[Джин]

[Лео]

Тяжелая герметичная дверь была наглухо закрыта, напрочь отсекая подвальный ярус от остального пространства Академии. В изолированной, экранированной от любого внешнего сигнала камере стояла давящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь редким, мерным капанием конденсата где-то в недрах вентиляционной шахты. Этот звук — глухой, ритмичный, монотонный — казался единственным хронометром в подземном бункере, где само время словно завязалось в узел, застыв между холодными бетонными стенами.

Лео Ван Дайк сидел прямо напротив вертикального допросного пилона на простом металлическом стуле, закинув ногу на ногу. Комендант приюта выглядел обманчиво спокойно, если бы не несколько красноречивых деталей. На его левой скуле наливалась свежая, рваная ссадина, а плотный открытый ворот черного комбинезона был слегка разорван у самого плеча — прямое следствие той грязной, яростной потасовки в коридоре у био-купола. Пленник дрался как загнанный в угол зверь, его гибкость и безупречные акробатические рефлексы едва не сорвали Лео весь его выверенный план захвата. Вспоминая эти минуты сейчас, Ван Дайк не испытывал злой досады. Напротив, под маской ледяного прагматизма в его расчетливом уме, привыкшем к монотонным бухгалтерским цифрам и рутинным проверкам, впервые за несколько десятилетий разгорался живой, хищный азарт. Это серьезное, отчаянное сопротивление чужака показалось Лео великолепной, захватывающей игрой. Ролевой партией, где добыча оказалась настолько породистой, изящной и строптивой, что сам процесс её укрощения обещал доставить извращенное, ни с чем не сравнимое удовольствие.

Комендант сидел неподвижно, сложив бледные пальцы в замок на колене, и бесстрастно, с чисто инженерным интересом профессионального дознавателя изучал висящую перед ним фигуру лазутчика. Лео не знал ни его имени, ни того, на кого этот парень работает, его личные вещи и оружие еще только предстояло изучить. Без верхней куртки, в одних лишь испачканных в пыли легких восточных одеждах, поджарое, мускулистое тело эона казалось тоньше, а причудливые узоры на смуглой коже резко выделялись под безжалостным, бьющим сверху светом люминесцентной лампы. Запястья чужака были намертво скованы тяжелыми блокирующими наручниками из холодного железа, фиксирующими его на пилоне. Этот металл, пронизанный тусклыми антимагическими присадками, глухо и безжалостно гасил любые импульсы энергии, заставляя ману внутри каналов замереть неподвижным, ледяным свинцом.

Заметив, что пленник окончательно вернулся в сознание, Лео неторопливо поднялся. Его рост в тесном пространстве бетонного каземата мгновенно создал удушающее, осязаемое физическое давление. Он сделал два размеренных, тяжелых шага вперед, шурша магнитной подошвой армейских ботинок по бетонному полу, и остановился вплотную к пилону.

Не говоря ни слова, Лео протянул руку в плотной кожаной перчатке и грубо, жестко перехватил незнакомца за подбородок, фиксируя его лицо. Пальцы этнарха с силой надавили на челюстные суставы, принудительно раскрывая их под прямым светом, пока фиолетовые глаза медленно, дюйм за дюймом сканировали лицо лазутчика. На губах Лео промелькнула едва заметная, холодная усмешка.

— Один тут отдыхаешь, птичка? — ровно, почти обыденно произнес Лео, и его сухой голос коменданта сорвался на мягкие, бархатистые, но смертельно опасные садистские нотки. — Отсюда увы не возвращаются и это место станет твоей могилой... Или клеткой... По желанию... Моему конечно. — Его губы расплылись в острой, хищной улыбке оголяя белые зубы. — Мне не интересны твоя гордость, твои великие цели или идеалы твоего нанимателя. Мне от тебя нужны только три вещи: имена тех, кто сдал тебе инфо-карту этого сектора, их квантовые ключи и пароли доступа к архивным базам.

Лео плавно разжал руку, с демонстративным пренебрежением отпуская лицо лазутчика, и отошел к стене. Ван Дайк не собирался браться за скальпели или хирургические зажимы. Пока. Для такой гибкой, тренированной и прыткой добычи требовались совершенно иные методы воздействия — более глубокие, монументальные, проверяющие на прочность каждую мышцу и сухожилие. Инструменты, которые превратили бы допрос в физическое продолжение той самой игры, что началась в коридоре.

На тяжелых чугунных рамах у стены покоилась сложная ручная система противовесов, блоков и лебедок. С легким металлическим лязгом Лео перекинул через верхний ролик длинную, толстую веревку из плетеного джута, предварительно вымоченную в масляном составе для жесткости, и пару вспомогательных цепей с широкими коваными кольцами.

Он вернулся к пилону. Без лишней спешки, методично и аккуратно, словно упаковывал дорогой груз, Лео принялся крепить цепи к нижним фиксаторам на щиколотках лазутчика, намертво блокируя ноги в статичном положении у основания. Металл глухо звенел в тишине подвала. Ван Дайк действовал уверенно, его сильные бледные руки вязали узлы на бедрах и торсе эона с пугающим знанием анатомии. Пеньковый канат несколько раз плотно обернулся вокруг грудной клетки пленника, туго стягивая ребра и фиксируя его тело так, чтобы полностью исключить возможность изгибаться или использовать акробатическую податливость суставов. Каждое движение Лео было пропитано леденящим душу педантизмом; он проверял натяжение каждого витка, слегка подтягивая веревку.

— Ты ведь привык к физическим нагрузкам, верно? Привык доверять своему телу, которое тренировал с таким пристрастием, — негромко заговорил Лео, возвращаясь к лебедке и берясь за длинный стальной рычаг. — Посмотрим, как оно запоет, когда физика и механика начнут работать против него. Увлекательно, да?

С сухим, скрежещущим звуком Лео потянул рычаг на себя. Цепной привод натянулся. Вымоченная веревка со скрипом скользнула по ролику, натягиваясь струной. Канат на груди и плечах под действием противовеса начал медленно, неумолимо тянуть верхнюю половину туловища вверх и чуть в сторону, неестественно выгибая позвоночник в противовес зафиксированным ногам.

Это не была быстрая, калечащая боль от удара. Это было страшное, нарастающее с каждой секундой внутреннее давление растягивающихся связок. Для коменданта это зрелище было чистым эстетическим удовольствием — он словно настраивал сложный, редкий музыкальный инструмент, проверяя предел его прочности.

— Расслабься, птичка, — мягко, почти ласково произнес Лео, делая еще один шаг к лебедке и переводя фиксатор на один щелчок дальше. — Чем сильнее ты сопротивляешься механике, тем быстрее твои собственные мышцы начнут рваться. Твоя прекрасная гибкость сейчас — твой главный враг. Твое тело будет бороться само с собой, пока ты не назовешь мне то, что мне нужно.

Скрежет металла повторился, увеличивая натяжение цепей. Лео Ван Дайк подошел вплотную, почти касаясь своим широким плечом натянутого, как лук, тела пленника. В его фиолетовых глазах, едва мерцающих серебром, отражалось глубокое, извращенное наслаждение. Он аккуратно протянул руку, коснувшись пальцами дрожащей от запредельного напряжения мышцы на бедре незнакомца, слегка надавил и тихо прошептал ему почти в самые губы:

— Это только первый контур натяжения. У лебедки еще двенадцать позиций. Рассказывай. У нас впереди вся ночь, и поверь, мне очень хочется растянуть это удовольствие на полную если ты не против.

[Джин]

  Сознание Джина пребывало в вязкой густой тьме: он не сопротивлялся, позволяя тьме утягивать его как можно дальше от реальности. Реальности, в которой он совершил огромную ошибку, которая привела его в это состояние. Так стоило ли просыпаться? Но вот яркие лучи начали пробиваться сквозь темноту - они болезненно пронзали голову Джина, будто говоря, что пора уже очнуться. И с каждый мгновением они становились все ярче и ярче. Наконец веки эона дрогнули, и он медленно открыл глаза, возвращаясь в реальность.
  Бьющий сверху свет люминесцентных ламп ослеплял, делая все вокруг нестерпимо ярким и белым. Джин моргнул несколько раз, чтобы разогнать туман, что застилал взгляд. Нет, бесполезно. Слишком тяжело и слишком ярко. Он попытался пошевелить руками, но почувствовал, как что-то сдерживает его запястья и не дает спокойно двигаться. Еще одна попытка - еще один провал. "Почему я не могу двигаться?" - растерянно в полубессознательном состоянии спрашивал себя Джин. Краем сознания он чувствовал, что почему-то на его теле горят охрой узоры. Слабым усилием воли Джин погасил их - они лишь отвлекают и забирают энергию, которую можно использовать в нужное русло. Например, сейчас он пытался собрать крупицы сознания, чтобы вспомнить, где он и как оказался в подобном положении.
  Из ниоткуда послышались тяжелые шаги. Кто-то грубо схватил Джина за подбородок и развернул его лицо. Невидящий взгляд эона скользнул по лицу мужчины, мимолетно выхватил яркие фиолетовые глаза и застыл на яркой ссадине на скуле. Эон собрал всю силу воли, чтобы сосредоточится на словах мужчины. И чем дольше он слушал этот бархатистый голос, тем быстрее к нему возвращалось осознание. И вместе с тем быстрее начала пробиваться неприятная реальность.
  Он помнил, как проник в "Академию Сов" - это был особое здание, не связанное с делами халифата. Информации было одновременно много и мало: Джин получил целую папку, которая подробно рассказывала об Академии, ее работниках, особенностях здания и. т. п. Но он не знал имени заказчика и истинную цель, по которой он должен был выкрасть документы из этого места. Но поскольку это дело было предоставлено лично покровителем, то Джин не сопротивлялся и принял это задание. Он без особо труда проник в здание и даже долгое время оставался незамеченным, пока... Пока все не пошло наперекосяк. 
  Джин почувствовал тупую боль в районе солнечного сплетения. Его окружили и вырубили несильным, но точным ударом. И тот, кто это сделал, стоял сейчас прямо перед эоном. Глаза Джина привыкли к свету, так что теперь он смог разглядеть своего мучителя: высокий мужчина со светлыми волосами и крепко сложенной фигурой, одетый в черный комбинезон. Сейчас он так удачно стоял спиной к эону, что можно было бы легко напасть на него. Джин настойчиво дернул руками, пытаясь понять, что его держит. Запрокинул голову вверх, чтобы убедиться, что запястья намертво скованы тяжелыми блокирующими наручниками. На ногах оказались точно такие же оковы.  Джин огляделся по сторонам и обнаружил на одном из столов свою одежду и кинжалы - увы, отсюда до них невозможно дотянуться. Слабая попытка наколдовать небольшой файербол и кинуть его в обидчика не увенчалась успехом. Что же... Было вполне ожидаемо, что будут ограничены не только движения, но и магия.
  Как же привычно ощущались оковы... Тело помнило. Помнило все те разы, когда холодный металл сдавливал запястья и щиколотки, когда стальная хватка обнимала шею, когда тяжесть оков тянула к земле, настолько сильно, что было почти невозможно вздохнуть. Оно помнило терпкий запах ржавчины и гладкую прохладную поверхность. Оно помнило лязгающие звуки и пение цепей, которые тянулись по полу. А еще невыносимый холод и влажность камеры, в которой Джин сидел неделями в ожидании собственного освобождения. Там всегда царил полумрак и не было ни одной щели, что пропускала солнечный свет. Он всегда был там один, на голом каменном полу за решеткой. И если первое время он сопротивлялся и даже несколько раз сбегал, то в последующие разы это становилось все сложнее и сложнее: оков становилось больше, они тяжелели, и дни начали растягиваться в недели. Это было больно и изнурительно. А еще было до ужаса тихо - настолько, что слышно, как скребутся мыши этажом выше или как громыхает телега где-то во дворе. Это было воспитание. Так, по крайней мере, говорил покровитель Джина. Действенный способ подавить строптивую натуру эона.
  Яркий белый свет ласкал обнаженное тело Джина. Еле заметные мурашки пробежали по спине не то от осознания собственного положения, не то от болезненных воспоминаниях о многочисленных заключениях. Тем временем мужчина вернулся и начал неспешно и методично обвязывать тело эона веревкой. С каждой петлей, с каждым узлом Джин чувствовал, как капля за каплей исчезает его свобода. Вернее, эту свободу забирает его мучитель. Если раньше он еще мог шевелиться, то теперь его тело сразу ощущало жесткое сопротивление веревки. Джин зло посмотрел в глаза мужчины и закусил губу, чтобы не высказать все, что он думает о происходящим. Он понимал, что мольбы или угрозы не подействуют. А разглашать информацию задания он просто не мог. Потому что последствия могут быть куда хуже, чем пытки, что его ожидали впереди. Поэтому сейчас эон молчал и напряженно слушал.
  Скрежущий звук рычага, звон цепей. Джин чувствует, как начала натягиваться веревка на его теле. Она тянет его вверх, сильно, настойчиво. Тело эона прогнулось и по привычке напряглось. Джин чувствовал, как мышцы тянутся все сильнее и сильнее и с испугам понимал, что не может это остановить. Он старался не обращать внимания на ощущениях, старался переключить внимание на что-то другое. Или кого-то. Слова мужчины иглами вонзались в голову. Джин с вызовом посмотрел в фиолетовые глаза и отчетливо произнес:
  - Лео Ван Дайк.
  Он видел эту мужчину на одной из фотографий в папке. Там же было и краткое досье на этого бухгалтера. Или, точнее сказать, "сторожевого пса".
  Тело Джина все сильнее прогибалось. Он чувствовал легкую боль в мышцах - так бывает, когда начинаешь выполнять сложные акробатические элементы без тренировки. По совету Лео эон постарался расслабить мышцы, отдавая свое тело на попечении цепей и веревок. Это раздражало. Это заставляло чувствовать себя беспомощным. Джин опустил голову, не собираясь больше не издать ни звука. Но его отвлекла рука этнарха, которая по-хозяйски прошлась по бедру. И, подняв голову, эон столкнулся нос к носу с Лео - он был так близко, шептал практически в губы. С трудом Джин скрыл свое удивление от этой близости, давая высвободиться наружу своему возмущению.
  - Если бы ты пригласил меня в хорошее место на бокал вина... - эон издал напряженной смешок, - ...то я, может быть, и стал отвечать на твои вопросы. Но таким способом... Ты ничего не добьешься.
  Джин чувствовал себя унизительно в такой позиции. И тот факт, что Лео может спокойно прикасаться где угодно... Вызывал злость напополам со смущением. В любом случае, Джин не собирался сдаваться так просто. И он не боялся этнарха, который стоял прямо перед ним. В конце концов, у него еще есть время найти слабое место Лео и как-то вырваться из этих пут.

[Лео]

Звук собственного имени, сорвавшийся губ лазутчика, заставил Лео на мгновение замереть. Кончики его белых крыльев за спиной едва заметно, хищно дрогнули, но лицо коменданта оставалось каменно-непроницаемой маской. Фиолетовые глаза сузились, превращаясь в две холодные, сканирующие щелки, сквозь которые пробивалось опасное серебряное мерцание. Значит, целенаправленный, тщательно спланированный сбор данных и санкционированный визит в святая святых, о подлинных границах которого этот чужак имел вполне четкое представление.

Тот факт, что в базах данных его нанимателя Лео должен быть числиться обычным, безобидным бухгалтером, Ван Дайка откровенно, почти интимно позабавил. Насколько глубоко информаторы смогли выяснить его роль в этой Академи... Корпорации, теневые синдикаты слишком привыкли бездумно доверять сухим строчкам официальных отчетов. Они начисто забывали, что самые безжалостные псы всегда носят самые скучные, невзрачные ошейники.

Лео медленно, нарочито лениво убрал тяжелую ладонь с бедра эона, фиксируя, как шпион, переборов первоначальный импульс к сопротивлению, заставил свое безупречное, гибкое тело обмякнуть, безвольно отдаваясь натяжению джутовых канатов. Умный. Большинство нарушителей в этих глухих подвалах ломали себе ребра и рвали сухожилия в первые пять минут, в слепой ярости пытаясь бороться со стальной, непреклонной логикой рычагов. Этот же умел слушать, умел подчиняться обстоятельствам, чтобы сберечь силы. Настоящее воспитание — или древняя, въевшаяся в подкорку привычка дикого зверя выживать в чужих клетках? Ван Дайк хищно оскалился.

Дерзкая, пропитанная ядом реплика про бокал вина и хорошее место заставила Лео остановиться в полушаге от пилона. Вместо того чтобы разозлиться на открытое, вызывающее издевательство, он тихо, утробно рассмеялся. Этот смех, лишенный всякого человеческого веселья, прозвучал в мертвой, звенящей тишине подвального помещения как шорох сухого песка по гробовой доске. Пленник не просто огрызался — он пытался нащупать границы, пытался играть в доминирование на чужом поле, будучи намертво, позорно зафиксированным под железным столбом.

И это было великолепно. Мрачный, извращенный интерес, вспыхнувший в Лео еще во время грязной потасовки наверху, налился тяжелой, осязаемой плотностью. Ему безумно нравился этот колючий, строптивый взгляд темно-карих глаз, в которых не было и капли рабского страха.

— Бокал вина? — Лео сделал медленный шаг назад, направляясь прямиком к тяжелой чугунной раме лебедки. — У тебя изысканные вкусы для вора, птичка. Но боюсь, здешняя карта вин тебе не понравится. Она состоит исключительно из чужой крови и пота. И сегодня за весь этот банкет платишь ты.

Раз уж лазутчик знал его имя, то и предполагаемый род занятий тоже, стоило показать ему, как именно Ван Дайк привык закрывать дебет с кредитом. Без малейшего предупреждения, резким, безжалостным движением Лео рванул стальной рычаг на себя еще на один щелчок.

Клац.

Второй контур натяжения отозвался новой волной скрежета металлических блоков. Пеньковые канаты на груди пленника натянулись с такой силой, что из его легких принудительно, со свистом выдавило остатки воздуха, а цепи у щиколоток рванули ноги вниз, до предела, до сладкого хруста в суставах растягивая мускулы бедер и поясницы. Физика бездушных механизмов безжалостно забирала у эона остатки пространства для маневра.

Лео снова встал прямо перед ним, облокотившись одной рукой о пилон прямо над головой эона, заставляя того кожей чувствовать каждое движение своего палача. Фиолетовые глаза коменданта полыхнули серебром в полумраке каземата, отражая его внутренний, темный восторг.

— Тот, кто составил на меня досье, совершил ошибку, — тихо, почти интимно прошептал Лео, наклоняясь так близко, что его дыхание опалило лицо пленника. — Когда вся эта спесь спадет, весь этот напускной лоск, гордость и шуточки про вино сгорят без остатка, оставляя только чистую, первобытную покорность, тогда ты поймешь кому он скормил тебя. Кто твой наниматель, птичка? Как зовут того, кто отправил тебя в Академию? Назови мне первое имя, и я, так и быть, оставлю лебедку в покое на следующие полчаса.

Не дожидаясь мгновенного ответа, он неторопливо обошел чужака со спины, заставляя его полностью потерять себя из виду. Медленные, тяжелые шаги коменданта в слепой зоне давили на психику куда сильнее любых слов. Ван Дайк протянул руку, касаясь ладонью лопаток эона, и с силой провел вниз по позвоночнику, лично проверяя, насколько натянулось тело под воздействием второго контура лебедки. Его пальцы в перчатке скользнули чуть выше, лениво, почти ласково очерчивая контуры погасших узоров на смуглой шее пленника, словно нащупывая скрытые под кожей, пульсирующие от ярости магические артерии.

Неторопливым, умышленно затянутым движением Лео скользнул ладонью ниже, ведя вдоль натянутых пеньковых витков. Грубая, пропитанная маслом текстура джута плотно прилегала к обнаженной смуглой коже эона, и Ван Дайк, перехватив канат чуть повыше лопаток, резко дернул его на себя, заставляя всю конструкцию глухо звякнуть, а позвоночник пленника — выгнуться еще сильнее, подставляя беззащитную грудь под давящий свет лампы. Ему нравилось это физическое осязание чужого сопротивления; под его пальцами мышцы лазутчика превратились в натянутые струны, которые Лео перебирал с хладнокровием мастера, проверяющего качество материала.

Этнарх слегка наклонился вперед, так что его серебряно-белые волосы коснулись плеча пленника. Огромные маховые перья тяжелым полукругом сомкнулись вокруг пилона, полностью отсекая допросный столб от блеклого света люминесцентных ламп и погружая чужака в персональный, глухой полумрак, созданный его палачом. Лео провел костяшками пальцев по основанию черепа эона, слегка взъерошив его темные волосы у корней, а затем резко, но без лишней агрессии ухватил за пряди, принудительно заставляя того откинуть голову назад. Теперь, смотря на перевернутое лицо лазутчика сверху вниз, Лео Ван Дайк заглянул ему прямо в глаза. Фиолетовые радужки Ван Дайка, смотрящие на перевернутое лицо лазутчика сверху вниз, медленно, завораживающе наливались ровным, холодным серебром.

— Молчание — это тоже трата времени, — негромко, пугающе близко прошептал Лео прямо в перевернутое лицо мужчины, обдавая дыханием и сохраняя жесткую фиксацию на его волосах. — Механика лебедки безупречна, она не знает усталости. А вот твоё тело, каким бы тренированным оно ни было, начнет сдавать уже через час. Не могу сказать, что я сильно расстроен, но свои обязанности я должен выполнять. Пусть даже в своей манере.

Спойлер

Не обращай внимания на кубик, не в той теме кинут... Случайно...

[Джин]

  Терпкий запах пеньковой веревки смешивался с тяжелым воздухом подвала и въедался в горло. Не хотелось дышать, чтобы не чувствовать этот яд внутри. Казалось, что веревка живая - настолько сильно она стягивала тело, вгрызаясь в смуглую кожу. И невозможно выскользнуть из ее крепких объятий. Чтобы не спровоцировать этого "витого зверя", Джин не двигался и старался держать свое тело расслабленным. Потому что понимал, что стоит хоть немного зашевелится, и веревка начнет душить. Он не сводил взгляда с Лео, который уверенно перемещался по комнате. Он вслушивался в звуки его шагов, стараясь обнаружить хоть что-то, хоть один способ сбежать.
  Смех этнарха разнесся по комнате после слов эона: неприятный, колючий, будто вспарывающий тишину. Если бы Джин мог, то он бы слегка поежился. А потом были слова, слова, слова... В глубине души эон усмехнулся: насколько же многословен его оппонент! быть может, таким способом он как карикатурный злодей из второсортной книжки расскажет о своих злодейских планах?
  Тихий скрип лебедки. "Пеньковая змея" тяжело сдавила грудь, практически не давай ни вдохнуть, ни выдохнуть. Цепи тянут ноги вниз, заставляют прогнуться в пояснице. Пока не больно. Сейчас это больше похоже на привычную для Джина тренировку - только, в отличии от веревки, в полотна приятно заворачиваться, и они не пытаются задушить. С другой стороны, он давно так хорошо не растягивал свои мышцы. Он буквально чувствует, как каждая мышца, каждая клеточка его тела оживает под этим натяжением. И если бы не вся эта ситуация, то эон даже сказал бы этнарху спасибо за такую растяжку.
  Джин не боялся физической боли. В казармах физически наказания были обычным делом, а Джин был тем, кто стабильно через них проходил из-за своего характера. Поэтому даже сейчас ему было бы проще, если бы его мучитель не связывал, не ограничивал его, а просто избил или же нанес колотую рану. Такая боль пронзала тело мгновенно, но так же и быстро исчезала, оставляя на теле следы. А путы... Эти веревки, эти оковы не просто ограничивали тело, они отбирали свободу. Сколько бы раз его не заковывали, он все так и не смог с этим примириться. И Джин это ненавидел больше всего. И внутри из-за этого все кричало, сопротивлялось, требовало немедленного освобождения, хотело сорваться и бежать. Эон сжимает зубы, гася внутренние порывы, но они все равно искрами вспыхивают в его темных глазах. Эту дикую натуру невозможно приручить. К тому же, его отвлекает Лео, который снова оказался так близко, что можно физически ощутить каждое его движение. Он шепчет, выдвигает требования, спокойно угрожает.
  - Я назвал тебе имя. Тебе не хватило? - произносит Джин и на несколько секунд закрывает глаза.
  О том, чтобы хоть что-то ценное рассказать этнарху и речи не было. Потому что даже если Джин выберется отсюда живым, то за проваленное задание его все равно жестко накажут. Так зачем еще сильнее ухудшать ситуацию? К тому же, Лео вызывает не страх, а, скорее, отвращение с легкой толикой восхищения - он совершенно точно знаток своего дела, но пытки - это отвратительно само по себе. Даже не смотря на то, что в халифате со шпионами поступают примерно так же, если не еще жестче.
  Этнарх скрывается где-то за спиной Джина: конструкция не позволяет повернуться, поэтому приходится напряженно вслушиваться в его шаги. Джин склоняет голову на бок, надеясь хотя бы боковым зрением зацепить хотя бы носок ботинка Лео или услышать чуть больше за своей спиной. Через несколько секунд он чувствует чужие прикосновения на своей коже. Хочется отстранится. Пальцы мужчины будто исследует тело эона, оглаживают каждый участок. Джин ощущает ласковые прикосновения на собственной шее. Слишком спокойные прикосновения. Такими, обычно, пленников не награждают. Это сбивало с толку. Что же творится в голове Лео и можно ли назвать это реальной пыткой?
  Но внезапная нежность закончилась так же быстро, как и началась. Лео резко потянул канат на себя, заставляя конструкцию трястись и позвякивать. Джин покорно прогибается в спине от этого натяжения. Тело совершенно не принадлежало эону в этот момент - это вызывало досаду и раздражение. Как и пальцы энтарха, которые все касались и касались то веревки, то кожи эона.
  Купол из перьев появился над головами мужчины, отсекая их от остальной части подвала. Полумрак одновременно и успокаивал, и пугал. Он был густым и добавлял интимности в происходящее. Это зрелище даже можно было назвать завораживающим, если бы не веревки и стальные цепи. Джин потянулся пальцами к белым перьям, желая оторвать хотя бы одно с крыльев своего мучителя, но кисти были плотно сжаты наручниками, не давая и шанса дотянуться.
  Теплые пальцы коснулись волос.Еще одно неожиданное ласковое движение от Лео, которое быстро сменяется тянущей болью. Джин покорно запрокидывает голову, следуя за пальцами, что так жестко тянут его за волосы. Он оказывается в бескрайнем омуте фиолетовых глаз Лео. Не пугается, не боится. Пытается заглянуть как можно глубже, чтобы понять, что из себя скрывает этнарх. Или же, что он прячет. А еще лучше - его слабые места. Джин чувствует горячее дыхание мужчины на своем лице и еле заметный запах тела, исходящий от Лео. Его запах. Слова не производят на эона должного впечатления, он негромко спрашивает:
  - Это допрос? Или же ты просто отыгрываешься на мне, воплощая в жизнь свои похотливые фантазии?
  Вопросы прозвучали спокойно, но были в голосе эона и еле заметные нотки издевки. И через несколько секунд, прерывая молчание, Джин все так же негромко, но отчетливо произнес:
  - Извращенец.