Аркхейм

Я уверен, Кейтгрф Альтугл восхитительно готовит курицу. Почему уверен - не скажу. Но вы меня не переубедите.

Кофе варился ровно сорок семь секунд. Флавий знал это наверняка — и не потому, что считал, а потому что артефактный таймер на запястье тихо вибрировал, отсчитывая идеальное время томления на медленном огне. Турка из старой обсидиановой керамики тихонько шипела, выпуская в воздух густой, терпкий аромат.
Этнарх прикрыл глаза. Вдохнул глубже.
Отличное утро.

И ровно в этот момент где-то в глубине сознания, в той самой тёмной комнате, где дремал Ферокс, раздался звук, который артефактор узнал бы из тысячи. Шипение. Не кофеварки — хтона.
«Опять», — подумал Флавий с усталой обречённостью, не открывая глаз.
«Вылей это», — голос Ферокса прозвучал в голове, как мокрое бревно, которое волокут по камням. — «Это отрава. Ты травишь нас обоих».
— Тебе просто не нравится вкус, — спокойно ответил Флавий вслух, потому что знал: когда раздражаешь хтона голосом, а не мыслью, тот бесится чуть сильнее. А бесящийся Ферокс совершает ошибки.
Тонкий гибкий хвост материализовался из воздуха слева — белый, с изящной кисточкой на конце, — и метнулся к турке с грацией гадюки.
Флавий даже не взглянул. Его рука, уже знакомая с этим фокусом сотни лет, просто сделала короткое движение — и турка переместилась на другой край плиты. Хвост просвистел в сантиметре, распоров воздух с отвратительным свистом.
— Мимо, — невозмутимо констатировал этнарх, доставая крошечную щепотку молотого кардамона.
«Ты невыносим».
— Взаимно.
Ферокс попробовал второй подход. Толчок — не физический, ментальный. Попытка перехватить контроль над пальцами, чтобы опрокинуть проклятую посудину. Флавий ощутил, как на миг немеют кончики пальцев, как чужое сознание скользит по краю его воли, ища щель.
Нашёл? Нет, конечно.
Сигнифер вздохнул и сосредоточился. Просто выдохнул — и ментальная хватка хтона соскользнула, как с мокрого стекла. Он делал это так часто, что рефлекс стал быстрее сердцебиения.
«Я ненавижу тебя. Ты пьёшь обугленные зёрна, вываренные в кипятке. Это не напиток. Это военное преступление».
— Ты любишь меня. И рыбу, которую я тебе даю. Которая, кстати, стоит целое состояние на рынке.

Ферокс замолчал. Это было плохо. Тишина от хтона всегда означала, что он замышляет что-то более изощрённое, чем обычное «выбить турку из рук». Флавий насторожился, но продолжал своё дело — перелил готовый кофе в тонкий стеклянный кувшин со встроенным фильтром, наблюдая, как тёмная жидкость стекает медленно, густо, ароматно.
И тут Ферокс заорал.
Без предупреждения — просто взорвался в сознании таким чистым, оглушительным воплем отвращения, что Флавий на долю секунды замер. Этого почти хватило. Хвост метнулся снова — на этот раз не к турке, которую уже убрали, а к кувшину.
Но Флавий успел. Он всегда успевал. За сотни лет этой войны он выработал абсолютный рефлекс: сначала — защитить кофе, потом — разбираться с последствиями. Кувшин оказался у груди, прижатый локтем, а свободная рука поймала хвост за кончик — аккуратно, без рывка, но достаточно крепко, чтобы Ферокс не дёргался.
— Угомонись, — тихо сказал этнарх, — Ты уже опоздал. Кофе сварен.
Хтон взвыл — мысленно, но так громко, что у Флавия на секунду зазвенело в ушах. Это был крик отчаяния. Крик существа, которое тысячу лет проигрывает одну и ту же битву и не может с этим смириться.
«Я чувствую этот вкус ещё несколько часов. Он отдаёт горечью в самом конце языка. Это унизительно».
— Тебе полезно. Расширяешь кругозор.
«Я хтон-аннигилятор. Мой кругозор — это пожирание реальности. А не дегустация этой кипящей грязи. Ты чудовище».
— Мы чудовище. Забыл?
Флавий усмехнулся. Не широко — он вообще редко улыбался, — но уголки губ дрогнули. Он перелил кофе в кувшин до конца, поставил его на поднос вместе с двумя чашками.

Колокольчик на входе в мастерскую звякнул мелодично и настойчиво.
Сигнифер посмотрел на кувшин. На чашку. На дверь в зал, за которой его уже ждали. Выпить кофе на месте не получится — посетитель будет ждать, а он не привык заставлять людей напрасно тратить время. Поэтому единственное, что мог придумать, это взять с собой ещё одну чашку.
Посетительница, девушка, уже ждала. Сидела в кресле у окна, прикрытого плотной шторой, и рассматривала стены — увешанные эскизами, схемами, старыми чертежами в рамках. Она покачивала ногой в ожидании, пальцы чуть касались подлокотника — изящные, спокойные. Флавий пересёк комнату бесшумными шагами, поставил кувшин на низкий столик и повернулся к гостье.
На его лице появилось выражение, которое редко можно было увидеть у обычно сдержанного этнарха. Торжество. Маленькое, тихое, абсолютно незрелое в своей неуместности — и оттого почти злорадное.
Он поднял кувшин чуть выше, так, чтобы аромат кофе потянулся через комнату.
— Доброе утро, — сказал он ровным голосом, в котором, однако, отчётливо слышалась нотка победителя. И не важно, что то, что здесь называют утром, уже давно позади. Сигнифер крайне редко просыпается раньше полудня. — Не хотите чашечку? Только что сварил. Заодно расскажете, какой артефакт приглянулся.
За его спиной, в глубине сознания, Ферокс завыл.

Сегодня сломался мой старый электрочайник.

Восемь лет мы прожили вместе. Три переезда. Смена карьеры. Потери и надежды. Всё это время он молча кипятил воду, чтобы я не оставался без чашки чая. Спасал во время сезонного отключения горячей воды. Выручал в простуду и холод. Не выдал ни единого сбоя, был надёжен, хоть и не выглядел так.

Именно с ним я пережил самые сложные вечера, сидя на старой и облезлой кухне первой съёмной квартиры с кружкой в руках. Он был свидетелем моих падений и тихим участником побед. Заваривал чай для всех трёх новоселий: грустного, радостного и счастливого. В его пластиковых стенках пузырилось то самое «всё наладится». И всё налаживалось ведь, в самом деле.

А сегодня он треснул. Вот так просто, не перегорел, не замкнул, а именно треснул вдоль корпуса.
 
Мой верный друг, заваривающий утро. Мне будет тебя не хватать. Спасибо за всё тепло, которое ты приносил.

Ника, стоявшая с новой тарелкой у стола, замерла с открытым ртом, и её лицо приобрело тот особенный оттенок благоговейного ужаса, который бывает только у тех, кто никогда не видел владыку Некроделлы вблизи.
 А он стоял прямо в лавке при мастерской.
 Без свиты. Без регалий. Просто так, у стола, как мог бы стоять знакомый пекарь с угла улицы или какой-нибудь давно знакомый поставщик, которого тут тоже сразу принимают за своего.
 Флавий медленно повернулся к побратиму.
 — Не то, чтобы совсем не предупредил... просто мы рады визиту в любое время, правда? — Нола и Ника закивали с испуганными улыбками. Конечно, они испугались — в их лавку заходит правитель, а они думали, что максимум — проверка из гильдии или скупщик краденого.
 Флавий сам удивился тому, как естественно прозвучало оправдание. Он вообще не привык оправдываться — привык молчать или уходить от ответа. Но перед Нолой было неловко. Она тридцать два года работала на него, ни разу не пожаловалась, и вот теперь её обед прервал владыка Некроделлы.
 — Садись, — добавил он тише,— Еда ещё тёплая. Ника очень хорошо готовит.
 И вдруг понял, что сказал это совершенно искренне. И ему почему-то стало важно, чтобы побратим попробовал этот хлеб и эту говядину — простые, человеческие, не тронутые магией вещи, которые пахли домом. И самому ему этот момент был дороже, чем могло показаться. Нола со своей семьёй заменяла артефактору то, что он сам бы мог назвать семьёй. Те, с кем он проводит дни, общается, о ком заботится, как может, и от кого принимает заботу.
Другое дело, Сигнифер не походил ни на этнарха, ни на хтоника, ни на побратима Владыки. Ни крыльев, ни хвоста, ни прочих признаков. Рабочая одежда, въевшийся в пальцы грифельный порошок, волосы распущены и кое-как переброшены через спинку стула, чтобы не мешали есть. А на предплечье, выше запястья, свежий след от укуса. Вроде бы... человеческого?
 — У меня очень впечатлительные коллеги. Зато... зато настолько же талантливые, это точно.
 
 На удачу Флавия, Инфирмукс за обедом сам напомнил, какое именно дело его привело в это царство безвременья.
 Сейф. Легендарный артефакт. Сложная запирающая магия.
 Артефактор отставил кружку и уставился в пространство перед собой — туда, где по его памяти должна была находиться стена с полками, на которых лежали незаконченные браслеты-терморегуляторы.
Снаружи — подумал он. Ну да, разумно. Вскрывать неизвестный артефакт легендарного ранга прямо в центре города — это как играть с детонатором в пороховом погребе. Можно, конечно, если жизнь надоела. Но его жизнь, честно говоря, его устраивала. Медлительная, запылённая, состоящая из работы и лени, но устраивала.
 — Хорошо, — сказал Флавий.
И тут же осознал, что сказал это слишком быстро. Слишком жадно. Словно в его голосе прозвучало то, что он сам в себе не слышал уже больше ста лет — азарт.
 Он поморщился, возвращая голосу привычную ровность:
 — В смысле, я согласен. Посмотреть на сейф здесь, в мастерской. Тут у меня все приборы — линзы, несколько зондов разной чувствительности, есть парочка старых отмычек, которые я когда-то... — он запнулся, — ну, в общем, есть чем работать. Вскрывать будем где-нибудь снаружи. Подальше отсюда, всё верно.
 
 Флавий замолчал и вдруг понял, что боится.
 Не сейфа. Не артефакта. Даже не того, что за магией может скрываться нечто, пожирающее города.
 Он боялся, что разучился.
 Вот уже несколько веков он делал только одно: артефакты. Тонкая работа. Вязь заклинаний, подбор материалов, долгие часы за столом в полной тишине. Он забыл, как это — вскрывать чужие замки. Исследовать чужую магию на грани взлома. Он когда-то умел это делать — в лагере повстанцев, под руководством Инфирмукса, в те годы, когда от этого в самом деле зависело намного больше, чем горсть монет.
 А теперь?
 
 — Только вот, какое дело. Я, кажется, не помню, как это делается, — тихо признался он, скорее себе, чем собеседнику. Пальцы сами собой потянулись к очкам, поправить, не потому что они сидят как-то неправильно, а чтобы потянуть паузу. Он моргнул, сощурился, и замер, потирая пальцами переносицу. Он уже согласился, отступать некуда.
 Да и не хотелось отступать. Флавий медленно, очень медленно улыбнулся. Не той вежливой улыбкой для клиентов, а настоящей — чуть кривоватой, со смешинкой в углах глаз.
 — Впрочем, вот и проверим. Показывай, что бы там ни было, вместе точно разберёмся. Подберём инструменты здесь, чтобы не тащить за собой в какое-нибудь поле с собой ящик бестолковых железяк. О, вот уж что хотел бы оставить в прошлом – это таскание бесполезных железяк!
 Всё, теперь — только аккуратное, церемониальное протирание их тряпочкой, не перемещение! Он отодвинул тарелку, где была говядина, и потянулся за полотенцем, вытирая руки — хотя они были чисты. А следы грифеля не отмывались вовсе, скорее, были частью тела.
 А вот Ферокс, будь он на этот момент хоть сколько-нибудь материальным, своей радости не скрывал бы. От своего носителя инициативы не дождёшься. Он скучный, как истлевшая деревяшка, как паутина в углу, в которой даже паук засох от старости. И вдруг - тот, кому отказывать не принято. Что бы Инфирмукс ни принёс, это всяко интереснее планов Флавия на день! Что у него там, кстати, было в планах? Дополировать очередную безделушку и получить ещё один укус на руку? Как неосмотрительно. Ведёт себя так, будто эта рука у него не предпоследняя.

Пока осваиваюсь, ищу соигрока на один эпизод.
Играю всякое. Исследования, расследования, несложный экшн, поиски чего-либо, романтику.
Сторонюсь пока боевой системы, пока как следует с ней не разберусь.
Объём постов любой, иногда могу увлечься, но пусть это вас не смущает.

Эта мастерская — место, где время, вроде бы, не идёт.
 Здесь всё было на своих местах. Короб с бракованными резонаторами — под лестницей. Ящик с самоцветами, требующими огранки — у окна, чтобы хватало естественного света, когда Флавий работает в человеческой форме. Полка с готовыми заказами — у дальней стены.
 Артефактов было много. Слишком много для одного мастера, если не считать, что мастер уже давно не один.
 На верхней полке дремал амулет Пожирателя Снов — подарок какому-то важному деятелю к какому-то юбилею, который так и не забрали. Из-за его стеклянного колпака тянуло мятой, сонливостью. Рядом притулилась пара браслетов-терморегуляторов, заказанных какой-то экспедицией — те самые, с двойной вязкой контуров, на которую Флавий потратил три месяца, а потом заказчики не пришли. Неделю назад он обновлял на них защитную эмаль. Просто так. Потому что не мог смотреть, как скучает хорошая работа.
 На рабочем столе, укрытые льняной салфеткой от пыли, лежали три незаконченных вещи. Ожерелье с россыпью крошечных стабилизаторов — для молодой хтоники, платить ей было нечем, но взгляд у девчонки был цепкий, выживальческий, знакомый до боли. Кольцо-накопитель, заказанное каким-то богатым коллекционером из Торгового квартала — скучное, но денежное, что тоже неплохо. И странная вещица, которую он начал собирать сам для себя: маленький механический паук из обломков древних артефактов, с глазками-линзами, которые когда-то принадлежали военному сканеру.
 Паук смотрел на Флавия пустыми стёклами и, казалось, ждал.
— Не торопи, — тихо сказал ему артефактор и поднялся из-за стола.
 
 Он вообще стал медлительным. Не то чтобы раньше его можно было назвать порывистым, но сейчас это было заметно даже самому зачарователю. Ферокс в такие моменты ворчал где-то на границе сознания. «Ты превращаешься в мебель», — недовольно шипел хтон, а Флавий отмахивался. «Ты обрастаешь паутиной быстрее, чем твои сундуки».
 Он был прав. Волосы Флавия — эти длинные белые нити, которые он когда-то заплетал в тугую косу, чтобы не мешали работать — теперь часто свисали неубранными, задевая стол и собирая с него невидимые глазу крошки пыли. Он чувствовал себя... старым. Не телом — тело, спасибо хтонической природе, держалось отлично — а чем-то внутри. Уставшим.
 
  Артефактор с особым удовольствием подошёл к нише у входа, где на напольной подставке красовалось то немногое, что его ещё радует.
 Фамильные доспехи клана Сигнифер. Те самые, которые ему выдали перед отправкой к Инфирмуксу. Парадный комплект с гербом на нагруднике, выгравированным так грубо, будто автор терпеть не мог заказчика. Металл, который должен был весить как хорошая кольчуга, но весил как чугунная ванна. Даже две. Подгонка, при которой наплечник давил на трапецию, а набедренник норовил провернуться и пропорол бы бедро при первом же выпаде.
 Гроб. Ему выдали гроб в металле, чтобы он красиво вошёл в землю.
 Флавий взял мягкую тряпицу — наждак был бы здесь уместнее — и провёл по наплечнику. Пыль свернулась серыми завитками. Под ней блеснула полированная сталь.
— Стоите, — тихо сказал Флавий доспехам. — А я хожу.
 Он улыбнулся уголками губ. Это была его маленькая, частная, никому не нужная победа. Он мог бы продать эту груду проклятого железа. Мог бы переплавить на материалы для зачарования. Да хоть выкинуть в пропасть где-нибудь у руин. Но нет — приятнее было смотреть, как они пылятся. Как время, которое должно было их уничтожить, делает их только более величественными в своей громоздкой ненужности. Тряпица скользнула по нагруднику, по гербу. Флавий работал медленно, без тщательности уборщика — с удовольствием свидетеля.
 Альт был мёртв уже больше пяти веков. Клан Сигнифер вроде бы, как-то продолжался, иногда был на слуху, случайные посетители даже спрашивали Флавия об этом, он пожимал плечами. А доспехи всё стояли.

Где-то внизу хлопнула дверь.
 Оттуда доносились приглушённые голоса.
— Мам, я принесла! Говядина с травами, как ты любишь. И хлеб свежий, пекарь сказал, что первый сорт, но я сомневаюсь, он всегда говорит...
 — Положи на стол, милая. И не забудь крышку снять, а то пар осядет, и корочка размякнет.
 — А что это за штука светится в витрине? Новая?
 — Руки! Не трогай! Это стабилизатор настроения для одного клиента — если дотронешься, будешь три часа плакать или смеяться, и никто не знает, что именно. Подальше отойди от витрины, говорю!
 
 Флавий прикрыл глаза.
 Продавщица... как её звали... когда он её нанял? На прошлой неделе? Или всё-таки раньше?
 Он попытался сосредоточиться. Хрупкая женщина с седеющими висками и усталыми руками человека, который долго работал с мелкими деталями. Флавий встретил её на рынке — кажется, она торговала амулетами, которые сама не умела активировать, и делала это так безнадёжно-неправильно, что мастер не выдержал. Подошёл. Поправил. Она посмотрела на него с удивлением, а потом с той особенной благодарностью, от которой Флавию всегда становилось неловко. Тогда он позвал её работать к себе.
 И она пришла. На следующий день. И на следующий. И вот уже... сколько?
 Флавий посмотрел на её старшую дочь — ту, что приносила обед. Девочка вытянулась, плечи расправились, лицо из детского стало почти взрослым. Когда она появилась первый раз — ей было... восемь? Девять? Флавий плохо помнил лица, зрение не позволяло улавливать тонкие изменения, но общее впечатление... нет, она определённо была меньше. И говорила иначе — теперь в её голосе появились нотки, которых раньше не было, совсем взрослые. Вместо... о, Сигнифер помнит, как сидя тут же, в лавке, на первом этаже, она училась читать по большой книге с картинками.
 А сама продавщица... Флавий нахмурился. Она сильно изменилась. Волосы стали седыми сильнее — или просто не закрашивала? Или он раньше не замечал? И движения стали другими — более плавными, что ли, хозяйскими. Она больше не вздрагивала, когда входил хозяин. Она знала, где что лежит, знала цены, знала клиентов по именам и их интересы.
 Таких изменений за неделю не бывает.
 
— Нола, — тихо позвал Флавий, выходя из мастерской в лавку.
 Продавщица обернулась. Да, точно, Нолой её и звали. Или Ноланной? Кажется, она представлялась полным именем, но он сразу перешёл на сокращение, а она не возражала.
— Господин Сигнифер? — в её голосе мелькнуло беспокойство. — Что-то не так с утренними расчётами? Я дважды проверила...
— Нет, расчёты в порядке. Я хотел спросить... — он запнулся. Вопрос вдруг показался нелепым. — Давно вы у меня работаете?
 Нола удивлённо моргнула.
— Тридцать два года, господин. На следующей неделе будет тридцать три. Моя Ника тогда ещё в люльке лежала, я с ней на руках и пришла, помните?
 
 Тридцать два года.
 Флавий молча кивнул.
 Тридцать два года — это не неделя. Тридцать два года — это целая жизнь для человека, который не был хтоником. За это время можно родить троих детей, вырастить их, подойти к порогу преклонного возраста.
 А он всё так же стоял здесь, в полумраке, среди артефактов и пыли, и не заметил, как пролетели три десятилетия. Он-то что сделал за это время? Заполнил пару стеллажей волшебными безделушками?
— Всё в порядке, — сказал он. — Просто хотел убедиться.
 Нола посмотрела на него тем долгим взглядом, которым смотрят на странных, немного не от мира сего собеседников. Флавий привык к таким взглядам.
— Вы сегодня обедали? — осторожно спросила она.
 Флавий открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и замер.
— Эээээ... нет, — признался он, с какой-то оправдывающейся неловкостью. Даже не завтракал. А который час?
— Тогда садитесь, — тоном, не терпящим возражений, сказала Нола, — Ника, принеси ещё одну тарелку. Господин Сигнифер, вы же едите говядину? Вот и отлично.
 
 Флавий сел на стул у прилавка, чувствуя себя незваным гостем в собственной лавке. Ника — девочка, которая ещё вчера (тридцать два года назад?!) была младенцем — поставила перед ним тарелку с таким видом, будто делала это всю жизнь. Рядом с говядиной лежала веточка тимьяна, и пар от мяса поднимался вверх от тарелки, быстрыми узорами.
 Он подумал: а что, если однажды он проснётся и поймёт, что Нолы больше нет? Что Ника — или тот третий ребёнок, которого он смутно помнил мальчишкой — стоит у прилавка и говорит: «Мама умерла десять лет назад, господин Сигнифер. Вы были на похоронах. Вы что, не помните?»
 А он не вспомнит.
 Потому что время для него больше не движется. Оно стоит, как та пыль на доспехах, которую он смахивает раз в несколько дней — и не замечает, как растут чужие дети, как седеют чужие волосы, как мир снаружи течёт и меняется, а внутри мастерской всё застыло в вечном покое незаконченных артефактов.
 Но нечего смущать своим рассеянным взглядом верных коллег.
 Флавий отломил кусок хлеба.
— Спасибо, — сказал он с коротким кивком. И подумал: может, Ферокс прав. Может, и правда пора встряхнуться, — На сегодня, кажется, что-то было запланировано? Ох, точно. Инфирмукс. Что-то надо было для него открыть... или достать? Звучит несложно. В любом случае, буду рад его видеть.
— О... ого. Владыка? — удивлённо протянула Нола. Ника замерла с занесённой вилкой.
— Верно. Поэтому, что б ему ни нужно было или открыть, или достать, это нужно будет сделать хорошо. Вспомнить бы... что.

1. Имя и фамилия персонажа
 Флавий Сигнифер

 2. Раса и год рождения
 Этнарх-хтоник, 3 716 год рождения
 
 3. Место проживания, род занятий и состоятельность
 Место проживания: Климбах, Некроделла, Пандемониум. Побратим Владыки Некроделлы Инфирмукса. Одна из известнейших частных мастерских столицы, с жилыми помещениями наверху. Флавий выбрал город, потому что Ферокс жаловался на одиночество, а близость к гильдии даёт доступ к редким материалам и заказам.
 Род занятий: Официально — владелец артефакторной мастерской, специализирующейся на тонкой работе (ювелирные артефакты, индивидуальные заказы, реставрация древних предметов). Неофициально — один из специалистов по подавлению безумия у нестабильных или юных хтоников (используя те самые артефакты-стабилизаторы, которые когда-то спасли его самого). Помочь получается не всем, но исследования ведутся. И кто знает, виновато в этом искреннее желание смягчить участь новичков или та самая стайность.
 Состоятельность: Богат. Стабильный высокий доход. Клиенты платят хорошо, но их немного. Флавий не гонится за прибылью, берёт только интересные заказы. Живёт комфортно, но без излишеств. Может нанять помощника, взять ученика, снять дополнительное помещение, купить дорогой материал без ущерба бюджету.
4. Цвет магической энергии и ориентация
 Серебристо-белый, гетеро
 
 5. Биография
Рождение наследника в коренном этнархском клане Сигнифер встречали с почестями, достойными малого триумфа. Клан воинов, боевых магов, один из тех, чьё имя на Некроделле произносили со страхом и уважением — ждал продолжателя. Альт Сигнифер, глава дома, лично зажёг факелы в главном зале.
 Ребёнок родился глубокой ночью. Акушерка вышла с лицом, которое не умело лгать, и в свёртке, который она несла, оказалось нечто, заставившее ветеранов замереть.
 Младенец был белым. Не бледным — белым. Кожа отливала меловой белизной, волосы казались нитями лунного света. Он приоткрыл глаза — водянистая голубизна с иголочками капилляров, ведущих к красноватым зрачкам.
 — Что это? — голос Альта зазвучал глухо, с металлической ноткой. — Это не мой сын.
 Повитуха попыталась объяснить: альбинизм, редкое состояние среди представителей его ветви, не проклятье и не бастард. Альт не слушал. Он видел только дефект. Жена, обессиленная родами, ещё не понимала, что происходит, когда он шагнул к ней:
 — Ты опозорила меня, женщина.
 Ребёнка не убили только благодаря клановому лекарю — старому цинику, заслужившему право говорить правду. Он встал между Альтом и колыбелью:
 — Господин, если выбросишь щенка, главы благородных Домов клана узнают, что ты не сумел распознать генетический сбой. И смеяться будут не над ним — над тобой.
 Альт стиснул челюсти, развернулся и вышел. Флавий, сам того не зная, только что пережил первую битву — и победил.

Альт Сигнифер

 Новый Сигнифер рос и быстро понял: его существование в клане — милость, которую нужно отрабатывать потом и кровью. Сигниферы не растили детей. Они ковали оружие.
 С трёх лет — базовые стойки. С пяти — учебный меч. С семи — боевая магия. И всё это под палящим солнцем Климбаха, которое для альбиноса было пыткой. Кожа розовела, покрывалась волдырями, слезала лохмотьями. Он прятался в тени, но учителя вытаскивали обратно: «Солнце не будет ждать в бою». Флавий терпел.
 Хуже ожогов было зрение. Оно деградировало с каждым годом. К десяти годам мир превратился в размытое пятно из теней. Мальчик промахивался, пропускал удары. Его называли «слепым щенком», «белой немочью», «позором Сигниферов».
 — Как ты собираешься защищать имя клана, если не видишь врага? — бросил наставник.
 Флавий лежал в пыли и впервые подумал: «А я и не хочу».
 
 В двенадцать лет он совершил первое осознанное преступление. В замке была библиотека — мрачная, пыльная, которую никто не посещал. Воины очень редко читали. Флавий начал красться туда по ночам.
 Он не мог хорошо видеть — но обнаружил, что чары увеличения и контраста заставляют буквы выступать из серого тумана. Неделя ушла на комбинацию, ещё неделя — на воплощение. На следующую ночь он начал читать основы зачарования. Через пару месяцев — продвинутый курс. К четырнадцати годам он тайком изучил то, что в клане считалось «женским» или «торгашеским» ремеслом: чароткачество, статические конструкции. И так же тайком начал применять. Дополнительно увлекся артефакторикой.
 
 Тренировочный меч Флавия всегда был чуть лучше, чем следовало ученическому мечу. Он вплел в его волокна слабое заклинание отклонения — такой незаметный контур, что учитель не заметил бы и вблизи. Удары скользили мимо. Флавий наслаждался тихим торжеством: он не стал лучшим, но перестал быть худшим.
 А потом заклинание развеялось.
 В самый неподходящий момент — на показательной тренировке в присутствии отца. Меч противника вошёл в незащищённый бок, и Флавий рухнул на колени, захлёбываясь болью.
 — Что это было? — голос Альта звучал тихо, а это всегда было хуже крика.
 Разбор показал следы магии. Чужой, неумелой, любительской — но магии. Альт потребовал признания. И когда Флавий, не видя смысла врать, всё рассказал — глава клана расхохотался.
 — Ты, — сказал он, но в его голосе не было веселья, — ты, слепой щенок, вместо того чтобы учиться драться, учился жульничать. Ты не воин.
 Он не стал наказывать сына. Посчитал его ничтожеством — и это было хуже любой порки.
 Но Флавий впервые за много лет почувствовал странную лёгкость. Даже наоборот, что-то вроде счастья. Потому что понял: он не бездарь. Он просто был не тем, кем его хотели видеть.
 
После того случая Флавий начал искать способы сбежать.
 Первый побег — в шестнадцать. Он добрался до окраин Пандемониума, нашёл ночлег у старого гнома-артефактора, проработал три дня — пока отец не прислал людей. Его вернули в кандалах.
 — Бежать — признавать слабость, — сказал Альт — А слабость не имеет права покидать стены клана. Ты опозоришь меня даже в бегах.
 Второй побег — более дерзкий. Самодельный артефакт сокрытия, грубый, но мощный, обманул стражу. Семь дней свободы, подмастерье в гильдии зачарователей — долгожданная, желанная работа без криков и унижений. На восьмой день его нашли.
 Альт не стал тратить слов. Две недели в башне. Хлеб, вода, никакого света — хотя свет для Флавия был наказанием, не привилегией.
 
 Годы шли. Флавий не стал воином, но научился им казаться. Артефакты компенсировали слабое зрение — очки ночного видения, линзы дальности. Чары на доспехах помогали выдерживать солнце. Амулеты усиливали реакцию, обманывали мышцы.
 К двадцати годам он числился среди «крепких середняков». Никто не смеялся — и это устраивало клан. Но не Флавия. По ночам, в комнате, задраенной ставнями, он создавал неплохие артефакты, а для своего возраста настоящие шедевры. Кольцо с накопителем на неделю. Браслет-разрядник. Медальон тишины. Он никому не показывал эти вещи. Это был его мир — где он был не «слепым щенком», а мастером.
 Иногда он представлял жизнь вне клана. Мастерскую. Заказчиков. Никто не требует убивать или умирать.
 
 Флавию было двадцать семь, когда Альт вызвал его в большой зал. Впервые отец смотрел на сына без презрения — с чем-то похожим на удовлетворение.
 — Инфирмукс собирает сторонников, — сказал Альт. — Мятеж против Уробороса. Мы отдаём лучшего сына во имя общего дела.
 Флавий не знал этого имени. Но не был глуп. Это не честь. Это ссылка, и очень удобный способ избавиться от белого воронёнка.
 — Ты не вернёшься, — тихо сказал он.
 Альт даже не солгал:
 — Ты умрёшь с мечом в руке. Как подобает Сигниферу. Скорбь об утраченном наследнике — больше, чем ты дал клану при жизни. Флавий не почувствовал ни гнева, ни обиды. Пусть так. Лучше короткая свобода, чем жизнь хуже рабства. Доспехи, которые ему выдали, были великолепны. Парадный комплект с гербом на нагруднике. Фамильный меч, сбалансированный так, что им мог бы пользоваться даже слепой. Флавий надел этот комплект — и не смог сделать трёх шагов. Вес был чудовищным, подгонка — никудышной.
 Эти доспехи не создавались для него. Они должны были стать его гробом.
 
 Флавий не боялся разочаровать Инфирмукса. Разочарование было его ремеслом, второй натурой, единственным стабильным достижением в жизни. Очередная капля в море — что изменится?
 Всё.
 В лагере мятежников не оказалось солдафонов. Там оказались люди, которым было важно что ты умеешь, а не кем тебя назвали при рождении.
 Появление хвалёного подкрепления от клана Сигнифер встретили скептически — и немудрено. Вместо воина прибыли доспехи, которые едва передвигались. Но Флавий быстро показал, на что способен.
 Альт не ошибся, он выковал достойное оружие. Просто совсем не так, как планировал. Его навыки, которые в родном клане считались позорными уловками слабака, здесь оказались востребованы как никогда: саботаж, диверсии, знание архитектуры и сопротивления материалов. Он знал, каково это — быть никчёмным воином, и умел превращать в такого любого другого.
Флавия обучали в повстанческой армии уже целенаправленно по приказу Инфирмукса, в особенности артефакторике (и всему, что с ней связано) и противодействию фортификациям. Некоторые вражеские твердыни строились по тем же принципам, что и крепость Сигниферов. Оружейный металл можно было сделать дешёвым или магически ёмким — он научился совмещать и то, и другое. А для подрыва храмов Ксенос-Армады, где выращивали мутантов, много ресурсов не требовалось — только знать, куда их положить.
 
 Война закончилась победой. Или, по крайней мере, тем, что в политике Климбаха называют победой — разгромом, потерями, переделом сфер влияния и телами убитых, которым больше не суждено встать.
 Флавий возвращался домой без всякой радости. Он знал отца.
 Альт Сигнифер был из тех, кто не прощает успеха, добытого не тем способом. Флавий должен был вернуться в деревянном ящике — героем, павшим на поле боя. Живым — и триумфальным — он возвращался как живое оскорбление.
 Флавий знал, что так будет. И подготовился.
 Вокруг него взметнулся барьер — и Альт, великий воин, гордость клана, принялся осыпать его ударами, которые не могли пробить магию «слепого щенка». Флавий стоял внутри, смотрел на обезумевшее лицо отца и улыбался.
 Он выжил. И наконец-то был свободен.
 
 Несколько лет в ювелирно-магической мастерской стали чистым счастьем. Без оглядки на клан, без вечного страха. Зачарователь создавал украшения, в которые были вплетены сложнейшие чары — и никому не нужно было доказывать, что это настоящее искусство.
 Всё изменил какой-то камень.
 Один из заказчиков попросил артефакт с сердцевиной из редкого кристалла, который добывали только в малоизученных горах на окраине Коцита. Флавий мог бы отказаться. Мог бы найти замену. Но что-то — любопытство? гордыня? глупая самонадеянность? — потянуло его в дорогу.
 Он шёл очень долго. Нашёл жилу. Выбрал лучший образец. И уже собирался возвращаться, когда небо над горами потемнело.
 Флавий поднял голову и увидел его.
 Хтон-аннигилятор.
 Огромное, текучее нечто, сотканное из тьмы и голода. Оно не летело — оно расползалось по воздуху, как чернила по воде, и всё, чего касалась его тень, начинало рассыпаться на молекулы.
 Флавий сражался. Непонятно, что помогло — наследие бесполезных тренировок или один из многочисленных артефактов, которые он неизменно носил с собой. Но битва закончилась не победой и не поражением. А тем, чего Флавий меньше всего хотел: слиянием.
 Он стал хтоником.
 
 В ужасе от клейма, от вечного соседства с чудовищем, от потери собственной идентичности — Флавий вступил в борьбу за рассудок. Три года. Пять. Семь. Он цеплялся за ясность сознания с помощью артефактов, но хтон, который позже сам назовётся Фероксом, находил способ их разрушить. Инфирмукс не оставлял побратима в беде и по возможности помогал справляться с хтоном. Несколько раз это спасало от падения в безумие, но каждая минута ясности всё равно была отравлена страхом. Ужасом, что в следующий раз никого не окажется рядом, чтобы удержать. Ферокс умел подгадывать самые неожиданные моменты, чтобы напасть.
 А потом наступил странный день. Сознания совпали. Флавий и Ферокс впервые увидели мир глазами друг друга. Хтон нехотя признал в Флавии мастера, достойного уважения. Их вечная война вела только к смерти обоих. Флавий же впервые увидел... мир. По-настоящему увидел — чётко, ярко, без боли от солнечного света. У чудовища оказалось идеальное зрение.
 Они могли не враждовать. Могли помогать другу в том, что не мог другой. Одним днём перестали быть врагами.
 
 Так началась новая жизнь. Странная, с необычными потребностями — например, тягой к обществу других хтоников, которую Флавий не сразу принял. Но без склонности к каннибализму: Ферокс, к счастью, предпочитал рыбу.
 Вместе они добились большего, чем каждый в одиночку. Редкие материалы. Древние артефакты. Магические искусства, изученные до такой глубины, о которой Флавий в юности не мог и мечтать. А заодно и боевые навыки — теперь уже не для выживания, а потому что новообретённая сила требовала применения.
 Шли десятилетия. Потом века.
 Флавий начал теряться во времени, растворяться в создании очередного шедевра. Ферокс превратился в подобие ленивого домашнего кота вместо буйного чудовища. Спокойствие стало слишком глубоким. Слишком долгим.
 
 Обоим нужна была встряска.
 
 
 
6. Образ

Внешность Флавия

 

Внешность:
 Флавий выглядит примерно на тридцать лет — возраст, в котором он пережил аннигиляцию, и с тех пор почти не изменился. Рост около 185 см, телосложение сухое, жилистое, без намёка на брутальную мощь — тело бегуна или скалолаза, а не тяжеловооружённого бойца. Безупречная осанка — следы муштры в юности.
 Лицо узкое, с резкими скулами и чёткой линией подбородка. Кожа бледная, почти фарфоровая, тонкая — на висках и запястьях просвечивают голубоватые прожилки вен.
 Глаза водянисто-голубые с красноватым оттенком зрачков — последствие врождённого альбинизма. Взгляд рассеянный, сквозь собеседника: привычка плохо видящего человека, который не научился смотреть прямо. В хтонической форме белки становятся чёрными, а радужка приобретает ярко-красный цвет. Всегда носит очки, кроме хтонической формы.
 Волосы — прямые, белоснежно-белые, очень длинные — ниже пояса, почти до колен. Флавий никогда их не стрижёт и старается держать в порядке. Во время работы собирает в низкий хвост. Как у этнарха, у Флавия большие перьевые крылья — закономерно, белые, с ухоженными блестящими перьями. Левое крыло когда-то было сломано, из-за этого есть едва выраженная асимметрия.
Хтонические черты, проявляющиеся в истинной форме: тонкие длинные когти на пальцах, чуть выступающие клыки, гибкий хвост около полутора метров с кисточкой на конце, небольшие рога цвета слоновой кости у висков. 
Одевается практично, в нео-готическом стиле, предпочитает тёмные тона (чёрный, тёмно-синий, серый). Одежда скрывает большую часть кожи, голову прикрывает капюшон или широкополая шляпа. Всегда носит несколько колец, браслеты под рукавами и подвески в волосах — это не украшения, а рабочие артефакты и аварийные источники энергии.
 
 Характер:
 Флавий — интроверт-исследователь. Что, однако, не мешает ему уметь поддерживать беседу, а иногда и тянуться к кому-то вне стайного инстинкта. В нём нет ни агрессии, ни злобы, зачарователь редко отказывает кому-то в помощи.
 Упрямство в нём сидит на генетическом уровне. Если он что-то решил, переубедить почти невозможно. Но в отличие от отца, чьё упрямство было агрессивным («я прав, потому что я сильнее»), упрямство Флавия — тихое, холодное и бесконечно терпеливое («я подожду, ты устанешь спорить первым»).
 Внешне младший Сигнифер холоден, сдержан и немногословен. Лицо обычно спокойно до каменности, голос ровный, жесты скупые — это защитный механизм, выработанный в детстве, когда за проявлением эмоций следовали насмешки или наказания. Внутри же эмоций много, но они спрятаны глубоко.
 К силе относится скептически: видел слишком много сильных воинов, которые умирали глупо, и слишком много слабых с виду существ, творящих чудеса. Уважает силу, но не преклоняется. Деньги и статус его не интересуют — после всего, что он пережил, титул «наследника клана Сигнифер» звучит для него как издевательство.
 Раздражает глупость, высокомерие, неуважение к чужому труду, приказы без объяснений и когда кто-то трогает его инструменты или рабочее место без спроса. Уважение вызывают мастерство в любом деле, умение признавать ошибки, спокойствие в критической ситуации и искренность. За последнюю вовсе готов простить многое.
 Больше всего Флавий боится потерять контроль над собой. Годы борьбы с безумием после воплощения оставили глубокий след — мысль о том, что он может превратиться в чудовище без разума, пугает его больше смерти.
 
 7. Уровень персонажа и вид источника
Уровень персонажа: 7
Вид источника: магия (резерв)

8. Связь с игроком
ЛС форума

9. Как вы нас нашли?
По заявке на LYL

 10. Вид проверки анкеты
стандартная проверка через комментарии в теме анкеты