[Инфирмукс]

[Флавий Сигнифер]

Эта мастерская — место, где время, вроде бы, не идёт.
 Здесь всё было на своих местах. Короб с бракованными резонаторами — под лестницей. Ящик с самоцветами, требующими огранки — у окна, чтобы хватало естественного света, когда Флавий работает в человеческой форме. Полка с готовыми заказами — у дальней стены.
 Артефактов было много. Слишком много для одного мастера, если не считать, что мастер уже давно не один.
 На верхней полке дремал амулет Пожирателя Снов — подарок какому-то важному деятелю к какому-то юбилею, который так и не забрали. Из-за его стеклянного колпака тянуло мятой, сонливостью. Рядом притулилась пара браслетов-терморегуляторов, заказанных какой-то экспедицией — те самые, с двойной вязкой контуров, на которую Флавий потратил три месяца, а потом заказчики не пришли. Неделю назад он обновлял на них защитную эмаль. Просто так. Потому что не мог смотреть, как скучает хорошая работа.
 На рабочем столе, укрытые льняной салфеткой от пыли, лежали три незаконченных вещи. Ожерелье с россыпью крошечных стабилизаторов — для молодой хтоники, платить ей было нечем, но взгляд у девчонки был цепкий, выживальческий, знакомый до боли. Кольцо-накопитель, заказанное каким-то богатым коллекционером из Торгового квартала — скучное, но денежное, что тоже неплохо. И странная вещица, которую он начал собирать сам для себя: маленький механический паук из обломков древних артефактов, с глазками-линзами, которые когда-то принадлежали военному сканеру.
 Паук смотрел на Флавия пустыми стёклами и, казалось, ждал.
— Не торопи, — тихо сказал ему артефактор и поднялся из-за стола.
 
 Он вообще стал медлительным. Не то чтобы раньше его можно было назвать порывистым, но сейчас это было заметно даже самому зачарователю. Ферокс в такие моменты ворчал где-то на границе сознания. «Ты превращаешься в мебель», — недовольно шипел хтон, а Флавий отмахивался. «Ты обрастаешь паутиной быстрее, чем твои сундуки».
 Он был прав. Волосы Флавия — эти длинные белые нити, которые он когда-то заплетал в тугую косу, чтобы не мешали работать — теперь часто свисали неубранными, задевая стол и собирая с него невидимые глазу крошки пыли. Он чувствовал себя... старым. Не телом — тело, спасибо хтонической природе, держалось отлично — а чем-то внутри. Уставшим.
 
  Артефактор с особым удовольствием подошёл к нише у входа, где на напольной подставке красовалось то немногое, что его ещё радует.
 Фамильные доспехи клана Сигнифер. Те самые, которые ему выдали перед отправкой к Инфирмуксу. Парадный комплект с гербом на нагруднике, выгравированным так грубо, будто автор терпеть не мог заказчика. Металл, который должен был весить как хорошая кольчуга, но весил как чугунная ванна. Даже две. Подгонка, при которой наплечник давил на трапецию, а набедренник норовил провернуться и пропорол бы бедро при первом же выпаде.
 Гроб. Ему выдали гроб в металле, чтобы он красиво вошёл в землю.
 Флавий взял мягкую тряпицу — наждак был бы здесь уместнее — и провёл по наплечнику. Пыль свернулась серыми завитками. Под ней блеснула полированная сталь.
— Стоите, — тихо сказал Флавий доспехам. — А я хожу.
 Он улыбнулся уголками губ. Это была его маленькая, частная, никому не нужная победа. Он мог бы продать эту груду проклятого железа. Мог бы переплавить на материалы для зачарования. Да хоть выкинуть в пропасть где-нибудь у руин. Но нет — приятнее было смотреть, как они пылятся. Как время, которое должно было их уничтожить, делает их только более величественными в своей громоздкой ненужности. Тряпица скользнула по нагруднику, по гербу. Флавий работал медленно, без тщательности уборщика — с удовольствием свидетеля.
 Альт был мёртв уже больше пяти веков. Клан Сигнифер вроде бы, как-то продолжался, иногда был на слуху, случайные посетители даже спрашивали Флавия об этом, он пожимал плечами. А доспехи всё стояли.

Где-то внизу хлопнула дверь.
 Оттуда доносились приглушённые голоса.
— Мам, я принесла! Говядина с травами, как ты любишь. И хлеб свежий, пекарь сказал, что первый сорт, но я сомневаюсь, он всегда говорит...
 — Положи на стол, милая. И не забудь крышку снять, а то пар осядет, и корочка размякнет.
 — А что это за штука светится в витрине? Новая?
 — Руки! Не трогай! Это стабилизатор настроения для одного клиента — если дотронешься, будешь три часа плакать или смеяться, и никто не знает, что именно. Подальше отойди от витрины, говорю!
 
 Флавий прикрыл глаза.
 Продавщица... как её звали... когда он её нанял? На прошлой неделе? Или всё-таки раньше?
 Он попытался сосредоточиться. Хрупкая женщина с седеющими висками и усталыми руками человека, который долго работал с мелкими деталями. Флавий встретил её на рынке — кажется, она торговала амулетами, которые сама не умела активировать, и делала это так безнадёжно-неправильно, что мастер не выдержал. Подошёл. Поправил. Она посмотрела на него с удивлением, а потом с той особенной благодарностью, от которой Флавию всегда становилось неловко. Тогда он позвал её работать к себе.
 И она пришла. На следующий день. И на следующий. И вот уже... сколько?
 Флавий посмотрел на её старшую дочь — ту, что приносила обед. Девочка вытянулась, плечи расправились, лицо из детского стало почти взрослым. Когда она появилась первый раз — ей было... восемь? Девять? Флавий плохо помнил лица, зрение не позволяло улавливать тонкие изменения, но общее впечатление... нет, она определённо была меньше. И говорила иначе — теперь в её голосе появились нотки, которых раньше не было, совсем взрослые. Вместо... о, Сигнифер помнит, как сидя тут же, в лавке, на первом этаже, она училась читать по большой книге с картинками.
 А сама продавщица... Флавий нахмурился. Она сильно изменилась. Волосы стали седыми сильнее — или просто не закрашивала? Или он раньше не замечал? И движения стали другими — более плавными, что ли, хозяйскими. Она больше не вздрагивала, когда входил хозяин. Она знала, где что лежит, знала цены, знала клиентов по именам и их интересы.
 Таких изменений за неделю не бывает.
 
— Нола, — тихо позвал Флавий, выходя из мастерской в лавку.
 Продавщица обернулась. Да, точно, Нолой её и звали. Или Ноланной? Кажется, она представлялась полным именем, но он сразу перешёл на сокращение, а она не возражала.
— Господин Сигнифер? — в её голосе мелькнуло беспокойство. — Что-то не так с утренними расчётами? Я дважды проверила...
— Нет, расчёты в порядке. Я хотел спросить... — он запнулся. Вопрос вдруг показался нелепым. — Давно вы у меня работаете?
 Нола удивлённо моргнула.
— Тридцать два года, господин. На следующей неделе будет тридцать три. Моя Ника тогда ещё в люльке лежала, я с ней на руках и пришла, помните?
 
 Тридцать два года.
 Флавий молча кивнул.
 Тридцать два года — это не неделя. Тридцать два года — это целая жизнь для человека, который не был хтоником. За это время можно родить троих детей, вырастить их, подойти к порогу преклонного возраста.
 А он всё так же стоял здесь, в полумраке, среди артефактов и пыли, и не заметил, как пролетели три десятилетия. Он-то что сделал за это время? Заполнил пару стеллажей волшебными безделушками?
— Всё в порядке, — сказал он. — Просто хотел убедиться.
 Нола посмотрела на него тем долгим взглядом, которым смотрят на странных, немного не от мира сего собеседников. Флавий привык к таким взглядам.
— Вы сегодня обедали? — осторожно спросила она.
 Флавий открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и замер.
— Эээээ... нет, — признался он, с какой-то оправдывающейся неловкостью. Даже не завтракал. А который час?
— Тогда садитесь, — тоном, не терпящим возражений, сказала Нола, — Ника, принеси ещё одну тарелку. Господин Сигнифер, вы же едите говядину? Вот и отлично.
 
 Флавий сел на стул у прилавка, чувствуя себя незваным гостем в собственной лавке. Ника — девочка, которая ещё вчера (тридцать два года назад?!) была младенцем — поставила перед ним тарелку с таким видом, будто делала это всю жизнь. Рядом с говядиной лежала веточка тимьяна, и пар от мяса поднимался вверх от тарелки, быстрыми узорами.
 Он подумал: а что, если однажды он проснётся и поймёт, что Нолы больше нет? Что Ника — или тот третий ребёнок, которого он смутно помнил мальчишкой — стоит у прилавка и говорит: «Мама умерла десять лет назад, господин Сигнифер. Вы были на похоронах. Вы что, не помните?»
 А он не вспомнит.
 Потому что время для него больше не движется. Оно стоит, как та пыль на доспехах, которую он смахивает раз в несколько дней — и не замечает, как растут чужие дети, как седеют чужие волосы, как мир снаружи течёт и меняется, а внутри мастерской всё застыло в вечном покое незаконченных артефактов.
 Но нечего смущать своим рассеянным взглядом верных коллег.
 Флавий отломил кусок хлеба.
— Спасибо, — сказал он с коротким кивком. И подумал: может, Ферокс прав. Может, и правда пора встряхнуться, — На сегодня, кажется, что-то было запланировано? Ох, точно. Инфирмукс. Что-то надо было для него открыть... или достать? Звучит несложно. В любом случае, буду рад его видеть.
— О... ого. Владыка? — удивлённо протянула Нола. Ника замерла с занесённой вилкой.
— Верно. Поэтому, что б ему ни нужно было или открыть, или достать, это нужно будет сделать хорошо. Вспомнить бы... что.

[Инфирмукс]

Мастерская Флавия пряталась в одном из тихих центральных кварталов, что был пропитан тягучим спокойствием, охраняемым местными обитателями с фанатичным рвением. Инфирмукс легко мог шагнуть через портал прямо на первый этаж, но предпочитал соблюдать границы побратима. Учитывая вечную его рассеянность и привычку проваливаться в многолетние скитания, падать с потолка было бы откровенным свинством.

Мелодично тренькнул дверной колокольчик. Переступив порог, Инфирмукс с наслаждением вдохнул прохладный воздух холла. Звериное чутье тут же вычленило из привычного букета дерева, пыли и металла густой, дразнящий запах горячей говядины, терпкого тимьяна и свежего хлеба. Флавий нашелся сразу. Зачарователь сидел за прилавком, облаченный в свои извечные просторные одежды, делавшие его похожим на жреца забытого культа. Хотя поклонялся этот этнарх разве что чертежам и сплавам.

Тяжелая дверь бесшумно закрылась, отсекая уличный шум. Помещение совершенно не изменилось со времени его последнего визита: витрины с дремлющими в ожидании хозяев артефактами и стеллажи с диковинками. Флавий считал их забавными безделушками, хотя цена некоторых из этих «безделушек» могла бы покрыть годовой бюджет соседней лавки редкостей. Не всякий мог позволить себе подобное, если только рассеянный мастер не решит просто подарить приглянувшуюся вещь.

В лавке, помимо хозяина, обнаружились две смертные: женщина постарше с тронутыми сединой висками и девушка лет тридцати. Младшая так и застыла, превратившись в соляной столп под пристальным взглядом вошедшего. Владыку Некроделлы вообще было сложно с кем-то спутать: высокая фигура, взъерошенные багровые волосы, горящие алым светом глаза. Стиль, балансирующий на грани между мрачной готикой и небрежностью солдата удачи.

— В-владыка... — ошеломленно выдохнула старшая, Нола, едва не выронив заварник.

Она судорожно сглотнула. На ее лице благоговение тесно переплелось с первобытным ужасом.

Инфирмукс лишь коротко кивнул. Двигаясь с текучей грацией хищника, без резких жестов, чтобы окончательно не напугать женщин, он прошел вглубь зала. Хвост за спиной лениво скользнул по полу, не задев ни единой хрупкой витрины.

— Дайте угадаю. Флавий снова забыл предупредить о моем визите? — тихо усмехнулся он, остановившись у прилавка. — А для меня кусочка запеченной хтони не найдется? Запах стоит такой, что пробирает до костей.

Подцепив носком сапога тяжелый стул, он припечатал его к полу рядом с побратимом и уселся. Хтоник чуть подался вперед, опираясь локтем о деревянную столешницу, и внимательно заглянул в лицо этнарха. За стеклами очков угадывались водянисто-голубые с красноватым отблеском глаза, привычно смотрящие куда-то сквозь собеседника.

— Н-нету хтони, Ваше... Ваше владычество, — тоненько, на грани нервного писка выдавила Ника, прижимая к груди пустую чашку. — Только говядина. Очень хорошая! Буквально десять минут назад с огня...

— Говядина тоже сойдет, — примирительно отозвался Инфирмукс. На задворках сознания шевельнулся Эреб, одобрительно урча на запах свежего мяса. Владыка перевел взгляд на побратима и тепло, почти по-человечески улыбнулся: — Приятного аппетита, брат. Надеюсь, я не сильно нарушил твой процесс медитации?

Ника проворно метнулась на кухню. Мгновение — и перед Владыкой опустилась большая тарелка: исходящая ароматным паром говядина с травами и терпкой веточкой тимьяна. Рядом поставили хлебницу, где выпечка всё ещё могла похвастаться теплой корочкой. Нола, едва справляясь с мелкой дрожью в пальцах, поспешно наполнила чашку Инфирмукса из заварника.

Инфирмукс проглотил кусок горячего мяса, одобрительно хмыкнул и повернулся к Флавию, меняя расслабленный тон на деловой.

— Стражи на днях накрыли крупную сеть контрабандистов. В ходе облавы, у них конфисковали сейф, внутри которого, если верить фону, заперт артефакт легендарного ранга. Проблема в том, что на нём висит невероятно сложная и редкая запирающая магия.

Хвост Инфирмукса задумчиво скользнул по полу, в паре сантиметров от ноги Флафия.

— Я давно искал повод вытащить тебя куда-нибудь, чтобы ты развеялся. Чем не идеальная задачка? Но я думаю распечатывать эту дрянь здесь слишком опасно. Предлагаю отправиться куда-нибудь на природу. Взглянешь на замок, оценишь риски, а потом уже сам предложишь варианты, где его лучше вскрывать. Что скажешь? — он хищно, но тепло усмехнулся.

[Флавий Сигнифер]

Ника, стоявшая с новой тарелкой у стола, замерла с открытым ртом, и её лицо приобрело тот особенный оттенок благоговейного ужаса, который бывает только у тех, кто никогда не видел владыку Некроделлы вблизи.
 А он стоял прямо в лавке при мастерской.
 Без свиты. Без регалий. Просто так, у стола, как мог бы стоять знакомый пекарь с угла улицы или какой-нибудь давно знакомый поставщик, которого тут тоже сразу принимают за своего.
 Флавий медленно повернулся к побратиму.
 — Не то, чтобы совсем не предупредил... просто мы рады визиту в любое время, правда? — Нола и Ника закивали с испуганными улыбками. Конечно, они испугались — в их лавку заходит правитель, а они думали, что максимум — проверка из гильдии или скупщик краденого.
 Флавий сам удивился тому, как естественно прозвучало оправдание. Он вообще не привык оправдываться — привык молчать или уходить от ответа. Но перед Нолой было неловко. Она тридцать два года работала на него, ни разу не пожаловалась, и вот теперь её обед прервал владыка Некроделлы.
 — Садись, — добавил он тише,— Еда ещё тёплая. Ника очень хорошо готовит.
 И вдруг понял, что сказал это совершенно искренне. И ему почему-то стало важно, чтобы побратим попробовал этот хлеб и эту говядину — простые, человеческие, не тронутые магией вещи, которые пахли домом. И самому ему этот момент был дороже, чем могло показаться. Нола со своей семьёй заменяла артефактору то, что он сам бы мог назвать семьёй. Те, с кем он проводит дни, общается, о ком заботится, как может, и от кого принимает заботу.
Другое дело, Сигнифер не походил ни на этнарха, ни на хтоника, ни на побратима Владыки. Ни крыльев, ни хвоста, ни прочих признаков. Рабочая одежда, въевшийся в пальцы грифельный порошок, волосы распущены и кое-как переброшены через спинку стула, чтобы не мешали есть. А на предплечье, выше запястья, свежий след от укуса. Вроде бы... человеческого?
 — У меня очень впечатлительные коллеги. Зато... зато настолько же талантливые, это точно.
 
 На удачу Флавия, Инфирмукс за обедом сам напомнил, какое именно дело его привело в это царство безвременья.
 Сейф. Легендарный артефакт. Сложная запирающая магия.
 Артефактор отставил кружку и уставился в пространство перед собой — туда, где по его памяти должна была находиться стена с полками, на которых лежали незаконченные браслеты-терморегуляторы.
Снаружи — подумал он. Ну да, разумно. Вскрывать неизвестный артефакт легендарного ранга прямо в центре города — это как играть с детонатором в пороховом погребе. Можно, конечно, если жизнь надоела. Но его жизнь, честно говоря, его устраивала. Медлительная, запылённая, состоящая из работы и лени, но устраивала.
 — Хорошо, — сказал Флавий.
И тут же осознал, что сказал это слишком быстро. Слишком жадно. Словно в его голосе прозвучало то, что он сам в себе не слышал уже больше ста лет — азарт.
 Он поморщился, возвращая голосу привычную ровность:
 — В смысле, я согласен. Посмотреть на сейф здесь, в мастерской. Тут у меня все приборы — линзы, несколько зондов разной чувствительности, есть парочка старых отмычек, которые я когда-то... — он запнулся, — ну, в общем, есть чем работать. Вскрывать будем где-нибудь снаружи. Подальше отсюда, всё верно.
 
 Флавий замолчал и вдруг понял, что боится.
 Не сейфа. Не артефакта. Даже не того, что за магией может скрываться нечто, пожирающее города.
 Он боялся, что разучился.
 Вот уже несколько веков он делал только одно: артефакты. Тонкая работа. Вязь заклинаний, подбор материалов, долгие часы за столом в полной тишине. Он забыл, как это — вскрывать чужие замки. Исследовать чужую магию на грани взлома. Он когда-то умел это делать — в лагере повстанцев, под руководством Инфирмукса, в те годы, когда от этого в самом деле зависело намного больше, чем горсть монет.
 А теперь?
 
 — Только вот, какое дело. Я, кажется, не помню, как это делается, — тихо признался он, скорее себе, чем собеседнику. Пальцы сами собой потянулись к очкам, поправить, не потому что они сидят как-то неправильно, а чтобы потянуть паузу. Он моргнул, сощурился, и замер, потирая пальцами переносицу. Он уже согласился, отступать некуда.
 Да и не хотелось отступать. Флавий медленно, очень медленно улыбнулся. Не той вежливой улыбкой для клиентов, а настоящей — чуть кривоватой, со смешинкой в углах глаз.
 — Впрочем, вот и проверим. Показывай, что бы там ни было, вместе точно разберёмся. Подберём инструменты здесь, чтобы не тащить за собой в какое-нибудь поле с собой ящик бестолковых железяк. О, вот уж что хотел бы оставить в прошлом – это таскание бесполезных железяк!
 Всё, теперь — только аккуратное, церемониальное протирание их тряпочкой, не перемещение! Он отодвинул тарелку, где была говядина, и потянулся за полотенцем, вытирая руки — хотя они были чисты. А следы грифеля не отмывались вовсе, скорее, были частью тела.
 А вот Ферокс, будь он на этот момент хоть сколько-нибудь материальным, своей радости не скрывал бы. От своего носителя инициативы не дождёшься. Он скучный, как истлевшая деревяшка, как паутина в углу, в которой даже паук засох от старости. И вдруг - тот, кому отказывать не принято. Что бы Инфирмукс ни принёс, это всяко интереснее планов Флавия на день! Что у него там, кстати, было в планах? Дополировать очередную безделушку и получить ещё один укус на руку? Как неосмотрительно. Ведёт себя так, будто эта рука у него не предпоследняя.

[Инфирмукс]

Благосклонно кивнув на предложение побратима, Инфирмукс с почти звериным аппетитом вгрызся в горячее мясо. Острый запах пряностей щекотал ноздри. Ника поспешно поставила перед ним чашку, он бы не отказался от крепкого кофе, но там оказался тонкий жасминовый чай с цедрой. Владыка сделал глоток: терпко-цветочный вкус на удивление гармонично дополнял пряность говядины. Ломоть свежего хлеба с хрустящей корочкой завершил эту простую трапезу, которую он ценил куда больше любых дворцовых изысков.

Для тех, кто знал его лишь по титулу, Владыка Некроделлы казался фигурой властной и одиозной. Но под этой оболочкой все еще скрывался дикарь, проживший сотни лет в гелее. Он знал вкус сырого мяса с походного костра и цену ночевкам под открытым небом. Исполинский дворец в Пандемониуме давил на него гранитной плитой — этот монументальный некрополь, где когда-то полегли сотни его названых братьев и сестер, ощущался скорее как монолитное надгробие, чем как дом. Инфирмукс бывал там лишь по необходимости, предпочитая опасные рейды или вот такие... тихие гавани. То, что для обывателя было просто рутиной — домашняя еда, звон посуды, покой, — для него являлось почти недосягаемой ценностью.

Он перевел взгляд на Флавия. Этнарх всегда тяготел к уединению, но Инфирмукс никогда не пытался вырвать его из этой странной привязанности к смертным. Психика хтоника, прошедшего мясорубку войны, — вещь хрупкая, даже если снаружи кажется несокрушимым монолитом. Чем больше якорей держит тебя в реальности, тем крепче стая. На Климбахе без социальных связей одиночки быстро превращаются в безумное мясо. Нола и Ника были для Флавия именно такими якорями.

— Это божественно вкусно, — совершенно искренне произнес Инфирмукс, проглотив нежный, тающий на языке кусок. Он чуть повернул голову к женщинам, сверкнув багровыми глазами, в которых сейчас не было ни капли угрозы. Услышав сбивчивые оправдания побратима, Владыка мягко усмехнулся: — Да ладно тебе. Не такие уж они и впечатлительные. Посмотри на госпожу Нолу — она уже явно пообвыклась.

Он легко подмигнул женщине. Для него все обитатели этого дома автоматически попадали под ту же негласную защиту, что и сам Флавий.

Затем Инфирмукс побарабанил пальцами по столешнице, слушая тихие слова артефактора о профессиональной забывчивости. За стеклами чужого взгляда промелькнула тень — не страха, а того липкого, неприятного сомнения, которое бывает у мастеров, боящихся потерять хватку. Владыка проследил за тем, как тщательно, словно совершая ритуал, Флавий вытирает полотенцем свои и без того чистые руки.

— Если боишься облажаться, — губы Инфирмукса растянулись в довольной улыбке, — нам и правда стоит убраться подальше от столицы. Чтобы в случае твоего грандиозного «бабах», пока ты будешь вспоминать, как держать инструменты, мне не пришлось разбираться с горой лишних трупов!

В его голосе звучала ирония, но здравый смысл в ней преобладал абсолютно: вскрывать неизвестную легендарку в жилом квартале — чистой воды истребление.

Отодвинув пустую тарелку, Инфирмукс поднялся.

— Еще раз благодарю. Очень вкусно, — он вежливо кивнул обеим женщинам. — Берегите Флавия. И кормите его побольше... — тяжелая ладонь Владыки опустилась на спину этнарха, ободряюще хлопнув между лопаток. — Вон как отощал.

Шутка, конечно: Флавий по своей природе всегда был сухим и жилистым, но жест вышел искренним, по-настоящему братским.

Инфирмукс сдвинул в сторону посуду, освобождая место. Воздух на секунду уплотнился, запахло сырой магией и древним металлом, с глухим, тяжелым стуком на деревянную столешницу опустился артефакт.

Это был непроницаемо-черный кристаллический куб высотой около сорока сантиметров. Ни замочной скважины, ни стыков, ни крышки. Идеально ровные грани сплошь покрывала сложная, многослойная вязь рун, мерцающая белым светом, от которых веяло холодом. Казалось, кто-то просто вытесал его из монолитной скалы и бросил как есть.

— Да, выглядит, как простой булыжник, — усмехнувшись, Инфирмукс оперся руками о край стола, нависая над кубом. Эреб внутри предвкушающе заворочался, реагируя на густой магический фон. — Я бы в жизни не догадался, что это хранилище. Но спецы говорят, что он заряжен под завязку. Стенки крайне крепкие, а сердцевина — сгусток сжиженной магии, поддерживающий свернутое пространство. То есть внутри он куда больше, чем снаружи.

Инфирмукс похлопал ладонью по гладкой черной грани. Он прекрасно понимал, что Флавий уже и сам считал эту информацию, едва взглянув на геометрию рун. Но Владыка произнес это вслух специально для женщин, краем глаза наблюдая за реакцией Нолы и Ники: пусть видят, с какими по-настоящему сложными, легендарными материями работает их тихий мастер.

— Предлагаю выбраться в Галерею Дурманов. Подальше от Стигии, в дикую местность, — Инфирмукс выпрямился, и его хвост лениво скользнул по полу. Он снова повернулся к замершим женщинам с дьявольски обаятельной улыбкой. — А если из этой коробки вдруг вырвется гигантский космический паразит... я просто сверну ему шею, а эта прекрасная леди нам его запечет. Договорились?

[Флавий Сигнифер]

Только вздохнуть и оставалось.
 Владыка даже примерно не подозревал, на что обрёк своего побратима, в шутку попросив Нолу следить за ним получше. Она исполнительная. И слово правителя Некроделлы для неё, естественно, закон. И если его можно соблюсти чем-то настолько привычным, как домашняя выпечка, то исполнено всё будет в лучшем виде. Женщина многозначительно улыбнулась и кивнула уже без тени сомнения. Вот уж что-что... это она организует и вопреки желанию прямого начальства.
 
 Но Инфирмукс прав, даже для бессмертных подолгу сидеть за столом бывает излишне.
 Флавий уже протянул руку к стеллажу с приборами, мысленно перебирая, что понадобится для первичного анализа сейфа, когда за спиной раздалось покашливание. Осторожное, но настойчивое. Такое бывает, когда человек хочет что-то сказать, но не решается, и единственный способ привлечь внимание — лёгкий шум, который невозможно проигнорировать.
 — Господин Сигнифер, — начала Нола.
 И замолчала.
 Флавий обернулся. Она стояла у прилавка, теребя край фартука — жест, который он научился распознавать за тридцать с лишним лет. Когда Нола нервничала, её пальцы начинали жить своей жизнью: то перебирали невидимые ворсинки, то скручивали ткань в тугие жгутики, то разглаживали то, что и так было гладким.
 — Вы, наверное, хотите прямо сейчас... туда? — она кивнула в сторону выхода.
 — Да, — Флавий уже повернулся обратно к приборам. — Чем быстрее я посмотрю на замок, тем быстрее пойму, что к чему. Темнота не помеха, но лучше успеть до ночи.
 — Так ночь ещё не скоро, — подала голос Ника. Девочка — уже не девочка, конечно, но в его восприятии намертво застрявшая в том возрасте, когда она сидела в кресле, свесив ноги, и училась читать по огромной книжке с картинками. — Погода, говорят, к вечеру испортится. Дождь обещали. И ветер.
 — У меня есть плащ, — невозмутимо ответил Флавий, доставая с верхней полки спектроанализатор.
 — И гость только что пришёл, — добавила Нола, и в её голосе прорезалась та интонация, которой обычно уговаривают капризных детей съесть ещё ложечку. — Нехорошо вот так сразу... с порога... за работу. Вы же даже чай не допили. А господин Инфирмукс, наверное, рассчитывал на приятную беседу, а не на то, что вы тут же в приборы уткнётесь.
 А разве нет, не рассчитывал?
 Флавий замер с анализатором в руке.
 
 Да всем уже тут очевидно, за этими словами стояло что-то другое. Не забота о чае. Не беспокойство о погоде. И даже не этикет — хотя Нола иногда и правда переживала, что её старший коллега недостаточно учтив с высокими гостями.
 Этнарх медленно опустил прибор на стол и повернулся к женщинам лицом.
 — Что-то случилось? — спросил он прямо. Бесполезно ходить вокруг да около, когда за тридцать лет научился читать их почти так же хорошо, как они научились читать его.
 Нола и Ника переглянулись, а потом обе уставились на него.
 Это был долгий взгляд. Флавий терпеливо ждал, скрестив руки на груди.
 Нола вздохнула — тяжело, всей грудью — и посмотрела на потолок.
 — Она спит?
 Флавию не нужно было уточнять, о ком речь.
 — Да, — кивнул он. — Я проверил час назад. Часа через четыре-пять проснётся, не раньше. Я успею вернуться.
 — Вы в прошлый раз тоже так говорили, — тихо, почти шёпотом, но с такой обидой, будто Флавий лично пообещал и не сдержал слова, произнесла Ника.
 Он открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. Потому что она была права.
 В прошлый раз говорил: «Она спит, я быстро». И ушёл в гильдию за материалами. А вернулся — и обнаружил, что книжный шкаф, который собирал по деталям полгода, теперь напоминает абстрактную скульптуру под названием «Щепки». Сама хтоника — та самая девчонка — сидела в углу, обхватив колени, и тряслась от ужаса, не понимая, что натворила. Это ей предназначалось незаконченное ожерелье со стабилизаторами. И ей же принадлежали укусы на руках Флавия.
 
 Она была милой, маленькой проблемкой. Вроде дикого котёнка, которого этнарх притащил в дом с клятвенным обещанием кормить, любить и ухаживать. Было что-то... что хтоник не может объяснить более никому, кто не ощущает стайного инстинкта. У неё был такой взгляд. Тот самый. Знакомый, но не потому, что Сигнифер видел его раньше, а потому что чувствовал зов с самой глубины сознания. Он должен ей помочь, обязан, просто... потому что.
 — Но сегодня она спит крепче, — сказал Флавий, чувствуя, как его голос теряет уверенность. — Я усилил стабилизаторы, добавил седативный контур в подвеску. Если что — она даже не дёрнется.
 — А если дёрнется? — спросила Нола.
 Артефактор промолчал.
 Потому что если дёрнется — справиться с ней будет некому. Нола и Ника не воины, не маги. Обычные женщины, которые умеют считать деньги, вежливо улыбаться клиентам и отличить настоящий самоцвет от подделки. Против нестабильной хтоники в приступе агрессии у них нет ни единого шанса.
 — Возьмите её с собой, — вдруг выпалила Ника.
 Флавий уставился на неё с таким выражением, словно она предложила взять в экспедицию бочку с порохом. И уже чиркнула спичкой над фитилём.
 — Что?
 — Ну, — Ника замялась под его взглядом, но не отступила, — возьмите. Она же спит, как вы сказали. Положите куда-нибудь, укройте одеялом. Пока доедете — выспится. А господин Инфирмукс, он же... ну, он сильный. Если что — поможет. А с нами она... — девушка запнулась, подбирая слово, — нам страшно.
 Последние два слова прозвучали тихо. Очень тихо. И очень честно.
 Флавий посмотрел на потолок, за которым — два этажа, винтовая лестница и тяжёлая дверь — спала девчонка. Худая, лохматая, с обкусанными губами и синяками под глазами. Она пришла сюда месяц назад — сама, пешком, через весь город, потому что кто-то по знакомству сказал, что «есть один мастер, который помогает таким, как ты».
 «Каким?» — спросил тогда Флавий, хотя уже знал ответ.
 «Слетевшим с катушек», — ответила она. И улыбнулась. Улыбка была острозубая, полная отчаяния и надежды одновременно.
 
 Флавий не мог отказать. Не из жалости — из того самого, стайного, непонятного. Когда видишь своего, даже если он чужой, даже если опасный, даже если тебе самому с ним страшно — и не можешь пройти мимо. Было неудобно перед Нолой и Никой, и перед её двумя сыновьями тоже, которые также помогают с ведением дел мастерской, а всё же, оно сильнее. Чувство это.
 Может, присмотреться к этому сейфу уже? Может, нет там ничего особенного? Обычный схрон контрабандистов, оружие, вещества какие-нибудь, карты и прочие радости подпольной жизни. И не надо будет никуда его нести!
 
 Куб.
 Чёрный, как обсидиан, но без стеклянного блеска — матовый, поглощающий свет. Ни шва. Ни петли. Ни замка. Только руны, сотни, тысячи рун, покрывающих каждую грань сплошным ковром. Они мерцали белым — ровным, холодным. Флавий наклонился ближе, поправляя очки. Глаза привычно заныли от напряжения — слишком мелкая вязь, слишком много слоёв. Одна руна перекрывала другую, третью, пятую. Какая-то из них была ключом. Какая-то — замком. А большинство, скорее всего — просто шумом, созданным, чтобы запутать.
 — Красивая работа, — сказал он тихо, сам не зная, кому.
 Достал спектроанализатор — длинную тонкую палочку с хрустальным наконечником. Провёл вдоль грани, фиксируя узоры. Прибор запищал, замигал красным и выключился. Перегружен.
 Флавий хмыкнул.
 Мощности внутри было больше, чем предполагалось. Гораздо больше. Куб дышал магией — тяжело, ритмично, как спящий зверь.
 Он вытащил зонд — старый, проверенный, с иглой из зачарованной стали. Дотронулся до ближайшей руны. Та дёрнулась, перетекла в новый узор. В ответ по всей поверхности пробежала рябь.
 Куб был больше внутри.
 Артефактор покачал головой, от привычки уважать чужую магию. Зрение подвело его сотни раз, но чутьё на пространственные искажения никогда. Пространство вокруг куба было... сжатым. Как пружина. Как дверь, которую придерживают с другой стороны.
 — Там не артефакт, — прошептал он, и голос его в пустом зале прозвучал глухо. — Там помещение. Или тюремная камера. Или ловушка. Или гробница. А уж что внутри этого помещения... кто знает?
 
 Мысли закрутились быстрее. Он представил механизм: открываешь — куб выворачивается наизнанку, и вот ты уже внутри. А снаружи — чёрная грань и сотни рун, которые перестраиваются в новую комбинацию. Замок захлопывается. Ты становишься содержимым.
 Флавий потёр переносицу под очками.
 Другой вариант: артефакт внутри — легендарный, древний, возможно, живой. Он не заперт, он сам удерживает стены. Каждая руна — не замок, а цепь. Откроешь — выпустишь то, что не должно дышать свободно.
 Третий вариант: куб — это и есть артефакт. Полностью. И его «вскрытие» — это активация. А контрабандисты везли бомбу, которую приняли за сейф.
 
 Время шло, менялись инструменты. Флавий провёл зондом ещё по трём граням, выискивая слабое место. Нашёл на нижней. Одна руна — крошечная, едва заметная, запрятанная в самом центре узора — пульсировала чуть быстрее остальных. Не в такт дыханию куба. Своя, отдельная. Компенсатор. Балансир. Если убрать её — весь узор посыплется. Как камень, выдернутый из основания арки.
 — Туда и бить, — пробормотал Флавий, отмечая точку.
 Но бить — значит выпустить неизвестность. Он отступил на шаг, складывая варианты в голове.
 Первый: отвезти куб на полигон за городом, активировать дистанционно, наблюдать из укрытия. Разумно. Безопасно. Скучно.
 Второй: разобрать рунную вязь с помощью контр-заклинаний. Долго, нудно, но контролируемо. Пара-тройка месяцев работы — и куб откроется как консервная банка.
 Третий: найти создателя. Если он жив. Если его не заперли внутри.
 Артефактор вздохнул и убрал зонд. Он посмотрел на чёрные грани, на белое мерцание рун, на идеальные углы. Вспомнил Инфирмукса — его усмешку, его «я давно искал повод вытащить тебя». Вспомнил девчонку наверху, спящую, сжавшуюся в комок, такую же запертую в собственном теле, как этот артефакт — в камень.
 — В поле, — сказал Флавий вслух. — Там будем открывать, издалека, осторожно и медленно. С тем, чтобы надломить запирающую магию, я справлюсь. Но здесь, в мастерской, не возьмусь даже предполагать, что внутри. Космический паразит — не худшая находка, которая может поджидать нас.
 Сигнифер никогда не был оптимистом. Но его настрой был далеко не худшим в комнате.
 — Господин Инфирмукс, — поникшим голосом проговорила Нола, — Не со всеми чудовищами можно справиться, свернув шею. Иные жизни... сколь бы ни были опасны, столь бывают и ценны. Прошу, Владыка, не оставляйте нас здесь... с ней.
  — Мы ведь можем взять с собой... как бы сказать, мою подопечную? — очевидно, переубедить коллег не удалось. Что ж, их можно понять.  
 
 А Инфирмуксу уж точно не придётся объяснять, почему та спящая девчонка важна. Он знает это жгучее, гнетущее, зовущее и животное «потому что».

[Инфирмукс]

Чего еще следовало ожидать от первоклассного артефактора? Пусть обычное зрение подводило Флавия, заставляя упускать из виду бытовые мелочи и лица близких, его чутьё на природу опасных вещиц оставалось безупречным. Инфирмукс не торопил побратима. Прямая связь через хтон-сеть позволяла Владыке контролировать дела Некроделлы даже посреди разлома, а короткая передышка в лавке дарила редкую возможность просто перевести дух. В конце концов, молчаливая разгрузка мыслей бывала куда полезнее, чем составление очередного плана по ликвидации десятого за неделю элитного чудовища.

Разговор Флавия с Нолой он поначалу слушал вполуха, сосредоточив все внимание на матовом черном кубе. Однако испуганно-осторожный шепот женщины — «Она спит?» — заставил его поднять голову. Семья побратима явно нервничала. Инфирмукс отчетливо считывал это по участившемуся пульсу и по липкому сейчас запаху адреналина, поплывшему по прохладному залу.

— Приборы важны, Нола, — веско произнес Владыка, мягко вмешиваясь в их беседу. — Первичный анализ и оценка угрозы — первоочередные задачи. Если мы не потратим время на диагностику сейчас, позже придется тратиться на лекарей. Или на гробовщиков.

Суть их натянутого разговора прояснилась не сразу. Речь шла о некой девчонке, запертой на верхних этажах. Инфирмукс медленно, глубоко втянул носом воздух. Сквозь аромат запеченной говядины и тимьяна пробился едва уловимый, но характерный шлейф — запах подсохшей крови и свежих укусов, оставшихся на предплечьях Флавия.

Владыка внутренне усмехнулся. Значит, на третьем этаже этой тихой обители дремлет новорожденная хтэния. Проблемная, с нестабильным, рвущим сознание хтоном, который отчаянно сопротивляется симбиозу. Флавий удерживал её в узде лишь благодаря успокаивающим артефактам, но риск срыва оставался колоссальным.

На мгновение в памяти Инфирмукса всплыли картины из его собственного прошлого — то, как он сам когда-то собирал по кускам и стабилизировал новорожденных птенцов. Племенной, почти родительский инстинкт, обусловленный, если можно так сказать, суровой эволюцией их недо-расы, всегда делал его удивительно снисходительным к молодняку. К запутавшимся, ошалевшим от хтонофикации птенцам всегда относился с грубоватой, но искренней и осторожной заботой.

— М-м-м, так ты подобрал птенца, брат? — Губы Инфирмукса растянулись в хищной, клыкастой улыбке. — Мне определенно будет интересно на нее взглянуть.

Его собственные седативные вытяжки на основе грибов гилеи и дурманящих трав с легким психоделическим эффектом тоже давали превосходные результаты при стабилизации молодняка, хотя сам Флавий был ярым противником сего метода. Да, методы Инфирмукса многие считали топорными, ведь формулы он ковал десятилетиями через пробы, ошибки и кровь сотен несчастных. Но сейчас эти составы работали неплохо.

— У тебя к ней зов? Твой инстинкт силен, но девчонка явно с характером, раз так знатно искусала тебе руки.

Вопрос про зов был риторическим. Трудно не догадаться, что узы, привязавшие этнарха к таинственной незнакомке, — это чистый хтонический инстинкт стаи, помноженный на доброту Флавия.

— Это же замечательно. Мы заберем её с собой и присмотрим. Ей будет полезно проветриться на просторе и почувствовать свою настоящую силу.

Они снова перевели взгляд на артефакт, и Флавий вынес свой окончательный и безрадостный вердикт. Услышав про свернутое пространство и портативную тюрьму, Инфирмукс понимающе хмыкнул.

— Сам не люблю пространственные аномалии. Лучше бы эта тварь, или что они там заперли, вылезла к нам сама, чем нам придется выковыривать ее изнутри или идти внутрь самим, — Владыка веско хлопнул тяжелой ладонью по матовой грани куба. — Понял тебя. Значит, ювелирный импульс строго в руну-балансир. Выберем глухое место подальше от городов. Если в процессе вскрытия случится грандиозный апокалипсис, пострадает разве что наша гордость. К тому же в чистом поле куда проще развернуть силовой барьер. Пусть потенциальный взрыв и выйдет мощнее, я тебя прикрою. Хотя, надеюсь, до этого не дойдет.

Внутри черепной коробки Владыки довольно заворочался Эреб. На уровне периферийного восприятия Инфирмукс почувствовал, как его полыхающий багровым пламенем костяной змей безмолвно переговаривался с Фероксом. Хтоны общались между собой в обход сознания носителей, и, судя по остаточным ментальным искрам, оба симбионта остались чертовски довольны грядущим выходом в поле.

Инфирмукс повел плечом. Его мощный костяной хвост лениво, но невероятно точно взметнулся вверх, обвил куб и без малейших усилий оторвал его от стола. Хтоник мотнул головой в сторону винтовой лестницы.

— Веди. Хочу своими глазами увидеть эту твою маленькую неприятность.

Тяжелая ладонь Инфирмукса по-братски опустилась на суховатую спину этнарха, ободряюще хлопнув между лопаток, и Владыка первым двинулся к ступеням, ведущим на третий этаж.

Они поднялись по лестнице, минуя тяжелую, запечатанную дверь. Здесь, наверху, аура новорожденной хтэнии ощущалась физически — плотная, колючая, наэлектризованная. Первым в комнату, как и полагалось опекуну, шагнул Флавий. Дверь за ними мягко закрылась.

Инфирмукс осмотрелся и сразу заметил девчонку на кровати. Худенькая, невысокая, изможденная. Внешне ей можно было дать лет четырнадцать. Синяки под глазами, всклокоченные, спутанные волосы и общий ореол типичной проблемной девицы. Именно проблемной, загнанной в угол дикарки, а не взбалмошной оторвы. Ее ментальная аура была разорвана в клочья, словно внутри тела долгие недели бушевал разрушительный шторм, который утих лишь недавно. Она явно успела немного отъесться на сытных Нолиных харчах, но до полного восстановления было еще далеко.

Вдруг девочка резко распахнула глаза. Огромные, ярко-желтые, с вертикальным звериным зрачком. Взгляд мгновенно сфокусировался сначала на фигуре Инфирмукса, а затем метнулся к Флавию.

В ту же секунду Владыка почувствовал, как сердце бедняжки пустилось в безумный галоп. Оно лихорадочно забилось о ребра, словно пойманная пичуга, бьющаяся о железные прутья тесной клетки.

Инфирмукс внутренне подобрался, готовый к любому развитию событий. Сценариев оставалось два. Если бы малышку окончательно триггернул первобытный страх, контроль над телом перехватил безумный хтон. Тогда она с яростью обреченной бросилась бы на вошедшего чужака, пытаясь вцепиться тому прямо в горло. Так бы и случилось, будь перед ней обычный противник. Но дикие хтоны — прежде всего звери, а звери безупречно считывают статус высшего хищника. На Инфирмукса нападали редко: чудовища слишком быстро осознавали, с кем именно имеют дело.

Вот и сейчас... Хтэния сорвалась с места в одно мгновение, смазанной тенью. Но вместо того чтобы атаковать источник угрозы в лице Владыки, она с диким писком метнулась к Флавию. Девчонка буквально взлетела на него, намертво хватаясь пальцами за плечи и обвивая ногами суховатые бока этнарха.

Инфирмукс подобное видел не раз: она искала спасения у единственного, кого признала своей стаей. Искала защиты точно испуганный детеныш у отца. На ее тонких пальцах мгновенно удлинились когти, которыми она в паническом порыве намертво вцепилась в спину элементаля, а худые, но сведенные судорогой бедра сжались на талии Флавия с такой страшной, хтонической силой, что у обычного смертного человека мгновенно переломались бы кости. Сам Инфирмукс лишь замер у дверей, скрестив руки на груди, и с мягкой, покровительственной улыбкой воззрился на эту живописную картину.

[Флавий Сигнифер]

Куб стоял на столе, чёрный и непроницаемый, как ночь без звёзд.
 Флавий обошёл его уже в десятый раз, нанося на схему очередные пометки. Очки сползли на кончик носа, волосы выбились из хвоста. Извлечь ключевую руну, конечно, можно. Но не одним единственным способом.
 — Три варианта, — сказал он, обращаясь к Инфирмуксу. — Как минимум три. И все плохие.
 Он поднял указку — длинный стержень из полированного дерева — и ткнул в злополучную руну на схеме. Та, что пульсировала быстрее остальных. Компенсатор. Балансир. Сердце всей конструкции.
 — Если я выдерну её быстро — весь узел схлопнется. Реакция будет стремительной и неконтролируемой. Мы не успеем отбежать. Даже если будем ждать за стеной. Неизвестно, что вырвется наружу — энергия, пространство или то, что внутри. Может быть, ничего. А может быть, всё.
 Он перевёл указку на следующий пункт.
 — Можно медленно. Вытягивать её из плетения нить за нитью, сантиметр за сантиметром. Тогда мы увидим изнанку. Поймём, как устроена магия. Но это значит — стоять рядом. Дышать над ней. Что бы ни было в сейфе, оно тоже сможет взглянуть на нас так же удобно, как и мы на него.
 Флавий помолчал, пожал плечами.
 — Есть третий вариант. Если я переверну руну — не выдерну, не ослаблю, а просто... переверну. Если куб — пространственная аномалия, он вывернется наизнанку. Всё, что было снаружи, окажется внутри. И наоборот. Нам повезёт, если внутренний объём меньше, чем расстояние, на которое мы отойдём. Но мы не знаем радиуса. Мы вообще ничего не знаем.
 Он опустил указку и повернулся к побратиму. На лице его застыла лёгкая, чуть ироничная улыбка, которую он приберегал для сложных разговоров. Когда ничего хорошего предложить не можешь, но и не теряешь контроля над ситуацией.
 — Ты ожидал лёгкой прогулки? — спросил Флавий. — Я же предупреждал: разучился. Но если хочешь рискнуть — я готов. Просто знай: все варианты плохие.
 Инфирмукс молчал. Или думал. Или просто давал Флавию пространство, чтобы тот договорил до конца. Они знали друг друга достаточно, чтобы не торопить.
 — Кстати, — добавил уже мягче, — варианты — это только про куб. Если там внутри ловушка, которая сработает не на вскрытие, а на присутствие — мы об этом узнаем только в самый последний момент. И тогда уже будет поздно выбирать. Так что...
 Он хотел сказать «так что подумай ещё раз», но что-то в глазах побратима — та самая знакомая хитринка — остановило его. Флавий вздохнул и убрал указку.
 — Ладно. Это ты и так знаешь. Просто я люблю повторять очевидное. Старая привычка.
 
 Разговор свернул неожиданно. Флавий не понял, как они перешли с куба на другое — наверное, просто пауза затянулась, а потом Инфирмукс посмотрел на потолок, за которым, двумя этажами выше, спала та, о ком Флавий старался не думать слишком часто.
 «Так ты подобрал птенца».
 И в голосе его звучало не осуждение, а скорее что-то тёплое, почти умилённое. Как будто он увидел в этом забавный, даже трогательный жест.
 Флавий замялся.
 Птенец. Смешно. Кому-то со стороны, возможно, и правда казалось, что он подобрал беззащитного птенца с разбитым крылом. Нашёл, отогрел, поставил на ноги. Но как бы сам Инфирмукс ни называл своих подопечных, эту девчонку с трудом можно было назвать птенцом.
 — Скорее — котёнка, — сказал Флавий, поправляя очки. — Шкодливого. Кусачего. Необучаемого. И разрушительного. Теперь слежу за ней, чтобы не упала откуда-нибудь, не грызла провода, не качалась на шторах и не драла мебель.
 Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить тому, кто не видел, что происходит, когда девчонка просыпается в приступе? Как передать этот ужас — когда хрупкое тело изгибается дугой, из горла рвутся звуки, на которые не способен человек, а окружающий мир начинает рушиться? Книжные шкафы — это мелочь. Однажды она чуть не выбила дверь с петель, когда Флавий замешкался на секунду и не успел наложить успокаивающий контур.
 — Ей двенадцать. Или четырнадцать, она сама не знает. Слишком юная, чтобы стать хтоником без проблем. Слишком неопытная, чтобы справляться с этим.
 Этнарх провёл рукой по лицу, устало, по-старчески. В этом жесте было что-то от человека, который тащит на себе непосильную ношу и не знает, куда её деть. Миниатюрная, слабая на вид, маленькая хтэния могла сломаться сама об себя в любой момент.
 — Раньше я имел дело с новорождёнными хтониками. Все они были взрослыми. Им нужна была помощь — да, стабилизация, артефакты, контроль. Но не опека. Не воспитание. Я не должен был становиться ей... — он запнулся, — никем.
 
 А она появилась на пороге просто так. Худющая, грязная, с волосами, свалявшимися в колтуны, и глазами такими же безумными и цепкими, как когда-то у него самого. Ни слова о родителях. Ни обрывка одежды, по которому можно было бы определить, откуда она. Никто не искал её, не спрашивал о ней, не заявлял о пропаже. Девчонка просто упала с неба.
 Один взгляд. Один. И Флавий понял — она останется.
 Стайность. Проклятая, необъяснимая стайность, которая не спрашивает разрешения и не слушает доводов разума. Она просто шевелилась где-то внутри, и когда Флавий смотрел на эту девчонку, она говорила: «Наша. Своя. Не бросай».
 И он не бросал. Хотя разум твердил: опасно, неправильно, у неё могут быть родственники, ты не имеешь права. А руки уже накладывали успокаивающие чары, уже доставали с полок самые мягкие стабилизаторы, уже расстилали на кровати чистое бельё.
 — Она вцепилась в меня, — тихо сказал этнарх. — Буквально. Схватила за руку и не отпускала. Я не мог вырваться, не причинив ей боль. А потом... — он поморщился, — потом понял, что и не хочу вырываться.
 
 Зов ли это? Конечно. А что ещё?
 Несмотря на возраст, все особенности хтоников казались Флавию психическими отклонениями, с которыми нужно было учиться жить, раз нельзя вылечить. Мог бы привыкнуть, а всё не получалось.
 Артефактор посмотрел на свои руки. На правой, у самого запястья, темнели свежие следы укусов — два полумесяца, уже начавшие заживать. Ещё вчера девчонка металась в беспамятстве, и он держал её, не давая разбить голову о стену, а она вцепилась зубами в его руку и сжимала, пока не пошла кровь. Иногда особо мерзкие виды хтонов предпочитают разрушить тело носителя, чтобы было легче получить контроль над ослабшим. Флавий не отдёрнул руку. Просто ждал, пока приступ пройдёт. Следы на руке исчезнут быстро, а вот мысль, что он оттолкнул ту, кто отчаянно нуждалась в помощи — не ушла бы и через много веков.
 — Кусачая попалась, да, — что ещё ответить? Что зов изводит его ответственностью, что артефактор не нянька, а голова раскалывается от противоречий? Для Сигниферов жаловаться — позор, хуже смерти от старости.
«Я готов убивать за неё. Я готов умереть сам. Если кто-то поднимет на неё руку — не остановлюсь, не буду думать, я просто... сделаю. Всё, что нужно. И не пожалею. Ни на секунду».
 Мысль пришла внезапно, острая, болезненная. Флавий вздрогнул от собственной жестокости. Откуда в нём это? Он, вечно спокойный, рассудительный, медлительный, — и вдруг такая чёрная, бескомпромиссная ярость, готовая вырваться наружу в любую секунду. Столько лет жёсткой дисциплины, самоконтроля, практик от медитаций и дыхательных упражнений до мощных ментальных артефактов.
 Чтобы сейчас это всё сломалось об одну нестабильную девчонку?
 Это похоже на родительский инстинкт. Флавий никогда не был отцом. Не планировал. Не хотел. А всё получилось само собой.
 
 А раз назад дороги уже, очевидно, нет, почему бы не показать Владыке птенца? Или котёнка, какой её видит этнарх.
 Дверь в комнату открылась легко — слишком легко. Флавий шагнул внутрь, намереваясь показать спящую, смирную, прикрытую одеялом хтэнию. Комната была залита мягким светом, пахло травами и воском, и тишина стояла такая, что казалось — спи, не проснёшься до вечера. Сигнифер обернулся на пороге, уже открыв рот, чтобы сказать: «Ну вот видишь, всё в порядке», — но следующее мгновение выбило из него не только слова, но и воздух.
 Девчонка обрушилась на него, как лавина.
 Худое тело, в котором, казалось, не могло быть силы, ударило в грудь с глухим, тяжёлым звуком. Флавий не удержал равновесия — пол ушёл из-под ног, и он рухнул на спину, больно ударившись затылком. Сверху навалилась хтэния, дикая, колючая, с пальцами, вцепившимися в плечи, с жёлтыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Вертикальный зрачок, суженный до нитки, пульсировал. Лицо исказилось, потеряло детские черты — всё, что осталось, это голод, злоба и первобытный ужас.
 Флавий перевёл дыхание и с ужасом заметил подвеску на полу. Сорвана. Шнурок перерезан — может, ногтем, а может, перекушен. Хтон вырвался.
 — Тихо-тихо, — прошептал он, даже не пытаясь вырваться из захвата. — Я не враг. Ты помнишь меня?
 Пару раз это срабатывало, но не сегодня. Девчонка зарычала. Что-то будто из-под земли, горловое, звериное. Монстр внутри неё смотрел на него тёмным, неистовым взглядом. Хтон, чужой и чудовищный, чувствовал свободу и не собирался сдаваться.
 
 Инфирмукс стоял в проёме — молча, не вмешиваясь, но готовый. Флавий успел поймать его взгляд: «Не трогай её. Моя». И отвел глаза.
 Он мог бы ударить. Парализовать. Обездвижить силой, которой хватило бы, чтобы скрутить её — но это было бы предательством. Не девочки — себя. Альт Сигнифер не стеснялся таких методов. Отец называл это воспитанием. Флавий не станет.
 Он щёлкнул пальцами.
 Звук раздался за спиной хтэнии — резкий, как треск сухой ветки, но с оттенком чужого голоса. Девчонка дёрнулась, обернулась, ища угрозу, и в этот миг Флавий действовал. Он перекатился, выскользнул из захвата, и мягким, почти ласковым движением уложил её на бок, прижал. Рука метнулась к подвеске, пальцы нащупали замок, и через секунду холодный камень снова прижался к её коже, возвращая контроль.
 Хтэния вздрогнула. Конвульсия прошла по телу, и монструозные черты начали исчезать. Зрачок расширился, желтизна ушла из глаз, оставляя обычную, человеческую тёплую зелёную радужку. Она моргнула и уставилась на Флавия снизу вверх, ещё не понимая, что произошло.
 — Дыши, как учились, — он устало заулыбался. — Всё хорошо. Я рядом.
 Девочка отдышалась, приходя в себя, и медленно, очень медленно, перевела взгляд на дверь. На того, кто стоял там, в полумраке коридора. Она сжалась, но не закричала и не попыталась убежать. В её взгляде мелькнуло что-то — любопытство пополам со страхом. Как у зверька, который впервые видит человека и не знает, опасен он или нет.
 — Это Инфирмукс, — сказал Флавий, поднимаясь и отряхивая одежду. Он не смотрел на побратима — ему было неловко, почти стыдно за свою несостоятельность. Ведь обещал: «крепко спит, всё под контролем». — Он мой друг, и брат, и правитель Некроделлы заодно. Мы пойдём по делам, вот, решили и тебя с собой взять. Свежий воздух тебе полезен.
 Она приподнялась на локтях, всё ещё настороженная.
 — Идём, — позвал Флавий, протягивая ей руку ладонью вверх — медленно, мягко, не требуя. — Только обещай не кусаться.
 Девочка замялась на мгновение. Потом, словно решившись, вложила свою ладонь в его. Маленькую, холодную, с обкусанными ногтями. Флавий стиснул её бережно и помог подняться.
 Наверное, это по-своему мило. И странно.
 И не понятно, как в таком составе можно отправляться в поле, чтобы открывать сейф.
 
 Впрочем, Флавий не смог бы вспомнить ни одного случая, когда что-либо связанное с Инфирмуксом у него шло точно по плану.
 Так даже лучше. Это похоже на жизнь, а не превращение в предмет интерьера мастерской.