настороженная.
 — Идём, — позвал Флавий, протягивая ей руку ладонью вверх — медленно, мягко, не требуя. — Только обещай не кусаться.
 Девочка замялась на мгновение. Потом, словно решившись, вложила свою ладонь в его. Маленькую, холодную, с обкусанными ногтями. Флавий стиснул её бережно и помог подняться.
 Наверное, это по-своему мило. И странно.
 И не понятно, как в таком составе можно отправляться в поле, чтобы открывать сейф.
 
 Впрочем, Флавий не смог бы вспомнить ни одного случая, когда что-либо связанное с Инфирмуксом у него шло точно по плану.
 Так даже лучше. Это похоже на жизнь, а не превращение в предмет интерьера мастерской.

— Этот эскиз изначально создавался под серебро. А камень... смотря, для чего вам кольцо, — спросил Флавий, отставляя остывший кофе. — Характер зачарования зависит от назначения. Украшение — одно. Защита — другое. Рабочий инструмент — третье.
 Он кивнул, выслушав ответ, а внутри что-то дрогнуло — та самая струна, которую считал давно заржавевшей. Артефакты, усиливающие тело. Первое, с чего он начинал, когда был подростком, тайком читавшим в библиотеке клана. Тогда это было вопросом выживания. Он не мог быть сильным, как требовали Сигниферы, — стал хитрым. А чтобы быть хитрым, нужно было не умереть на тренировках.
 Улучшение физических характеристик. Сила. Артефакты, усиливающие мышцы, обостряющие реакцию, обманывающие тело — это было его первое ремесло. Единственное, что позволило «слепому щенку» не быть растоптанным в пыль.
 Он не сказал этого вслух. Не стал делиться воспоминаниями, которые не просились наружу. Но в голосе, когда он заговорил снова, проскользнула едва заметная теплота, почти невесомая. Её прятать не было нужды.
 — Это зачарование я знаю хорошо, — даже лучше, чем хотелось бы. — Оно не самое изящное, но — необходимое. Постараюсь сделать так, чтобы вы не чувствовали чужого присутствия. Чтобы артефакт стал частью вас, а не придатком.
 
 На самом деле, камней медового цвета предостаточно. Янтарь – всего лишь первый, какой приходит на ум, но далеко не единственный. Флавий кивнул, откинулся на спинку кресла и принялся перечислять, почти на память, потому что его кладовые хранили всё, о чём он говорил:
 — Цитрин. Прозрачный, солнечно-жёлтый, иногда с дымчатым отливом. Даёт артефакту устойчивость к ментальным воздействиям — как солнечный свет разгоняет тени. Хорош для защиты. Может быть огранён или в виде кабошона. Говорят, приносит богатство, но это больше суеверие. Довольно приятный в работе и носке, хороший помощник, но разрушения даются ему с трудом. Он больше про вдохновение, хорошее настроение, оптимизм... придать сил —  да, чтобы ударить — скорее, нет.
 Артефактор загнул первый палец на руке. Не замолкать он мог долго, когда разговор касается его любимого дела, но и закидывать гостью лишней информацией не хотелось. Пусть будет пять самых подходящих вариантов.
 — Гессонит, вид граната. Медово-коричневый, с красноватым оттенком. Очень плотный, тяжёлый, как бы сказать... ответственный. Помогает в зачарованиях как-либо связанных с социальными навыками, где нужно брать не силой, а альтернативными методами. Его любят учителя, управленцы, судьи... а, и кулинары. Иногда гессонит называют «коричным камнем», ради символизма случается использовать его в чём-то, связанным с кондитерским делом.
 Второй палец и невольная улыбка. Сочетание нот корицы с педантичностью минерала делает его почти личностью, это по-своему забавно.
 — Хризоберилл. Далеко не всегда зелёный, а при смене освещения меняет оттенок. Редкий, сложный в обработке, но даёт невероятную прочность конструкций. Если хотите, чтобы кольцо пережило вас — это он. Надёжный камень, упрямый, изделие делается раз и навсегда. Для статистики, ещё ни разу для ремонта мне не попадал в руки хризоберилловый артефакт. Но и перезачаровать его не получится, один раз он получит инструкцию, и всё.
 Третий вариант хорошо подходил для усиления, но был напрочь лишён гибкости. Выбор всё равно остаётся за Фехатой.
 — Жёлтый сапфир. Очень редкий, но для крошечных змеиных глазок, думаю, что-нибудь найдётся. Как и многим жёлтым камням, ему приписывают огненные свойства, но в этом случае оснований будто бы чуть больше. У сапфиров, как у любых корундов, большая магическая отдача. Пожар из искры, потоп из капли, ураган из дуновения – на него прекрасно лягут чары усиления. Потребует осторожности. Всё-таки одной силы мало, также важно грамотно её приложить, а сапфир за вас осторожничать не будет.
 Четвёртый вариант и четвёртый палец. Даже странно, что хтон помалкивает и упускает возможность назвать Флавия болтуном. Неужели хвостатому лентяю интересно?
 — И, конечно, медовый опал. Самый капризный, самый дорогой, самый красивый. Играет светом, переливается так, что глаз не оторвать. Но работать с ним — как уговаривать кошку сесть на колени. Может получиться шедевр. А может — трещина на первом же этапе закалки. В случае успеха будет... скорее озорным, игривым, чем серьёзным. И зачарование понесёт играючи и естественно, будто так и должно быть. Знаете ощущение, будто вам повезло в том, чего вы не умеете, и приходится делать вид, что вы в этом профи? Вот так часто работает зачарованный опал.
 Опал – камень-авантюра, нужно иметь определённую смелость не только, чтобы браться за его зачарование, но и чтобы носить такой артефакт. Собственной воли у него, конечно же, нет. Но иногда кажется, что есть, и ещё какая.
 Этнарх замолчал, давая гостье время подумать. Внутри Ферокс тихо мурлыкал от удовольствия: Флавий говорил о камнях, а значит, разговор затягивался. А значит, велика вероятность, что прогулка всё-таки состоится.
 
Фехата согласилась на поиски. И, более того, спросила — можно ли будет присутствовать при создании?
 Флавий помедлил.
 — Предупреждаю сразу, — сказал он, и в голосе его послышались нотки сухого, почти занудного реализма. — Процесс не самый увлекательный. Изготовление артефакта — это не мановение пальцами и не искры из воздуха. Это долгие часы с паяльной лампой, напильниками, окалиной и сажей. Сначала ты вытачиваешь основу, потом раз за разом нагреваешь металл, чтобы он принял нужную структуру. Потом крошечный резец, и ты сидишь с лупой, выцарапывая контуры, которые на готовом изделии никто не увидит, но без которых заклинание не ляжет. Потом камень — подгонка, шлифовка, оправа. Пыль летит во все стороны. Крошка забивается под ногти. В воздухе пахнет гарью и металлом.
 Он посмотрел на свои руки — с вечными пятнами от химикатов, с тонкими белыми шрамами на костяшках.
 — В конце получается изящное кольцо, которое блестит чистыми гранями. А мастерская утопает в грязи. Если вас устраивает — я не против. Если нет — тоже пойму. Но предупредить был должен.
 
Вне зависимости от решения эльфийки, артефактор примет его с уважением. Флавий кивнул. Не каждый готов смотреть на кухню, где готовят произведение искусства. Особенно если эта кухня — грязная, прокопчённая и шумная. А затем эльфийка спросила о животных. О растениях на берегу. Можно ли их использовать для артефактов? Можно, но опять же, не просто так.
 — В первую очередь — как эскизы. Природа создаёт формы, которые человеку не придумать. Узор на крыле бабочки, изгиб ветки, чешуя змеи — это всё готовые линии, которые можно перенести на металл. Но можно и по-другому. Кости, перья, сухие растения. Я иногда использую их в качестве ингредиентов. Только осторожно.
Сигнифер поджал губы, будто вовсе не собирался этого говорить.
 — Кости несут оттенок смерти. Иногда это хорошо — ритуальные артефакты, защита от нежити, связь с предками. Но если убить существо только ради материала, на кости оседает гнилостная аура. Напрасная смерть. Торопливая. Ненужная. Такой артефакт не принесёт удачи. Он станет тяжёлым, тревожным, и владелец будет чувствовать это каждый раз, когда наденет его, даже если не поймёт, откуда взялась тоска. Проклятые вещи я не делаю, — добавил Флавий сухо. — Никогда. Если найдём что-то мёртвое на берегу — посмотрим. Если увидим живое — оставим в покое. Договорились?
 Вопрос был адресован не столько Фехате, сколько Фероксу, который внутри уже строил планы, как бы стащить с берега что-нибудь интересное.
 
 Этнарх поднялся из кресла — плавно, без резких движений, — и бросил взгляд на часы, висящие над дверью.
 — Мне нужно двадцать минут на сборы. Я принесу чай.
 Он вышел в мастерскую, быстро сходил в кухню — и вернулся с дымящейся чашкой. Зелёный чай, с мятой и ломтиком лимона. Никакого кофе — он знал, что гостья его не пьёт, и больше не предлагал. И уже собрался уходить, когда Ферокс настойчиво дёрнул его за мысленный рукав:
 «Шоколад. Ты забыл шоколад».
 Флавий замер на полпути к двери.
 «Зачем шоколад? Она не просила».
 «Она не просила, но я прошу. Мы ведь слышали, как она внутри себя разговаривала. "Никакого сладкого". Месяц. Это жестоко. Даже для хтона. А я — понимающий. Душевный. Я знаю, что такое лишение. Хотя бы дольку. Обсуждение эскизов не должно нести за собой какие-то лишения!».
 Флавий прикрыл глаза. Подумал о том, что его хтон-аннигилятор, пожиратель реальности и ужас горных массивов, сейчас ведёт себя как сердобольная тётушка, подсовывающая гостям конфеты.
 — Ты неисправим, — прошептал он одними губами.
 «Я многогранен» — тут же парировал Ферокс.
 Флавий вернулся к столу, положил рядом с чашкой маленькое блюдце с двумя аккуратными дольками шоколада. Не говоря ни слова, вышел в мастерскую, оставив Фехату с чаем и внезапным угощением.
 За его спиной, в глубине сознания, Ферокс довольно урчал. Этнарх в этот раз даже не пытался понять его мотивацию.
 
 Двадцать минут. Ровно. Флавий умел собираться быстро — военная привычка, въевшаяся в кровь за годы войны и побегов. Он накинул длинный чёрный плащ, сунул в карманы несколько пустых мешочков для образцов, короткий нож в ножнах на поясе, стеклянные баночки для находок. Сменил рабочие очки на те, что потемнее — для солнца. Проверил, есть ли на месте любимый зачарованный браслет. На всякий случай.
 За дверью ждал новый день. Берег. Возможность найти янтарь, который отполировало море. И — необычная спутница.
 «А ещё рыбка», — напомнил Ферокс. — «На берегу наверняка есть рыбка. Свежая. Выловленная. Мы могли бы...»
 — Нет, — отрезал Флавий. — Мы идём не за этим.
 «Ты злой».
 Флавий улыбнулся в темноту коридора и шагнул обратно в зал, где его ждали.
 — Идём, — сказал он. — Ещё немного, и Фехата не выдержит моей болтовни о камнях.
 «А я уже... знаешь, как-то привык» — устало вздохнул хтон.
Утомить тысячелетнюю агрессивную и хищную тварь — тоже своего рода искусство.

Драгоценный альбом перешёл в руки гостьи.
Флавий наблюдал как она перелистывает эскизы. Останавливается. Возвращается. Замирает на одном — том самом, где змея не свернулась в вечный круг, а просто обвивает палец, словно прилегла отдохнуть. Лаконично до аскезы. Изящно.
Он одобрил выбор молчаливым кивком.

А потом она подняла глаза и сказала нечто, от чего Флавий на долю секунды потерял контроль над выражением лица.
О его внешности. О том, что её хочется рассматривать.
Флавий моргнул. Поправил очки — жест-паразит, который выдавал лёгкое замешательство. Он знал, как выглядит. Белые волосы до колен, бледная кожа, красноватые зрачки. Этнарх знал, что люди смотрят на него. Иногда — с любопытством, чаще — с настороженностью. Но чтобы рассматривали? Чтобы хотелось?
Он ничего не ответил. Просто чуть повернул голову, как будто не расслышал, и сделал ещё глоток кофе — медленный, сосредоточенный. Вкус на этот раз показался более горьким, чем обычно.
Альбинизм в этой форме больше изъян, чем особенность. Формально — болезнь, которая изрядно подпортила жизнь, почти лишила зрения. Он похож на привидение, впрочем, если это любопытно рассматривать – не жалко, есть те, кто видит эстетику и в странностях.
Артефактор не стал это озвучивать. Зачем?

Кофе допит не был, когда Флавий заметил.
Он был мастером наблюдения — по необходимости, потому что плохое зрение компенсировалось вниманием к деталям, которые другие упускали. И сейчас он заметил, как изменилось лицо Фехаты, пока она разглядывала эскиз. Чуть напряглись скулы. Чуть сузились глаза. И на ключицах, там, где воротник расходился в стороны...
Флавий не дрогнул.
Глаза. Небольшие, блестящие, проступившие на серой коже, как бусины на бархате. Моргнули — и исчезли. Потом появились снова.
Он не стал пялиться. Отвёл взгляд к окну, к задернутой шторе, к пятну света на полу — куда угодно, только не на это. Хтоник. Значит, своё безумие. Свой голос в голове. Своя война за рассудок.
Кто он такой, чтобы удивляться?
Сегодня утром он сражался за кофейную турку с собственным хвостом. Это выглядело не более своеобразно, чем проступающие глаза на чужой ключице.
Тихий диалог — она с кем-то внутри себя. Сигнифер уловил краем сознания, как напряглись её плечи, как пальцы на секунду сжали край эскиза. И, кажется, услышал мысленный финал переговоров. Никакого сладкого. Месяц.
Жестоко. Флавий внутренне поморщился с сочувствием — к невидимому хтону, который только что потерял право на маленькую радость. У Ферокса, например, так просто рыбу не отнимешь. Ферокс бы взбунтовался. Устроил бы бучу с выдиранием контроля и шипением на всех частотах.
У этой же эльфийки, видимо, с дисциплиной было строго.

Фехата спросила про материалы.
— Серебро, — ответил Флавий, ставя чашку на стол, — Бывает очень разное. Чистый металл не самый прочный и не будет блестеть, зато лучше всего вбирает магию. Ювелирные сплавы будут блестеть долгие годы, а вот на плетении это может сказаться. Есть ещё местные сплавы... климбахские. Своеобразные, от ядовитых для чужеземцев до тех, на которые могут реагировать хтоны. Смотря какие чары вы хотели бы вложить в это кольцо.

И янтарь. В цвет её собственных глаз.
Флавий замер.
Вот тут, в этом простом «как мои глаза», было нечто, что ощущалось с почти физической остротой: он едва различал их. Не разглядел. Дистанция, вежливость, привычка не смотреть в упор — всё это сложилось в стену, за которой остались детали. А хотелось бы. Интересно же — какие такие янтарные глаза? Яркие? Медовые? Красновато-жёлтые? Прозрачные, как капли смолы, в которых застыло солнце? Прекрасный материал, тем не менее, с богатейшей палитрой, где неудачных решений нет. Но есть – несоответствующие, раз подбирать нужно под глаза именно этой девушки.
Он не спросил. Не позволил себе.
— Хороший выбор, — сказал он вместо этого ровным голосом. — Материал артефакта, отсылающий к чему-то личному, даёт более живую связь с владельцем. Изумруд из эскиза тоже был бы неплох, но к вам отношения бы такого не имел. А янтарь... — он помолчал, подбирая слова, — Если подберём точно, кольцо станет продолжением руки, а магический узор – вашим общим.
Материалы были. Конечно, были. Не первый век Флавий Сигнифер держит мастерскую в Некроделле, и за это время его кладовые обросли таким количеством металлов, камней, костей, кристаллов и прочей драгоценной руды, что хватило бы на небольшую армию артефакторов. Серебро лежало в ящике с маркировкой каждого из сплавов. Янтарь — в шкатулке на третьей полке, рядом с кораллами и жемчугом. Он мог встать, пройти в мастерскую, достать, показать. Всё было под рукой.

Но Ферокс проснулся окончательно.
Не так, как утром — злобным шипением и атаками на кофейную утварь. Нет. На этот раз голос хтона звучал иначе. Мягче. Вкрадчивее. С нотками искренней заботы, которая Флавия всегда настораживала больше, чем прямые угрозы или безобразные вопли.
«Серебро?» — протянул Ферокс мысленно, и в этом слышалось сомнение человека, который нашёл в супе муху и теперь решает, сообщать или нет. — «Ну, серебро, конечно, есть. И пробы хорошей. Но разве оно пригодно для такого кольца? Для любого другого — да. А для этого?»
«Не начинай», — мысленно ответил Флавий, сохраняя внешнее спокойствие. Фехата не должна заметить, что он ведёт внутреннюю перепалку.
«Я просто забочусь о репутации. Твоей репутации. Нашей общей».
Флавий мысленно фыркнул.
«А янтарь?» — продолжал Ферокс с той же приторной сладостью в мысленном голосе. — «Ну, какое зачарование ты вплетёшь на тот жалкий кусочек старой смолы, что кроме пыльного угла ничего уже полтысячи лет не видел? Он же мутный. Потускневший. Недоразумение, а не материал. Чахлая жёлтая безделица, его и доставать-то стыдно, не то, что куда-то инкрустировать, кроме дешёвого старушечьего набалдашника для трости».
 «Янтарь в шкатулке идеальный, и ты это знаешь».
 «Знаю. Но есть же лучше. Живее. Тот, что не в старом ящике лежит, а дышит. Который море выносило на берег, солнце высушило, волны отполировали. Может, пойдём за таким? За живым.»

Ах, вот оно что.
Флавий понял всё в ту же секунду. Ферокс заскучал. За долгие годы относительного покоя, когда война с безумием уступила место сотрудничеству, а дни стали походить один на другой, хтону стало тоскливо. Появление необычной гостьи, отказавшейся от кофе, разбудило в нём что-то вроде интереса. А теперь он хотел приключений. Пусть крошечных. Пусть под видом поиска материалов.
— У нас есть всё, — вслух сказал Флавий, обращаясь к Фехате, но на самом деле — к ним обоим. — Серебро любой пробы. Янтарь — почти вся палитра. Прозрачный, пейзажный, с инклюзами, копаловый — если нужен помоложе. Куда-то идти необязательно.
«Но это же скучно!» — заныл Ферокс. — «Тысячу лет сидим в четырёх стенах. А тут — девушка. Красивая. Предлагает пойти и добыть нужный материал. В смысле, по-настоящему добыть, а не выкопать из кучи пыли, в которой погрязли твои полки! И ты сам, кстати, тоже. Почему бы не сделать процесс интереснее? Сгоняем на берег. Найдём кусок янтаря, который годами баюкали волны. Я покажу, где искать. У меня нюх на такие вещи.»
Флавий вздохнул. На сегодня встреч более не запланировано. Есть, кому присмотреть за мастерской. И как неприятно было признавать, но есть в бессовестном вранье хтона и своя правда.
— Однако... — произнёс он медленно, давая себе паузу. Ферокс внутри замер в предвкушении. — Есть один нюанс. Чем больше общего у артефакта с владельцем, тем прочнее связь, какие бы чары на него ни были наложены. Даже если общее – не просто общий цвет глаз и камня, а воспоминание.
Он поднял глаза на Фехату. Встретился с ней взглядом — впервые за весь разговор по-настоящему прямо, без привычного полуотворота. В самом деле, точнее, чем янтарь, и не скажешь. Тёплый медовый оттенок с характерными для минералоида отблесками.
 — Если материал сам найдёт вас, будет шанс создать что-то по-настоящему уникальное. Не просто украшение, а почти одушевлённое, дышащее магией произведение искусства.

Он услышал мысленный восторг Ферокса — торжествующий, почти... мурлычущий. У этого хтона слишком много от кота, и с годами становилось только больше.
— Если вы не против, — добавил Флавий тем же ровным тоном, хотя внутри уже проклинал себя за мягкотелость, — Мы могли бы выбраться за пределы города. Там, на старых берегах, иногда попадается янтарь, которого нет в мастерской. Пара часов пути.
«ДА!» — Ферокс праздновал победу, артефактор на пару секунд прикрыл глаза. Скорее всего, белки на некоторое время потемнели, без спроса.
Ну и пусть. Он улыбнулся эльфийке едва заметной, полупрозрачной улыбкой, в которой смешались досада, согласие и неожиданное удовольствие от того, что день перестал быть предсказуемым.

Эльфийка оказалась необычной.
 Флавий, разглядывая её уже профессиональным, привыкшим к деталям взглядом, отметил это сразу. Серая кожа — не пепельная, не болезненно-бледная, а именно серая, ровная, словно у статуи из лунного камня. Тёмные гладкие волосы струились по плечам, не отражая света — впитывая его. Лицо тонкое, с чёткими скулами и внимательными глазами, цвет которых он пока не разглядел, но почему-то подумал: «Наверняка что-то яркое. Контрастное».
 Красивая.
 Мысль возникла и угасла, не успев обрасти эмоциями. Флавий слишком давно привык смотреть на мир сквозь призму ремесла и скорее мог сделать предположение по подходящим материалам, чем осмысленный комплимент.
 
 Вот сейчас девушка смотрела на полки. Скользила взглядом по готовым артефактам — тем, что он выставил для обозрения, ничего особенного, работа для туристов и случайных прохожих. Её глаза не задерживались. Не цеплялись за эмали, не искали изъянов в огранке. Она просто... сканировала.
 Оценивала уровень.
 И не уходила. Значит, оценка была удовлетворительной. А скорее — выше.
— Чай придётся немного подождать, — поднесённые чашки сверкнули белым фарфором. Эльфийка отказалась от кофе. Коротко, без объяснений. Просто покачала головой, и этого жеста хватило, чтобы Флавий понял: не пьёт. Ни сегодня, ни вообще. Кофе не её напиток.
 В голове раздалось ликующее:
 «О, да она мне нравится», — внезапно прорезался в сознании голос Ферокса. В нём звучало такое искреннее, почти детское одобрение, что Флавий едва не моргнул. «— Умная женщина. Чувствуется характер.»
 «Ты серьёзно?» — мысленно спросил Флавий, поднося чашку к губам. — «Она отказалась от кофе, и теперь  твоя лучшая подруга?»
 «Она отказалась от этой горечи, которой ты травишь нас уже лет пятьсот. Это разумное решение. Как, например, не есть камни, не пить из лужи и так далее!»
 Флавий сделал глоток. Горячо. Горьковато-сладко, с нотами кардамона и старого дерева. Идеально.
 Ферокс издал внутри черепа звук, похожий на скрежет когтей по стеклу.
 «И ты выпьешь теперь всё это сам, да?»
 «А с кем мне теперь делиться?» — бесстрастно ответил Флавий. — «Ты не пьёшь. Гостья не пьёт. Значит, всё моё.»
 Хтон завыл. Протяжно, безнадёжно, с такой интонацией, будто его заставляли смотреть, как где-то заливают цементом огромный, кишащий рыбой пруд. Флавий спокойно сделал ещё глоток и поставил чашку на поднос.
 
 — Меня зовут Флавий, — представился он, хотя она, скорее всего, уже знала, к кому идёт. — Чем могу быть полезен?
 Фехата. Имя прозвучало коротко, без лишних церемоний — как и всё в её облике. И сразу, без раскачки, перешла к делу. Артефакт на заказ. Возможно, несколько. Для начала — кольцо. Со змеиными мотивами.
 Флавий слушал, кивал, поправлял очки на переносице привычным жестом. Когда она закончила, он задумался на пару секунд, перебирая в памяти содержимое своих папок и ящиков.
 — Эскизы, — сказал он наконец. — Есть, конечно.
 Он поднялся из кресла — плавно, без резких движений, — и направился к дальнему стеллажу, тому самому, что стоял у левой стены в тени. Шестая полка. Он знал свои полки как пять пальцев, как лезвие любимого резца, как сопротивление металла под пальцами.
 Вот здесь. Папка из чёрной кожи, потёртая по углам — не от времени, от частого использования. Артефактор вытащил её, открыл на ходу, перелистывая плотные листы. Бумага была хорошей, дорогой. На эскизах не экономят никогда.
Звери. Птицы. Фантастические твари, которых не существует, но которые просились на бумагу сами собой. Анимализм был его слабостью — может быть, потому что в юности ему запрещали всё, кроме грубой силы. Или просто потому, что живые существа получались у него лучше мёртвых форм.
 Рептилии. Много рептилий.
 
 Флавий нашёл нужную страницу и замер, разглядывая рисунок. Змея, свернувшаяся в кольцо. Ещё одна – дремлющая в листве. Небольшая юркая змейка обвивает цветок. Змей с шипастым гребнем, похожий на дракона, демонстрирует острые зубы. Рядом — другая, поменьше, изящная, с чешуёй, проработанной до каждой крошечной пластинки. Далее — две змеи, переплетённые в спираль.
 Он вытащил несколько листов и протянул Фехате. На следующих страницах виднелись не менее десятка ящерок.
 — Примеры, — сказал коротко. И добавил, подчиняясь странному порыву — может быть, оттого, что кофе согрел кровь, а может, оттого, что Ферокс наконец-то замолчал и наблюдал с интересом: — Если ничего не подойдёт — сделаем новый, прямо здесь. Скажете, какую именно змею предпочитаете, в какой позе, из какого металла, с каким камнем. Или без камня. Ваш заказ — ваши правила.
 Этнарх вернулся к креслу, сел, взял чашку. Напиток ещё не остыл — он пил его медленно, наслаждался маленькой победой, отобранной у вселенной.
 
 Фехата рассматривала эскизы.
 Флавий пил кофе.
 Ферокс страдал.
 В мастерской было тихо, тепло, и пахло артефактами — старой пылью, медью и едва уловимым озоном от работающих заклинаний. За окном, сквозь плотные шторы, пробивался свет.
 
 Хорошее утро. Даже с воем в голове. Даже если по времени всего остального города это был уже давно день.

Только вздохнуть и оставалось.
 Владыка даже примерно не подозревал, на что обрёк своего побратима, в шутку попросив Нолу следить за ним получше. Она исполнительная. И слово правителя Некроделлы для неё, естественно, закон. И если его можно соблюсти чем-то настолько привычным, как домашняя выпечка, то исполнено всё будет в лучшем виде. Женщина многозначительно улыбнулась и кивнула уже без тени сомнения. Вот уж что-что... это она организует и вопреки желанию прямого начальства.
 
 Но Инфирмукс прав, даже для бессмертных подолгу сидеть за столом бывает излишне.
 Флавий уже протянул руку к стеллажу с приборами, мысленно перебирая, что понадобится для первичного анализа сейфа, когда за спиной раздалось покашливание. Осторожное, но настойчивое. Такое бывает, когда человек хочет что-то сказать, но не решается, и единственный способ привлечь внимание — лёгкий шум, который невозможно проигнорировать.
 — Господин Сигнифер, — начала Нола.
 И замолчала.
 Флавий обернулся. Она стояла у прилавка, теребя край фартука — жест, который он научился распознавать за тридцать с лишним лет. Когда Нола нервничала, её пальцы начинали жить своей жизнью: то перебирали невидимые ворсинки, то скручивали ткань в тугие жгутики, то разглаживали то, что и так было гладким.
 — Вы, наверное, хотите прямо сейчас... туда? — она кивнула в сторону выхода.
 — Да, — Флавий уже повернулся обратно к приборам. — Чем быстрее я посмотрю на замок, тем быстрее пойму, что к чему. Темнота не помеха, но лучше успеть до ночи.
 — Так ночь ещё не скоро, — подала голос Ника. Девочка — уже не девочка, конечно, но в его восприятии намертво застрявшая в том возрасте, когда она сидела в кресле, свесив ноги, и училась читать по огромной книжке с картинками. — Погода, говорят, к вечеру испортится. Дождь обещали. И ветер.
 — У меня есть плащ, — невозмутимо ответил Флавий, доставая с верхней полки спектроанализатор.
 — И гость только что пришёл, — добавила Нола, и в её голосе прорезалась та интонация, которой обычно уговаривают капризных детей съесть ещё ложечку. — Нехорошо вот так сразу... с порога... за работу. Вы же даже чай не допили. А господин Инфирмукс, наверное, рассчитывал на приятную беседу, а не на то, что вы тут же в приборы уткнётесь.
 А разве нет, не рассчитывал?
 Флавий замер с анализатором в руке.
 
 Да всем уже тут очевидно, за этими словами стояло что-то другое. Не забота о чае. Не беспокойство о погоде. И даже не этикет — хотя Нола иногда и правда переживала, что её старший коллега недостаточно учтив с высокими гостями.
 Этнарх медленно опустил прибор на стол и повернулся к женщинам лицом.
 — Что-то случилось? — спросил он прямо. Бесполезно ходить вокруг да около, когда за тридцать лет научился читать их почти так же хорошо, как они научились читать его.
 Нола и Ника переглянулись, а потом обе уставились на него.
 Это был долгий взгляд. Флавий терпеливо ждал, скрестив руки на груди.
 Нола вздохнула — тяжело, всей грудью — и посмотрела на потолок.
 — Она спит?
 Флавию не нужно было уточнять, о ком речь.
 — Да, — кивнул он. — Я проверил час назад. Часа через четыре-пять проснётся, не раньше. Я успею вернуться.
 — Вы в прошлый раз тоже так говорили, — тихо, почти шёпотом, но с такой обидой, будто Флавий лично пообещал и не сдержал слова, произнесла Ника.
 Он открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. Потому что она была права.
 В прошлый раз говорил: «Она спит, я быстро». И ушёл в гильдию за материалами. А вернулся — и обнаружил, что книжный шкаф, который собирал по деталям полгода, теперь напоминает абстрактную скульптуру под названием «Щепки». Сама хтоника — та самая девчонка — сидела в углу, обхватив колени, и тряслась от ужаса, не понимая, что натворила. Это ей предназначалось незаконченное ожерелье со стабилизаторами. И ей же принадлежали укусы на руках Флавия.
 
 Она была милой, маленькой проблемкой. Вроде дикого котёнка, которого этнарх притащил в дом с клятвенным обещанием кормить, любить и ухаживать. Было что-то... что хтоник не может объяснить более никому, кто не ощущает стайного инстинкта. У неё был такой взгляд. Тот самый. Знакомый, но не потому, что Сигнифер видел его раньше, а потому что чувствовал зов с самой глубины сознания. Он должен ей помочь, обязан, просто... потому что.
 — Но сегодня она спит крепче, — сказал Флавий, чувствуя, как его голос теряет уверенность. — Я усилил стабилизаторы, добавил седативный контур в подвеску. Если что — она даже не дёрнется.
 — А если дёрнется? — спросила Нола.
 Артефактор промолчал.
 Потому что если дёрнется — справиться с ней будет некому. Нола и Ника не воины, не маги. Обычные женщины, которые умеют считать деньги, вежливо улыбаться клиентам и отличить настоящий самоцвет от подделки. Против нестабильной хтоники в приступе агрессии у них нет ни единого шанса.
 — Возьмите её с собой, — вдруг выпалила Ника.
 Флавий уставился на неё с таким выражением, словно она предложила взять в экспедицию бочку с порохом. И уже чиркнула спичкой над фитилём.
 — Что?
 — Ну, — Ника замялась под его взглядом, но не отступила, — возьмите. Она же спит, как вы сказали. Положите куда-нибудь, укройте одеялом. Пока доедете — выспится. А господин Инфирмукс, он же... ну, он сильный. Если что — поможет. А с нами она... — девушка запнулась, подбирая слово, — нам страшно.
 Последние два слова прозвучали тихо. Очень тихо. И очень честно.
 Флавий посмотрел на потолок, за которым — два этажа, винтовая лестница и тяжёлая дверь — спала девчонка. Худая, лохматая, с обкусанными губами и синяками под глазами. Она пришла сюда месяц назад — сама, пешком, через весь город, потому что кто-то по знакомству сказал, что «есть один мастер, который помогает таким, как ты».
 «Каким?» — спросил тогда Флавий, хотя уже знал ответ.
 «Слетевшим с катушек», — ответила она. И улыбнулась. Улыбка была острозубая, полная отчаяния и надежды одновременно.
 
 Флавий не мог отказать. Не из жалости — из того самого, стайного, непонятного. Когда видишь своего, даже если он чужой, даже если опасный, даже если тебе самому с ним страшно — и не можешь пройти мимо. Было неудобно перед Нолой и Никой, и перед её двумя сыновьями тоже, которые также помогают с ведением дел мастерской, а всё же, оно сильнее. Чувство это.
 Может, присмотреться к этому сейфу уже? Может, нет там ничего особенного? Обычный схрон контрабандистов, оружие, вещества какие-нибудь, карты и прочие радости подпольной жизни. И не надо будет никуда его нести!
 
 Куб.
 Чёрный, как обсидиан, но без стеклянного блеска — матовый, поглощающий свет. Ни шва. Ни петли. Ни замка. Только руны, сотни, тысячи рун, покрывающих каждую грань сплошным ковром. Они мерцали белым — ровным, холодным. Флавий наклонился ближе, поправляя очки. Глаза привычно заныли от напряжения — слишком мелкая вязь, слишком много слоёв. Одна руна перекрывала другую, третью, пятую. Какая-то из них была ключом. Какая-то — замком. А большинство, скорее всего — просто шумом, созданным, чтобы запутать.
 — Красивая работа, — сказал он тихо, сам не зная, кому.
 Достал спектроанализатор — длинную тонкую палочку с хрустальным наконечником. Провёл вдоль грани, фиксируя узоры. Прибор запищал, замигал красным и выключился. Перегружен.
 Флавий хмыкнул.
 Мощности внутри было больше, чем предполагалось. Гораздо больше. Куб дышал магией — тяжело, ритмично, как спящий зверь.
 Он вытащил зонд — старый, проверенный, с иглой из зачарованной стали. Дотронулся до ближайшей руны. Та дёрнулась, перетекла в новый узор. В ответ по всей поверхности пробежала рябь.
 Куб был больше внутри.
 Артефактор покачал головой, от привычки уважать чужую магию. Зрение подвело его сотни раз, но чутьё на пространственные искажения никогда. Пространство вокруг куба было... сжатым. Как пружина. Как дверь, которую придерживают с другой стороны.
 — Там не артефакт, — прошептал он, и голос его в пустом зале прозвучал глухо. — Там помещение. Или тюремная камера. Или ловушка. Или гробница. А уж что внутри этого помещения... кто знает?
 
 Мысли закрутились быстрее. Он представил механизм: открываешь — куб выворачивается наизнанку, и вот ты уже внутри. А снаружи — чёрная грань и сотни рун, которые перестраиваются в новую комбинацию. Замок захлопывается. Ты становишься содержимым.
 Флавий потёр переносицу под очками.
 Другой вариант: артефакт внутри — легендарный, древний, возможно, живой. Он не заперт, он сам удерживает стены. Каждая руна — не замок, а цепь. Откроешь — выпустишь то, что не должно дышать свободно.
 Третий вариант: куб — это и есть артефакт. Полностью. И его «вскрытие» — это активация. А контрабандисты везли бомбу, которую приняли за сейф.
 
 Время шло, менялись инструменты. Флавий провёл зондом ещё по трём граням, выискивая слабое место. Нашёл на нижней. Одна руна — крошечная, едва заметная, запрятанная в самом центре узора — пульсировала чуть быстрее остальных. Не в такт дыханию куба. Своя, отдельная. Компенсатор. Балансир. Если убрать её — весь узор посыплется. Как камень, выдернутый из основания арки.
 — Туда и бить, — пробормотал Флавий, отмечая точку.
 Но бить — значит выпустить неизвестность. Он отступил на шаг, складывая варианты в голове.
 Первый: отвезти куб на полигон за городом, активировать дистанционно, наблюдать из укрытия. Разумно. Безопасно. Скучно.
 Второй: разобрать рунную вязь с помощью контр-заклинаний. Долго, нудно, но контролируемо. Пара-тройка месяцев работы — и куб откроется как консервная банка.
 Третий: найти создателя. Если он жив. Если его не заперли внутри.
 Артефактор вздохнул и убрал зонд. Он посмотрел на чёрные грани, на белое мерцание рун, на идеальные углы. Вспомнил Инфирмукса — его усмешку, его «я давно искал повод вытащить тебя». Вспомнил девчонку наверху, спящую, сжавшуюся в комок, такую же запертую в собственном теле, как этот артефакт — в камень.
 — В поле, — сказал Флавий вслух. — Там будем открывать, издалека, осторожно и медленно. С тем, чтобы надломить запирающую магию, я справлюсь. Но здесь, в мастерской, не возьмусь даже предполагать, что внутри. Космический паразит — не худшая находка, которая может поджидать нас.
 Сигнифер никогда не был оптимистом. Но его настрой был далеко не худшим в комнате.
 — Господин Инфирмукс, — поникшим голосом проговорила Нола, — Не со всеми чудовищами можно справиться, свернув шею. Иные жизни... сколь бы ни были опасны, столь бывают и ценны. Прошу, Владыка, не оставляйте нас здесь... с ней.
  — Мы ведь можем взять с собой... как бы сказать, мою подопечную? — очевидно, переубедить коллег не удалось. Что ж, их можно понять.  
 
 А Инфирмуксу уж точно не придётся объяснять, почему та спящая девчонка важна. Он знает это жгучее, гнетущее, зовущее и животное «потому что».

Я уверен, Кейтгрф Альтугл восхитительно готовит курицу. Почему уверен - не скажу. Но вы меня не переубедите.

Кофе варился ровно сорок семь секунд. Флавий знал это наверняка — и не потому, что считал, а потому что артефактный таймер на запястье тихо вибрировал, отсчитывая идеальное время томления на медленном огне. Турка из старой обсидиановой керамики тихонько шипела, выпуская в воздух густой, терпкий аромат.
Этнарх прикрыл глаза. Вдохнул глубже.
Отличное утро.

И ровно в этот момент где-то в глубине сознания, в той самой тёмной комнате, где дремал Ферокс, раздался звук, который артефактор узнал бы из тысячи. Шипение. Не кофеварки — хтона.
«Опять», — подумал Флавий с усталой обречённостью, не открывая глаз.
«Вылей это», — голос Ферокса прозвучал в голове, как мокрое бревно, которое волокут по камням. — «Это отрава. Ты травишь нас обоих».
— Тебе просто не нравится вкус, — спокойно ответил Флавий вслух, потому что знал: когда раздражаешь хтона голосом, а не мыслью, тот бесится чуть сильнее. А бесящийся Ферокс совершает ошибки.
Тонкий гибкий хвост материализовался из воздуха слева — белый, с изящной кисточкой на конце, — и метнулся к турке с грацией гадюки.
Флавий даже не взглянул. Его рука, уже знакомая с этим фокусом сотни лет, просто сделала короткое движение — и турка переместилась на другой край плиты. Хвост просвистел в сантиметре, распоров воздух с отвратительным свистом.
— Мимо, — невозмутимо констатировал этнарх, доставая крошечную щепотку молотого кардамона.
«Ты невыносим».
— Взаимно.
Ферокс попробовал второй подход. Толчок — не физический, ментальный. Попытка перехватить контроль над пальцами, чтобы опрокинуть проклятую посудину. Флавий ощутил, как на миг немеют кончики пальцев, как чужое сознание скользит по краю его воли, ища щель.
Нашёл? Нет, конечно.
Сигнифер вздохнул и сосредоточился. Просто выдохнул — и ментальная хватка хтона соскользнула, как с мокрого стекла. Он делал это так часто, что рефлекс стал быстрее сердцебиения.
«Я ненавижу тебя. Ты пьёшь обугленные зёрна, вываренные в кипятке. Это не напиток. Это военное преступление».
— Ты любишь меня. И рыбу, которую я тебе даю. Которая, кстати, стоит целое состояние на рынке.

Ферокс замолчал. Это было плохо. Тишина от хтона всегда означала, что он замышляет что-то более изощрённое, чем обычное «выбить турку из рук». Флавий насторожился, но продолжал своё дело — перелил готовый кофе в тонкий стеклянный кувшин со встроенным фильтром, наблюдая, как тёмная жидкость стекает медленно, густо, ароматно.
И тут Ферокс заорал.
Без предупреждения — просто взорвался в сознании таким чистым, оглушительным воплем отвращения, что Флавий на долю секунды замер. Этого почти хватило. Хвост метнулся снова — на этот раз не к турке, которую уже убрали, а к кувшину.
Но Флавий успел. Он всегда успевал. За сотни лет этой войны он выработал абсолютный рефлекс: сначала — защитить кофе, потом — разбираться с последствиями. Кувшин оказался у груди, прижатый локтем, а свободная рука поймала хвост за кончик — аккуратно, без рывка, но достаточно крепко, чтобы Ферокс не дёргался.
— Угомонись, — тихо сказал этнарх, — Ты уже опоздал. Кофе сварен.
Хтон взвыл — мысленно, но так громко, что у Флавия на секунду зазвенело в ушах. Это был крик отчаяния. Крик существа, которое тысячу лет проигрывает одну и ту же битву и не может с этим смириться.
«Я чувствую этот вкус ещё несколько часов. Он отдаёт горечью в самом конце языка. Это унизительно».
— Тебе полезно. Расширяешь кругозор.
«Я хтон-аннигилятор. Мой кругозор — это пожирание реальности. А не дегустация этой кипящей грязи. Ты чудовище».
— Мы чудовище. Забыл?
Флавий усмехнулся. Не широко — он вообще редко улыбался, — но уголки губ дрогнули. Он перелил кофе в кувшин до конца, поставил его на поднос вместе с двумя чашками.

Колокольчик на входе в мастерскую звякнул мелодично и настойчиво.
Сигнифер посмотрел на кувшин. На чашку. На дверь в зал, за которой его уже ждали. Выпить кофе на месте не получится — посетитель будет ждать, а он не привык заставлять людей напрасно тратить время. Поэтому единственное, что мог придумать, это взять с собой ещё одну чашку.
Посетительница, девушка, уже ждала. Сидела в кресле у окна, прикрытого плотной шторой, и рассматривала стены — увешанные эскизами, схемами, старыми чертежами в рамках. Она покачивала ногой в ожидании, пальцы чуть касались подлокотника — изящные, спокойные. Флавий пересёк комнату бесшумными шагами, поставил кувшин на низкий столик и повернулся к гостье.
На его лице появилось выражение, которое редко можно было увидеть у обычно сдержанного этнарха. Торжество. Маленькое, тихое, абсолютно незрелое в своей неуместности — и оттого почти злорадное.
Он поднял кувшин чуть выше, так, чтобы аромат кофе потянулся через комнату.
— Доброе утро, — сказал он ровным голосом, в котором, однако, отчётливо слышалась нотка победителя. И не важно, что то, что здесь называют утром, уже давно позади. Сигнифер крайне редко просыпается раньше полудня. — Не хотите чашечку? Только что сварил. Заодно расскажете, какой артефакт приглянулся.
За его спиной, в глубине сознания, Ферокс завыл.

Сегодня сломался мой старый электрочайник.

Восемь лет мы прожили вместе. Три переезда. Смена карьеры. Потери и надежды. Всё это время он молча кипятил воду, чтобы я не оставался без чашки чая. Спасал во время сезонного отключения горячей воды. Выручал в простуду и холод. Не выдал ни единого сбоя, был надёжен, хоть и не выглядел так.

Именно с ним я пережил самые сложные вечера, сидя на старой и облезлой кухне первой съёмной квартиры с кружкой в руках. Он был свидетелем моих падений и тихим участником побед. Заваривал чай для всех трёх новоселий: грустного, радостного и счастливого. В его пластиковых стенках пузырилось то самое «всё наладится». И всё налаживалось ведь, в самом деле.

А сегодня он треснул. Вот так просто, не перегорел, не замкнул, а именно треснул вдоль корпуса.
 
Мой верный друг, заваривающий утро. Мне будет тебя не хватать. Спасибо за всё тепло, которое ты приносил.

Ника, стоявшая с новой тарелкой у стола, замерла с открытым ртом, и её лицо приобрело тот особенный оттенок благоговейного ужаса, который бывает только у тех, кто никогда не видел владыку Некроделлы вблизи.
 А он стоял прямо в лавке при мастерской.
 Без свиты. Без регалий. Просто так, у стола, как мог бы стоять знакомый пекарь с угла улицы или какой-нибудь давно знакомый поставщик, которого тут тоже сразу принимают за своего.
 Флавий медленно повернулся к побратиму.
 — Не то, чтобы совсем не предупредил... просто мы рады визиту в любое время, правда? — Нола и Ника закивали с испуганными улыбками. Конечно, они испугались — в их лавку заходит правитель, а они думали, что максимум — проверка из гильдии или скупщик краденого.
 Флавий сам удивился тому, как естественно прозвучало оправдание. Он вообще не привык оправдываться — привык молчать или уходить от ответа. Но перед Нолой было неловко. Она тридцать два года работала на него, ни разу не пожаловалась, и вот теперь её обед прервал владыка Некроделлы.
 — Садись, — добавил он тише,— Еда ещё тёплая. Ника очень хорошо готовит.
 И вдруг понял, что сказал это совершенно искренне. И ему почему-то стало важно, чтобы побратим попробовал этот хлеб и эту говядину — простые, человеческие, не тронутые магией вещи, которые пахли домом. И самому ему этот момент был дороже, чем могло показаться. Нола со своей семьёй заменяла артефактору то, что он сам бы мог назвать семьёй. Те, с кем он проводит дни, общается, о ком заботится, как может, и от кого принимает заботу.
Другое дело, Сигнифер не походил ни на этнарха, ни на хтоника, ни на побратима Владыки. Ни крыльев, ни хвоста, ни прочих признаков. Рабочая одежда, въевшийся в пальцы грифельный порошок, волосы распущены и кое-как переброшены через спинку стула, чтобы не мешали есть. А на предплечье, выше запястья, свежий след от укуса. Вроде бы... человеческого?
 — У меня очень впечатлительные коллеги. Зато... зато настолько же талантливые, это точно.
 
 На удачу Флавия, Инфирмукс за обедом сам напомнил, какое именно дело его привело в это царство безвременья.
 Сейф. Легендарный артефакт. Сложная запирающая магия.
 Артефактор отставил кружку и уставился в пространство перед собой — туда, где по его памяти должна была находиться стена с полками, на которых лежали незаконченные браслеты-терморегуляторы.
Снаружи — подумал он. Ну да, разумно. Вскрывать неизвестный артефакт легендарного ранга прямо в центре города — это как играть с детонатором в пороховом погребе. Можно, конечно, если жизнь надоела. Но его жизнь, честно говоря, его устраивала. Медлительная, запылённая, состоящая из работы и лени, но устраивала.
 — Хорошо, — сказал Флавий.
И тут же осознал, что сказал это слишком быстро. Слишком жадно. Словно в его голосе прозвучало то, что он сам в себе не слышал уже больше ста лет — азарт.
 Он поморщился, возвращая голосу привычную ровность:
 — В смысле, я согласен. Посмотреть на сейф здесь, в мастерской. Тут у меня все приборы — линзы, несколько зондов разной чувствительности, есть парочка старых отмычек, которые я когда-то... — он запнулся, — ну, в общем, есть чем работать. Вскрывать будем где-нибудь снаружи. Подальше отсюда, всё верно.
 
 Флавий замолчал и вдруг понял, что боится.
 Не сейфа. Не артефакта. Даже не того, что за магией может скрываться нечто, пожирающее города.
 Он боялся, что разучился.
 Вот уже несколько веков он делал только одно: артефакты. Тонкая работа. Вязь заклинаний, подбор материалов, долгие часы за столом в полной тишине. Он забыл, как это — вскрывать чужие замки. Исследовать чужую магию на грани взлома. Он когда-то умел это делать — в лагере повстанцев, под руководством Инфирмукса, в те годы, когда от этого в самом деле зависело намного больше, чем горсть монет.
 А теперь?
 
 — Только вот, какое дело. Я, кажется, не помню, как это делается, — тихо признался он, скорее себе, чем собеседнику. Пальцы сами собой потянулись к очкам, поправить, не потому что они сидят как-то неправильно, а чтобы потянуть паузу. Он моргнул, сощурился, и замер, потирая пальцами переносицу. Он уже согласился, отступать некуда.
 Да и не хотелось отступать. Флавий медленно, очень медленно улыбнулся. Не той вежливой улыбкой для клиентов, а настоящей — чуть кривоватой, со смешинкой в углах глаз.
 — Впрочем, вот и проверим. Показывай, что бы там ни было, вместе точно разберёмся. Подберём инструменты здесь, чтобы не тащить за собой в какое-нибудь поле с собой ящик бестолковых железяк. О, вот уж что хотел бы оставить в прошлом – это таскание бесполезных железяк!
 Всё, теперь — только аккуратное, церемониальное протирание их тряпочкой, не перемещение! Он отодвинул тарелку, где была говядина, и потянулся за полотенцем, вытирая руки — хотя они были чисты. А следы грифеля не отмывались вовсе, скорее, были частью тела.
 А вот Ферокс, будь он на этот момент хоть сколько-нибудь материальным, своей радости не скрывал бы. От своего носителя инициативы не дождёшься. Он скучный, как истлевшая деревяшка, как паутина в углу, в которой даже паук засох от старости. И вдруг - тот, кому отказывать не принято. Что бы Инфирмукс ни принёс, это всяко интереснее планов Флавия на день! Что у него там, кстати, было в планах? Дополировать очередную безделушку и получить ещё один укус на руку? Как неосмотрительно. Ведёт себя так, будто эта рука у него не предпоследняя.

Пока осваиваюсь, ищу соигрока на один эпизод.
Играю всякое. Исследования, расследования, несложный экшн, поиски чего-либо, романтику.
Сторонюсь пока боевой системы, пока как следует с ней не разберусь.
Объём постов любой, иногда могу увлечься, но пусть это вас не смущает.

Эта мастерская — место, где время, вроде бы, не идёт.
 Здесь всё было на своих местах. Короб с бракованными резонаторами — под лестницей. Ящик с самоцветами, требующими огранки — у окна, чтобы хватало естественного света, когда Флавий работает в человеческой форме. Полка с готовыми заказами — у дальней стены.
 Артефактов было много. Слишком много для одного мастера, если не считать, что мастер уже давно не один.
 На верхней полке дремал амулет Пожирателя Снов — подарок какому-то важному деятелю к какому-то юбилею, который так и не забрали. Из-за его стеклянного колпака тянуло мятой, сонливостью. Рядом притулилась пара браслетов-терморегуляторов, заказанных какой-то экспедицией — те самые, с двойной вязкой контуров, на которую Флавий потратил три месяца, а потом заказчики не пришли. Неделю назад он обновлял на них защитную эмаль. Просто так. Потому что не мог смотреть, как скучает хорошая работа.
 На рабочем столе, укрытые льняной салфеткой от пыли, лежали три незаконченных вещи. Ожерелье с россыпью крошечных стабилизаторов — для молодой хтоники, платить ей было нечем, но взгляд у девчонки был цепкий, выживальческий, знакомый до боли. Кольцо-накопитель, заказанное каким-то богатым коллекционером из Торгового квартала — скучное, но денежное, что тоже неплохо. И странная вещица, которую он начал собирать сам для себя: маленький механический паук из обломков древних артефактов, с глазками-линзами, которые когда-то принадлежали военному сканеру.
 Паук смотрел на Флавия пустыми стёклами и, казалось, ждал.
— Не торопи, — тихо сказал ему артефактор и поднялся из-за стола.
 
 Он вообще стал медлительным. Не то чтобы раньше его можно было назвать порывистым, но сейчас это было заметно даже самому зачарователю. Ферокс в такие моменты ворчал где-то на границе сознания. «Ты превращаешься в мебель», — недовольно шипел хтон, а Флавий отмахивался. «Ты обрастаешь паутиной быстрее, чем твои сундуки».
 Он был прав. Волосы Флавия — эти длинные белые нити, которые он когда-то заплетал в тугую косу, чтобы не мешали работать — теперь часто свисали неубранными, задевая стол и собирая с него невидимые глазу крошки пыли. Он чувствовал себя... старым. Не телом — тело, спасибо хтонической природе, держалось отлично — а чем-то внутри. Уставшим.
 
  Артефактор с особым удовольствием подошёл к нише у входа, где на напольной подставке красовалось то немногое, что его ещё радует.
 Фамильные доспехи клана Сигнифер. Те самые, которые ему выдали перед отправкой к Инфирмуксу. Парадный комплект с гербом на нагруднике, выгравированным так грубо, будто автор терпеть не мог заказчика. Металл, который должен был весить как хорошая кольчуга, но весил как чугунная ванна. Даже две. Подгонка, при которой наплечник давил на трапецию, а набедренник норовил провернуться и пропорол бы бедро при первом же выпаде.
 Гроб. Ему выдали гроб в металле, чтобы он красиво вошёл в землю.
 Флавий взял мягкую тряпицу — наждак был бы здесь уместнее — и провёл по наплечнику. Пыль свернулась серыми завитками. Под ней блеснула полированная сталь.
— Стоите, — тихо сказал Флавий доспехам. — А я хожу.
 Он улыбнулся уголками губ. Это была его маленькая, частная, никому не нужная победа. Он мог бы продать эту груду проклятого железа. Мог бы переплавить на материалы для зачарования. Да хоть выкинуть в пропасть где-нибудь у руин. Но нет — приятнее было смотреть, как они пылятся. Как время, которое должно было их уничтожить, делает их только более величественными в своей громоздкой ненужности. Тряпица скользнула по нагруднику, по гербу. Флавий работал медленно, без тщательности уборщика — с удовольствием свидетеля.
 Альт был мёртв уже больше пяти веков. Клан Сигнифер вроде бы, как-то продолжался, иногда был на слуху, случайные посетители даже спрашивали Флавия об этом, он пожимал плечами. А доспехи всё стояли.

Где-то внизу хлопнула дверь.
 Оттуда доносились приглушённые голоса.
— Мам, я принесла! Говядина с травами, как ты любишь. И хлеб свежий, пекарь сказал, что первый сорт, но я сомневаюсь, он всегда говорит...
 — Положи на стол, милая. И не забудь крышку снять, а то пар осядет, и корочка размякнет.
 — А что это за штука светится в витрине? Новая?
 — Руки! Не трогай! Это стабилизатор настроения для одного клиента — если дотронешься, будешь три часа плакать или смеяться, и никто не знает, что именно. Подальше отойди от витрины, говорю!
 
 Флавий прикрыл глаза.
 Продавщица... как её звали... когда он её нанял? На прошлой неделе? Или всё-таки раньше?
 Он попытался сосредоточиться. Хрупкая женщина с седеющими висками и усталыми руками человека, который долго работал с мелкими деталями. Флавий встретил её на рынке — кажется, она торговала амулетами, которые сама не умела активировать, и делала это так безнадёжно-неправильно, что мастер не выдержал. Подошёл. Поправил. Она посмотрела на него с удивлением, а потом с той особенной благодарностью, от которой Флавию всегда становилось неловко. Тогда он позвал её работать к себе.
 И она пришла. На следующий день. И на следующий. И вот уже... сколько?
 Флавий посмотрел на её старшую дочь — ту, что приносила обед. Девочка вытянулась, плечи расправились, лицо из детского стало почти взрослым. Когда она появилась первый раз — ей было... восемь? Девять? Флавий плохо помнил лица, зрение не позволяло улавливать тонкие изменения, но общее впечатление... нет, она определённо была меньше. И говорила иначе — теперь в её голосе появились нотки, которых раньше не было, совсем взрослые. Вместо... о, Сигнифер помнит, как сидя тут же, в лавке, на первом этаже, она училась читать по большой книге с картинками.
 А сама продавщица... Флавий нахмурился. Она сильно изменилась. Волосы стали седыми сильнее — или просто не закрашивала? Или он раньше не замечал? И движения стали другими — более плавными, что ли, хозяйскими. Она больше не вздрагивала, когда входил хозяин. Она знала, где что лежит, знала цены, знала клиентов по именам и их интересы.
 Таких изменений за неделю не бывает.
 
— Нола, — тихо позвал Флавий, выходя из мастерской в лавку.
 Продавщица обернулась. Да, точно, Нолой её и звали. Или Ноланной? Кажется, она представлялась полным именем, но он сразу перешёл на сокращение, а она не возражала.
— Господин Сигнифер? — в её голосе мелькнуло беспокойство. — Что-то не так с утренними расчётами? Я дважды проверила...
— Нет, расчёты в порядке. Я хотел спросить... — он запнулся. Вопрос вдруг показался нелепым. — Давно вы у меня работаете?
 Нола удивлённо моргнула.
— Тридцать два года, господин. На следующей неделе будет тридцать три. Моя Ника тогда ещё в люльке лежала, я с ней на руках и пришла, помните?
 
 Тридцать два года.
 Флавий молча кивнул.
 Тридцать два года — это не неделя. Тридцать два года — это целая жизнь для человека, который не был хтоником. За это время можно родить троих детей, вырастить их, подойти к порогу преклонного возраста.
 А он всё так же стоял здесь, в полумраке, среди артефактов и пыли, и не заметил, как пролетели три десятилетия. Он-то что сделал за это время? Заполнил пару стеллажей волшебными безделушками?
— Всё в порядке, — сказал он. — Просто хотел убедиться.
 Нола посмотрела на него тем долгим взглядом, которым смотрят на странных, немного не от мира сего собеседников. Флавий привык к таким взглядам.
— Вы сегодня обедали? — осторожно спросила она.
 Флавий открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и замер.
— Эээээ... нет, — признался он, с какой-то оправдывающейся неловкостью. Даже не завтракал. А который час?
— Тогда садитесь, — тоном, не терпящим возражений, сказала Нола, — Ника, принеси ещё одну тарелку. Господин Сигнифер, вы же едите говядину? Вот и отлично.
 
 Флавий сел на стул у прилавка, чувствуя себя незваным гостем в собственной лавке. Ника — девочка, которая ещё вчера (тридцать два года назад?!) была младенцем — поставила перед ним тарелку с таким видом, будто делала это всю жизнь. Рядом с говядиной лежала веточка тимьяна, и пар от мяса поднимался вверх от тарелки, быстрыми узорами.
 Он подумал: а что, если однажды он проснётся и поймёт, что Нолы больше нет? Что Ника — или тот третий ребёнок, которого он смутно помнил мальчишкой — стоит у прилавка и говорит: «Мама умерла десять лет назад, господин Сигнифер. Вы были на похоронах. Вы что, не помните?»
 А он не вспомнит.
 Потому что время для него больше не движется. Оно стоит, как та пыль на доспехах, которую он смахивает раз в несколько дней — и не замечает, как растут чужие дети, как седеют чужие волосы, как мир снаружи течёт и меняется, а внутри мастерской всё застыло в вечном покое незаконченных артефактов.
 Но нечего смущать своим рассеянным взглядом верных коллег.
 Флавий отломил кусок хлеба.
— Спасибо, — сказал он с коротким кивком. И подумал: может, Ферокс прав. Может, и правда пора встряхнуться, — На сегодня, кажется, что-то было запланировано? Ох, точно. Инфирмукс. Что-то надо было для него открыть... или достать? Звучит несложно. В любом случае, буду рад его видеть.
— О... ого. Владыка? — удивлённо протянула Нола. Ника замерла с занесённой вилкой.
— Верно. Поэтому, что б ему ни нужно было или открыть, или достать, это нужно будет сделать хорошо. Вспомнить бы... что.

1. Имя и фамилия персонажа
 Флавий Сигнифер

 2. Раса и год рождения
 Этнарх-хтоник, 3 716 год рождения
 
 3. Место проживания, род занятий и состоятельность
 Место проживания: Климбах, Некроделла, Пандемониум. Побратим Владыки Некроделлы Инфирмукса. Одна из известнейших частных мастерских столицы, с жилыми помещениями наверху. Флавий выбрал город, потому что Ферокс жаловался на одиночество, а близость к гильдии даёт доступ к редким материалам и заказам.
 Род занятий: Официально — владелец артефакторной мастерской, специализирующейся на тонкой работе (ювелирные артефакты, индивидуальные заказы, реставрация древних предметов). Неофициально — один из специалистов по подавлению безумия у нестабильных или юных хтоников (используя те самые артефакты-стабилизаторы, которые когда-то спасли его самого). Помочь получается не всем, но исследования ведутся. И кто знает, виновато в этом искреннее желание смягчить участь новичков или та самая стайность.
 Состоятельность: Богат. Стабильный высокий доход. Клиенты платят хорошо, но их немного. Флавий не гонится за прибылью, берёт только интересные заказы. Живёт комфортно, но без излишеств. Может нанять помощника, взять ученика, снять дополнительное помещение, купить дорогой материал без ущерба бюджету.
4. Цвет магической энергии и ориентация
 Серебристо-белый, гетеро
 
 5. Биография
Рождение наследника в коренном этнархском клане Сигнифер встречали с почестями, достойными малого триумфа. Клан воинов, боевых магов, один из тех, чьё имя на Некроделле произносили со страхом и уважением — ждал продолжателя. Альт Сигнифер, глава дома, лично зажёг факелы в главном зале.
 Ребёнок родился глубокой ночью. Акушерка вышла с лицом, которое не умело лгать, и в свёртке, который она несла, оказалось нечто, заставившее ветеранов замереть.
 Младенец был белым. Не бледным — белым. Кожа отливала меловой белизной, волосы казались нитями лунного света. Он приоткрыл глаза — водянистая голубизна с иголочками капилляров, ведущих к красноватым зрачкам.
 — Что это? — голос Альта зазвучал глухо, с металлической ноткой. — Это не мой сын.
 Повитуха попыталась объяснить: альбинизм, редкое состояние среди представителей его ветви, не проклятье и не бастард. Альт не слушал. Он видел только дефект. Жена, обессиленная родами, ещё не понимала, что происходит, когда он шагнул к ней:
 — Ты опозорила меня, женщина.
 Ребёнка не убили только благодаря клановому лекарю — старому цинику, заслужившему право говорить правду. Он встал между Альтом и колыбелью:
 — Господин, если выбросишь щенка, главы благородных Домов клана узнают, что ты не сумел распознать генетический сбой. И смеяться будут не над ним — над тобой.
 Альт стиснул челюсти, развернулся и вышел. Флавий, сам того не зная, только что пережил первую битву — и победил.

Альт Сигнифер

 Новый Сигнифер рос и быстро понял: его существование в клане — милость, которую нужно отрабатывать потом и кровью. Сигниферы не растили детей. Они ковали оружие.
 С трёх лет — базовые стойки. С пяти — учебный меч. С семи — боевая магия. И всё это под палящим солнцем Климбаха, которое для альбиноса было пыткой. Кожа розовела, покрывалась волдырями, слезала лохмотьями. Он прятался в тени, но учителя вытаскивали обратно: «Солнце не будет ждать в бою». Флавий терпел.
 Хуже ожогов было зрение. Оно деградировало с каждым годом. К десяти годам мир превратился в размытое пятно из теней. Мальчик промахивался, пропускал удары. Его называли «слепым щенком», «белой немочью», «позором Сигниферов».
 — Как ты собираешься защищать имя клана, если не видишь врага? — бросил наставник.
 Флавий лежал в пыли и впервые подумал: «А я и не хочу».
 
 В двенадцать лет он совершил первое осознанное преступление. В замке была библиотека — мрачная, пыльная, которую никто не посещал. Воины очень редко читали. Флавий начал красться туда по ночам.
 Он не мог хорошо видеть — но обнаружил, что чары увеличения и контраста заставляют буквы выступать из серого тумана. Неделя ушла на комбинацию, ещё неделя — на воплощение. На следующую ночь он начал читать основы зачарования. Через пару месяцев — продвинутый курс. К четырнадцати годам он тайком изучил то, что в клане считалось «женским» или «торгашеским» ремеслом: чароткачество, статические конструкции. И так же тайком начал применять. Дополнительно увлекся артефакторикой.
 
 Тренировочный меч Флавия всегда был чуть лучше, чем следовало ученическому мечу. Он вплел в его волокна слабое заклинание отклонения — такой незаметный контур, что учитель не заметил бы и вблизи. Удары скользили мимо. Флавий наслаждался тихим торжеством: он не стал лучшим, но перестал быть худшим.
 А потом заклинание развеялось.
 В самый неподходящий момент — на показательной тренировке в присутствии отца. Меч противника вошёл в незащищённый бок, и Флавий рухнул на колени, захлёбываясь болью.
 — Что это было? — голос Альта звучал тихо, а это всегда было хуже крика.
 Разбор показал следы магии. Чужой, неумелой, любительской — но магии. Альт потребовал признания. И когда Флавий, не видя смысла врать, всё рассказал — глава клана расхохотался.
 — Ты, — сказал он, но в его голосе не было веселья, — ты, слепой щенок, вместо того чтобы учиться драться, учился жульничать. Ты не воин.
 Он не стал наказывать сына. Посчитал его ничтожеством — и это было хуже любой порки.
 Но Флавий впервые за много лет почувствовал странную лёгкость. Даже наоборот, что-то вроде счастья. Потому что понял: он не бездарь. Он просто был не тем, кем его хотели видеть.
 
После того случая Флавий начал искать способы сбежать.
 Первый побег — в шестнадцать. Он добрался до окраин Пандемониума, нашёл ночлег у старого гнома-артефактора, проработал три дня — пока отец не прислал людей. Его вернули в кандалах.
 — Бежать — признавать слабость, — сказал Альт — А слабость не имеет права покидать стены клана. Ты опозоришь меня даже в бегах.
 Второй побег — более дерзкий. Самодельный артефакт сокрытия, грубый, но мощный, обманул стражу. Семь дней свободы, подмастерье в гильдии зачарователей — долгожданная, желанная работа без криков и унижений. На восьмой день его нашли.
 Альт не стал тратить слов. Две недели в башне. Хлеб, вода, никакого света — хотя свет для Флавия был наказанием, не привилегией.
 
 Годы шли. Флавий не стал воином, но научился им казаться. Артефакты компенсировали слабое зрение — очки ночного видения, линзы дальности. Чары на доспехах помогали выдерживать солнце. Амулеты усиливали реакцию, обманывали мышцы.
 К двадцати годам он числился среди «крепких середняков». Никто не смеялся — и это устраивало клан. Но не Флавия. По ночам, в комнате, задраенной ставнями, он создавал неплохие артефакты, а для своего возраста настоящие шедевры. Кольцо с накопителем на неделю. Браслет-разрядник. Медальон тишины. Он никому не показывал эти вещи. Это был его мир — где он был не «слепым щенком», а мастером.
 Иногда он представлял жизнь вне клана. Мастерскую. Заказчиков. Никто не требует убивать или умирать.
 
 Флавию было двадцать семь, когда Альт вызвал его в большой зал. Впервые отец смотрел на сына без презрения — с чем-то похожим на удовлетворение.
 — Инфирмукс собирает сторонников, — сказал Альт. — Мятеж против Уробороса. Мы отдаём лучшего сына во имя общего дела.
 Флавий не знал этого имени. Но не был глуп. Это не честь. Это ссылка, и очень удобный способ избавиться от белого воронёнка.
 — Ты не вернёшься, — тихо сказал он.
 Альт даже не солгал:
 — Ты умрёшь с мечом в руке. Как подобает Сигниферу. Скорбь об утраченном наследнике — больше, чем ты дал клану при жизни. Флавий не почувствовал ни гнева, ни обиды. Пусть так. Лучше короткая свобода, чем жизнь хуже рабства. Доспехи, которые ему выдали, были великолепны. Парадный комплект с гербом на нагруднике. Фамильный меч, сбалансированный так, что им мог бы пользоваться даже слепой. Флавий надел этот комплект — и не смог сделать трёх шагов. Вес был чудовищным, подгонка — никудышной.
 Эти доспехи не создавались для него. Они должны были стать его гробом.
 
 Флавий не боялся разочаровать Инфирмукса. Разочарование было его ремеслом, второй натурой, единственным стабильным достижением в жизни. Очередная капля в море — что изменится?
 Всё.
 В лагере мятежников не оказалось солдафонов. Там оказались люди, которым было важно что ты умеешь, а не кем тебя назвали при рождении.
 Появление хвалёного подкрепления от клана Сигнифер встретили скептически — и немудрено. Вместо воина прибыли доспехи, которые едва передвигались. Но Флавий быстро показал, на что способен.
 Альт не ошибся, он выковал достойное оружие. Просто совсем не так, как планировал. Его навыки, которые в родном клане считались позорными уловками слабака, здесь оказались востребованы как никогда: саботаж, диверсии, знание архитектуры и сопротивления материалов. Он знал, каково это — быть никчёмным воином, и умел превращать в такого любого другого.
Флавия обучали в повстанческой армии уже целенаправленно по приказу Инфирмукса, в особенности артефакторике (и всему, что с ней связано) и противодействию фортификациям. Некоторые вражеские твердыни строились по тем же принципам, что и крепость Сигниферов. Оружейный металл можно было сделать дешёвым или магически ёмким — он научился совмещать и то, и другое. А для подрыва храмов Ксенос-Армады, где выращивали мутантов, много ресурсов не требовалось — только знать, куда их положить.
 
 Война закончилась победой. Или, по крайней мере, тем, что в политике Климбаха называют победой — разгромом, потерями, переделом сфер влияния и телами убитых, которым больше не суждено встать.
 Флавий возвращался домой без всякой радости. Он знал отца.
 Альт Сигнифер был из тех, кто не прощает успеха, добытого не тем способом. Флавий должен был вернуться в деревянном ящике — героем, павшим на поле боя. Живым — и триумфальным — он возвращался как живое оскорбление.
 Флавий знал, что так будет. И подготовился.
 Вокруг него взметнулся барьер — и Альт, великий воин, гордость клана, принялся осыпать его ударами, которые не могли пробить магию «слепого щенка». Флавий стоял внутри, смотрел на обезумевшее лицо отца и улыбался.
 Он выжил. И наконец-то был свободен.
 
 Несколько лет в ювелирно-магической мастерской стали чистым счастьем. Без оглядки на клан, без вечного страха. Зачарователь создавал украшения, в которые были вплетены сложнейшие чары — и никому не нужно было доказывать, что это настоящее искусство.
 Всё изменил какой-то камень.
 Один из заказчиков попросил артефакт с сердцевиной из редкого кристалла, который добывали только в малоизученных горах на окраине Коцита. Флавий мог бы отказаться. Мог бы найти замену. Но что-то — любопытство? гордыня? глупая самонадеянность? — потянуло его в дорогу.
 Он шёл очень долго. Нашёл жилу. Выбрал лучший образец. И уже собирался возвращаться, когда небо над горами потемнело.
 Флавий поднял голову и увидел его.
 Хтон-аннигилятор.
 Огромное, текучее нечто, сотканное из тьмы и голода. Оно не летело — оно расползалось по воздуху, как чернила по воде, и всё, чего касалась его тень, начинало рассыпаться на молекулы.
 Флавий сражался. Непонятно, что помогло — наследие бесполезных тренировок или один из многочисленных артефактов, которые он неизменно носил с собой. Но битва закончилась не победой и не поражением. А тем, чего Флавий меньше всего хотел: слиянием.
 Он стал хтоником.
 
 В ужасе от клейма, от вечного соседства с чудовищем, от потери собственной идентичности — Флавий вступил в борьбу за рассудок. Три года. Пять. Семь. Он цеплялся за ясность сознания с помощью артефактов, но хтон, который позже сам назовётся Фероксом, находил способ их разрушить. Инфирмукс не оставлял побратима в беде и по возможности помогал справляться с хтоном. Несколько раз это спасало от падения в безумие, но каждая минута ясности всё равно была отравлена страхом. Ужасом, что в следующий раз никого не окажется рядом, чтобы удержать. Ферокс умел подгадывать самые неожиданные моменты, чтобы напасть.
 А потом наступил странный день. Сознания совпали. Флавий и Ферокс впервые увидели мир глазами друг друга. Хтон нехотя признал в Флавии мастера, достойного уважения. Их вечная война вела только к смерти обоих. Флавий же впервые увидел... мир. По-настоящему увидел — чётко, ярко, без боли от солнечного света. У чудовища оказалось идеальное зрение.
 Они могли не враждовать. Могли помогать другу в том, что не мог другой. Одним днём перестали быть врагами.
 
 Так началась новая жизнь. Странная, с необычными потребностями — например, тягой к обществу других хтоников, которую Флавий не сразу принял. Но без склонности к каннибализму: Ферокс, к счастью, предпочитал рыбу.
 Вместе они добились большего, чем каждый в одиночку. Редкие материалы. Древние артефакты. Магические искусства, изученные до такой глубины, о которой Флавий в юности не мог и мечтать. А заодно и боевые навыки — теперь уже не для выживания, а потому что новообретённая сила требовала применения.
 Шли десятилетия. Потом века.
 Флавий начал теряться во времени, растворяться в создании очередного шедевра. Ферокс превратился в подобие ленивого домашнего кота вместо буйного чудовища. Спокойствие стало слишком глубоким. Слишком долгим.
 
 Обоим нужна была встряска.
 
 
 
6. Образ

Внешность Флавия

 

Внешность:
 Флавий выглядит примерно на тридцать лет — возраст, в котором он пережил аннигиляцию, и с тех пор почти не изменился. Рост около 185 см, телосложение сухое, жилистое, без намёка на брутальную мощь — тело бегуна или скалолаза, а не тяжеловооружённого бойца. Безупречная осанка — следы муштры в юности.
 Лицо узкое, с резкими скулами и чёткой линией подбородка. Кожа бледная, почти фарфоровая, тонкая — на висках и запястьях просвечивают голубоватые прожилки вен.
 Глаза водянисто-голубые с красноватым оттенком зрачков — последствие врождённого альбинизма. Взгляд рассеянный, сквозь собеседника: привычка плохо видящего человека, который не научился смотреть прямо. В хтонической форме белки становятся чёрными, а радужка приобретает ярко-красный цвет. Всегда носит очки, кроме хтонической формы.
 Волосы — прямые, белоснежно-белые, очень длинные — ниже пояса, почти до колен. Флавий никогда их не стрижёт и старается держать в порядке. Во время работы собирает в низкий хвост. Как у этнарха, у Флавия большие перьевые крылья — закономерно, белые, с ухоженными блестящими перьями. Левое крыло когда-то было сломано, из-за этого есть едва выраженная асимметрия.
Хтонические черты, проявляющиеся в истинной форме: тонкие длинные когти на пальцах, чуть выступающие клыки, гибкий хвост около полутора метров с кисточкой на конце, небольшие рога цвета слоновой кости у висков. 
Одевается практично, в нео-готическом стиле, предпочитает тёмные тона (чёрный, тёмно-синий, серый). Одежда скрывает большую часть кожи, голову прикрывает капюшон или широкополая шляпа. Всегда носит несколько колец, браслеты под рукавами и подвески в волосах — это не украшения, а рабочие артефакты и аварийные источники энергии.
 
 Характер:
 Флавий — интроверт-исследователь. Что, однако, не мешает ему уметь поддерживать беседу, а иногда и тянуться к кому-то вне стайного инстинкта. В нём нет ни агрессии, ни злобы, зачарователь редко отказывает кому-то в помощи.
 Упрямство в нём сидит на генетическом уровне. Если он что-то решил, переубедить почти невозможно. Но в отличие от отца, чьё упрямство было агрессивным («я прав, потому что я сильнее»), упрямство Флавия — тихое, холодное и бесконечно терпеливое («я подожду, ты устанешь спорить первым»).
 Внешне младший Сигнифер холоден, сдержан и немногословен. Лицо обычно спокойно до каменности, голос ровный, жесты скупые — это защитный механизм, выработанный в детстве, когда за проявлением эмоций следовали насмешки или наказания. Внутри же эмоций много, но они спрятаны глубоко.
 К силе относится скептически: видел слишком много сильных воинов, которые умирали глупо, и слишком много слабых с виду существ, творящих чудеса. Уважает силу, но не преклоняется. Деньги и статус его не интересуют — после всего, что он пережил, титул «наследника клана Сигнифер» звучит для него как издевательство.
 Раздражает глупость, высокомерие, неуважение к чужому труду, приказы без объяснений и когда кто-то трогает его инструменты или рабочее место без спроса. Уважение вызывают мастерство в любом деле, умение признавать ошибки, спокойствие в критической ситуации и искренность. За последнюю вовсе готов простить многое.
 Больше всего Флавий боится потерять контроль над собой. Годы борьбы с безумием после воплощения оставили глубокий след — мысль о том, что он может превратиться в чудовище без разума, пугает его больше смерти.
 
 7. Уровень персонажа и вид источника
Уровень персонажа: 7
Вид источника: магия (резерв)

8. Связь с игроком
ЛС форума

9. Как вы нас нашли?
По заявке на LYL

 10. Вид проверки анкеты
стандартная проверка через комментарии в теме анкеты