[Симбер Ресинджер]

Предыдущие части:

Реквием по мечте
Симфония огня

[Шанайра Энэд]

«Во что ты веришь, брат мой? Во всепрощение?

В глазах твоих застыл багряный свет.

Я для тебя сейчас, как осквернение.

Запятнанный Уроборосом след.

И в этой скверне мы потонем вместе.

Змея вползает в лёгкие, как смерть.

Застынь же в этом леденящем жесте.

Пытаясь лик мой бледный разглядеть.

В ней не найти тебе ни правды, ни доли чести.

Она полна той, чей взор тебе не мил.

Ты разгляди в её умелой лести.

Ту самую, кто выбился из сил.

Во что ты веришь, брат мой? Во взгляд змеиный?

В яд, что по венам медленно бежит?

И зов её, холодный и пустынный.

Внутри меня проклятьем дребезжит.

Она всё стелится под грудью.

Тяжёлым мрамором лежит.

Нас накрывает этой ртутью.

И Бездна вновь судьбу свою вершит.»

Что есть пустота? Сама Тьма, возможно? Вокруг нет ничего и никого. Ничто тебя не тревожит и не беспокоит. Ты проваливаешься в эту мглу, и словно весь мир перестаёт существовать. Хуже всего, что в эти моменты ты можешь остаться один на один с самим собой. Почему хуже? Сам себе ты самый жестокий судья и палач. Казнить себя ты можешь долго и упорно. И большей боли тебе никто и никогда не принесёт, чем ты сам. Проще, когда вместе с Тьмой тебя накрывает бессознательность. Тогда даже твой собственный «каратель» дремлет в этой сладкой неге.

Шанайру спасало то, что она была сейчас именно в таком состоянии. Сознание, отключившись, погрузило свою хозяйку в энергосберегающий режим. Что видела сейчас она? В каких мечтах пребывал её измученный разум? Быть может, холод Бездны окутал каждый уголок растревоженных мыслей девушки и Айра не видела ничего, кроме пустоты? Где сейчас находилась элементаль? В каком из бесконечных лабиринтов внутреннего «Я» покоилось её сознание? Тревожно ли ей? Страшно? А может, впервые, с момента попадания в Пандемониум, спокойно как никогда?

Холод и пустота скрывали собой все вопросы. Змея окутала разум носителя плотным и непроницаемым коконом своей тёмной энергии, погружая Ша в некое подобие искусственного сна. Хрупкий и не окрепший разум Айры буквально трещал по швам, разрываясь от событий происходящих. Оставь она элементаля в сознании, то дитя, наверняка, могла лишиться рассудка. Но сейчас ещё рано... Рано лепить из неё ту, кто сможет встать рядом с Владыкой. Для начала змее нужно самой стать сильнее, чтобы в любой момент помочь Айре. Чтобы они обе смогли выжить.

Когда-то Бездна и сама являлась частью той самой «пустоты». Змея не помнила себя. Не ведала, почему и как оказалась запечатанной на свитке. Всё, чем руководствовалась магическая тварь сейчас – инстинкты хищника. Древние, заложенные ещё праотцами, они являлись основой того, что представляла из себя сама суть змеиная. Разбавлялся нрав звериный безумием Лжебога. Его Бездна впитала через магию и кровь предыдущего Владыки. Ещё в ней присутствовал сегмент нового правителя. Она вобрала его долю во время заключения магической клятвы. Фрагментом в ней была и сама Ша. Только поэтому змея сохраняла какую-то часть благоразумия. Но... Основой всё равно являлся тот, кто заслуживал смерти. По крайней мере, в глазах большинства.

Уроборос не был великим. Владыка Инфирмукс не стал произносить это слово и Бездна ощутила, как тяжесть от него ложится ему поперёк горла. Лжебог стал неизбежным, как голод, кровоточащая рана, смерть, война – всё, то, что олицетворяло Климбах. Сам принцип выживания для Уробороса превратился в замкнутый круг. В символ его. В змею, пытавшуюся поймать саму себя за хвост. Он выстраивал на Некроделе то, что впоследствии восхваляло его величие. Создавал бесконечный цикл страданий и упивался этим. Он врос в территории, которые были ему подвластны. Вцепился в них корнями так крепко, что Владыке Инфирмуксу потребуется вся его жизнь, чтобы выкорчевать Лжебога из отравленной почвы. 

Его идеология проросла так глубоко, что сейчас страдания и изуверские эксперименты культов Уробороса не являлись актом жестокости. Напротив – так помешенные на Лжебоге отдавали дань павшему Владыке. Дань своему Богу. Идолу. Творцу. Для них он оставался чист. Оставался живым олицетворением гениальности, пусть она и была чудовищной.

Как Лжебог смотрел на того, кто поднял восстание? Бездна не знала. Как на одну из переменных? Сегодня мятежник жив, а завтра нет. Со страхом? Безумием? С любопытством? Как долго можно пытать «подопытную крысу», вжимая её в прутья клетки, пока она не решит укусить? А когда укусит, то понравится ли ей вкус плоти и сладка ли она будет на вкус? Что почувствует тот, кого мучили, когда глотку обожжёт кровь горячая? Громко ли он будет кричать, подцепляя то самое «безумие» которым был пропитан каждый кусок тела Уробороса? И как горько осознавать, что он продолжает существовать даже тогда, когда его сердце поглощено.

Пока жива память о его «величии», пока уробороситы несут его волю – он остаётся той самой неизменной константой Некроделлы.

Бездне хотелось видеть те события... Любопытно было знать... Безумно было думать об этом... И вместо того, чтобы замолчать и молча сидеть в источнике, тварь магическая решила стать той самой «красной тряпкой».

Она не просто симбиоз всех троих, вобравший в себя самое «лучшее» от каждого. Она живое напоминание Того, кто пал. Поселившись в Шанайру и слившись с ней всем своим существом, змея стала той самой «скверной». Той самой «чёрной дырой», которая даже после того, как Владыка Инфирмукс заткнул её, продолжала тянуть его за собой.

Пальцы мужские смыкаются на тонкой шее. Бездна подаётся вперёд настолько, насколько позволяет крепкий хват Владыки. Движение её короткое, резкое, хлёсткое, точно кобра, змея бросается вперёд. Когти впиваются в нежную кожу девичью, вспарывая ту точно шёлк. Капли воды на её щеках блеснули в тусклом полумраке, стекая вниз и смешиваясь с кровью. Зрачки вертикальные расширились, поглощая собой образ Владыки. Бездна не отталкивает в страхе – пытается прижаться плавно, грудью втечь в его торс.

Тело её лишено тепла человеческого. Оно до безумия холодное, словно не живое. Бездна медленно обвивает рукой шею мужскую, почти любовно, не сдавливая, устраивая ладонь на затылке Владыки. В её жесте нет ненависти или злобы. Двусмысленного намёка или «человеческого контекста» – холодный, звериный расчёт и любопытство того, кто пробует жизнь на вкус.

Глубокий, бесшумный почти что вдох. Грудная клетка вздымается так сильно, что грудь проскальзывает по голой коже. Кровь, лентой тончайшей стекает вниз. Звук произнесённый, рождается глубоко в горле хищника. Не голос – чистая, низкая вибрация. Губы не шевелятся. Они полуоткрыты, слегка оголяют кончик языка: В-в-в-в-ы-ы-ыжжж-ш-ш-шиитььь... — выдохнула она полустонном, судорожно сглатывая. Борьба человеческой гортани Ша и нутра животного выдают шелестящий шёпот, растянутый до свиста. И прежде чем вода их накроет с головой, Бездна вытягивает шёпот этот до ультразвука, пальцами длинными путаясь в волосах багряных. 

Контроль – слабых удел. Иллюзия для тех, кто пытается ограничить себя рамками и запретами. Бездна ведает – истинная мощь не нуждается в том, чтобы её подавляли. Контроль Владыки Инфирмукса – это отсрочка неизбежного. Он не слаб. И она знала, где та самая «рана», которую так легко вскрыть, выпуская наружу не кровь, а скрытую, истинную силу хтоника. Его ярость неимоверную. Звериное начало хищника.

Для древней змеи понятие боль, ничто иное, как напоминание о том, что она существует. Она не воспринимает её так, как воспринимают люди. И в данный момент она понимает, что за болью приходит осознание – жива. И впрямь жива!

Бездна прищуривается. Зрачки змеиные сужаются, становясь похожими на две тонкие, чёрные иглы. Они неподвижно замирают на лице Владыки. Тварь видит, как он тонет в собственном «контроле» и это зрелище кажется ей прекраснее того дня, когда она возродилась. Что видит в нём змея? Не насилие – искренность – несдержанную и самую настоящую правду его чувств к ней.

Вода вокруг них вибрирует. Змея впитывает энергию исходящую от Владыки каждой клеткой своего тела. Вбирает эту дрожь каждой чешуйкой. Она чувствует, как когти рвут кожу. Раздирают податливую плоть, подобно острозаточенным клинкам. И это тёплое, тяжёлое ощущение вызывает у неё новую эмоцию, которую она не знала прежде.

Ей не нужен воздух. Не нужно спасение. Пусть сожмёт ещё крепче хвостом, пока их кости не станут одним целым.

— ...дыка ... — пузырьки воздуха срываются с губ, вместе с заглушённым шипением змеи.

Вязкая, насыщенная энергией вода источника устремляется в гортань. Змея не может утонуть, но вторжение воды в глотку заставляет поморщиться. Она хочет произнести его имя и вода затекает внутрь – тяжелым и неприятным потоком. Она ощущает её привкус. Металлический, густой, древний, как и она сама.

Сначала вода заполняет рот. Тяжёлым комом забирается внутрь, проваливаясь глубже. Змея сглатывает. Гортань сокращается в судорогах, срываясь надрывно под удушающим жестом Владыки. Привыкшие к лёгкому воздуху лёгкие больно распирает. Бездне кажется, что клетка грудная не выдержит и треснет.
Она выталкивает последние остатки кислорода изо рта. Те срываются с губ крупными, ленивыми пузырьками, щекоча лицо её и броню Владыки.

Она чувствует, что всё внутри неё словно заполняется ртутью. Приятной тяжестью, от которой хочется прикрыть глаза. Ей нравится это чувство – чувство того, что она больше не просто руны на свитке Лжебога. Она жива.

ЖИВА!

И всё это ничто, в сравнении с тем, как хвост сжимает её ноги. Змея льнёт к рукам Инфирмукса. Не сопротивляется. Подаётся навстречу телу, прижавшему её ко дну. Позволь он ей, она бы оголила шею. Подставила б ту навстречу его клыкам. Пресекла бы все возможности уйти от этого желания – вонзить острые когти в плоть младую. Горячую. Живую. Её и не её одновременно.

В понимании змеи «человеческий контекст» выдумка. Эфемерная попытка заключить себя под тот же контроль. Для Бездны нет «правильного» и «неправильного». Она не знает о нормах поведения и всего того бреда, которым окружают себя люди. Для хищника есть только голод. И если Владыка желает съесть её. Если хочет впитать каждую каплю её крови. Разодрать кожу – разве это не высшая форма близости, которую она может предложить ему?

И она тянет дрожащую ладонь к его лицу. Едва касается кончиками пальцев его тёмных глаз. Очерчивает эскизом его профиль. Её улыбка слишком широкая. Безумная. Нечеловеческая. Оголённый ряд зубов будто заострён.

Что пытается прошептать тварь магическая? Клятву верности? Сказать, что зверь всегда будет принадлежать одному хозяину? Своему Владыке?

Глазами просит дать возможность обвить его плечи, до которых ей трудно дотянуться. Колено Владыки давит и мешает пошевелиться. А ей так хочется прижаться к броне берсерка. Врасти в неё узором змеиным. Для неё это не агония в схватке. Это возрождение. Возвращение домой. Приход к беспорядку. К хаосу. Здесь нет места жалости. Только безумное и животное «хочу».

Она замирает, наконец-то прикрыв глаза. Достойная смерть сейчас придёт к ней. Сладкая. Омытая этим мгновением. И даже тогда, когда тяжесть сменяется лёгкостью, а под толщей воды слышится ругань змея древнего, Бездна не шевелится, разведя руки в стороны. Вода, и без того имевшая оттенок красный, разбавляется её кровью, словно размытой рябью.

Шатаясь, змея пытается устоять на ногах, когда Эреб помогает ей выйти из воды. Но слабое тело Айры буквально падает на пол. Змея начинает кашлять, отплёвываясь водой. Желудок болезненно сокращается, вызывая недовольное шипение. 

— Ж-ж-жш-ш-ив-ф-фа... Спи-и-ит. — горло саднит и она морщится, вновь сглатывая. — Не в-в-и-и-идела этого она. Не пока-ж-жш-ш-шу... — глубокий вдох. За ним ещё один.

Тело содрагается, как от озноба. По коже голой стекают струи крови. Эреб залечивает раны, а Бездна смотрит за этим с любопытством и с таким видом, будто ничего не произошло.

— Тебе нужна одежда. Справишься сама или требуется помощь? — змея склоняет голову, вперив взгляд в костяную морду.

— Помо-щ-щ-щь? Ч-ч-чш-ш-што ес-с-с-сть помо-щ-щ-щь в этом деле? Одеж-ж-жш-ш-да-а-а-а-а...— морщится, отплёвываясь от слова и растягивая то, словно специально, —  Ты не нос-с-сз-з-зиш-шь... по-ч-ч-ш-ш-шему я должна-а-а-а-а? —  спрашивает удивлённо и возмущённо.

Бездна медленно поднимается, пошатываясь. Почему не может пойти вот так? В подтёках кровавых и в бисере вод. Красиво ведь.

Склоняет голову, рассматривая Владыку. Улыбается странно. Зрачки – щели вертикальные, то сужаются, то расширяются вновь. Она выгибается мягко,  телом круг совершив. Позвоночник, в неестественном ему движении, повторяет змеиные действия, плавно скользнув всем столбом. Бездна взмахивает рукой. Воздух тяжелеет от запаха озона и купороса медного. С ладони срывается субстанция багровая, похожая на живую ртуть. Тягучей вязкостью она выбивается из пор, превращаясь в ленты.

Ленты становятся широкими. Они не опадают вниз, к босым ступням – устремляются вверх, обвивая нагое тело, ласкающим шелестом по коже. Бездна извивается всем телом, двигая руками по воздуху, в такт этим лентам. Совершает волнообразные движения бёдрами и плечами. Бардовая материя буквально скрывает девичье тело, слой за слоем создавая вторую «кожу».

Когда субстанция застывает, лишняя материя растворяется в воздухе. Наряд  получается схожим с бронёй органической и напоминает собой чешую змеиную, цвета бордо. Поверхность её неровная, испещрённая мелким рельефом. Она гладкая на ощупь, с отливом то в более тёмный цвет, то, местами, в ярко-алый.

«Одежда» полностью повторяет каждый изящный изгиб тела, становясь с ним единым целым. Ленты переплетаются на груди и талии, образуя своеобразный крест, концы которого стягиваются за спиной, оставляя открытым впалый живот. Бардовая материя стягивает запястья и лодыжки, заходя на пальцы треугольником. Ступни покрыты тонким слоем «чешуи» и словно остаются босые.

Бездна делает шаг и он больше не напоминает хождение. Это движение хищника, готового броситься в атаку в любой момент. Её голова замирает под углом, отчего волосы рассыпаются пепельной роскошью по плечам хрупким.

Змея подходит к порталу, обращаясь взглядом к Владыке и молча ступает в него. Бордовая чешуя вспыхивает яркой вспышкой последний раз у вод источника и меркнет на той стороне.
Ступни, скрытые под тонким слоем материи, соприкасаются с песком. Пыль мёртвого города, погрязшего в вечном сне, встречает её тихим шелестом. Ветер вырывается из трещин на камнях, развивая перед лицом Бездны прах павшей цивилизации.

Она вдыхает сухой воздух руин. Щурится.

Так пахнет свобода. Контроль здесь давно проиграл. Вот он – чистый, неприкрытый ложью, не скованный рамками и контекстами, её любимый хаос.

[Инфирмукс]

Больной откат накрыл его только тогда, когда за спиной схлопнулся портал, отрезав стигийские руины от пандемониумских купален. До этого он просто делал, что должен. Сейчас — делать уже было нечего, оставалось жить с тем, что он только что едва не сотворил.

Он знал запах мёртвого города. Древняя Стигия давно лишилась «плоти жителей» и оставила после себя поросший мхом, оплетённый лианами остов — будто обугленный нерв. Пепел, потрескавшийся камень, отполированный ветром и близостью хтонического разлома, а под ними — ровное, как инфарктная линия, эхо минувшего: обглоданные временем арки театра, ржавые контуры некогда уютных балконов. Мелкие, упрямые осколки некогда чьего‑то быта, взбухшие в погибшем городе, как оспины.

Инфирмукс краем сознания отметил: отложенный откат — самый честный лакмус того ада, что клокочет внутри. Как у смертных, когда в момент смертельной опасности тело творит невозможное, а истерика приходит потом. В «безопасности». Под рёбрами всё ещё полыхало. Именно там и вспыхнуло, когда он почувствовал её горло своими пальцами. Сначала — тёплая кожа. Выше — чешуя. Под ней — извращённая природа, пропитанная тем, что он ненавидел сильнее всего в своей длинной, слишком длинной жизни. Слишком знакомая аура. Слишком родной холод и то самое горячечное безумие. Она не просто позволила ему вонзить когти — она сама подала голову в петлю. Голову Шанайры.

Он тысячу раз клялся себе, что больше не позволит никому срывать ему тормоза. Что никакая сигнатура Уробороса не перехватит над ним контроль. Ошеломительно красиво клялся. А потом одно движение — и он держит собственную названную сестру так, будто в руках снова глотка лжебога.

Инфирмукс давно уже не «птенец». Чувства для него — помеха долгу. Помехи нужно рубить на корню. Легко сказать, когда под пальцами дрожит не просто носитель осколка, а та, за кого ты сам вписался кровью. Кожа жгла наэлектризованным жаром, рёбра сводило судорогой — так он держал себя, чтобы не вогнать зубы в эту молочную шею с россыпью чешуи на изгибе от уха к плечу. Мерзко сладкий укол желания дотянуться до артерии едва не сносил крышу. Знал: стоит хоть на миг поддаться, сомкнуть челюсти, почувствовать, как по пищеводу втекает сладко‑солёная кровь, — и остановиться он уже не сможет. Язык ощутит тёплое живое мясо, и все стоп‑краны сорвёт к чёрту. Он слишком хорошо помнил это состояние, потому что уже проходил его не единожды — не только на сердце Уробороса.

Глаза Бездны распахнулись. Зрачок сузился в тонкую нить, затягивая его внутрь звериного фокуса. В этом взгляде не было ни мольбы, ни страха. Только голая, бесстыдная честность хищника, который нашёл болевую точку более опасного монстра и с наслаждением давит на неё, вкушает чужое бешенство. Кровавая пелена перед глазами сжалась в иглу.

Он ей поклялся. Собственными словами, собственной силой: они будут драться за каждый вдох — или она сгинет. И расплата за эту клятву пришла сразу, без отсрочек и «подготовительных периодов». Вода взорвалась пузырями, хвост дёрнулся, отрываясь от её ног и оставляя на коже сине‑бардовые следы. Если бы не Эреб, этих следов оказалось достаточно, чтобы потом опознать труп. Если бы хоть что-то осталось, конечно.

Прошло совсем немного — каких‑то четыре минуты, как она больше не вжимается в него, не подставляет горло и грудь так, словно предлагает откусить сладкий кусок в знак звериной верности. А он снова и снова прокручивает в голове сцену у Источника. Каждый раз — с тем же тошнотворным эффектом. Его передёргивает — то от липкого отвращения к себе, то от старого, почти забытого ужаса: потерять контроль окончательно.

Он привык держать всё в руках — самого себя в первую очередь. Но тело не слушалось. Бездна подзуживала, подталкивала, с холодной радостью играла на каждом его нерве. Казалось, даже за свою слишком длинную жизнь он редко видел кураж кощунственнее, чем тот, что сиял в её взгляде.

Женские руки ещё минуту назад обвивали ему шею — спокойно, уверенно, как будто приглашали к столу. Эта фантомная хватка до сих пор шевелила в нём звериные инстинкты: жажду убийства, голод, древнюю привычку добивать. В тот момент воли едва хватало, чтобы прижимать её к дну коленом, не давая обхватить себя, подползти столь близко, чтобы сорваться в берсерк. Интересно, её кости хрустели бы так же, как хрустели кости Уробороса? Разум холодно фиксировал: на зубах легли бы иначе. Зверь внутри отвечал: разницы нет.

Если бы она хоть на пару секунд перестала улыбаться и дала передышку, он бы справился. Возможно. Но она не перестала. И ему всерьёз захотелось выдрать эту улыбку когтями, разодрать рот и челюсть до шеи, стереть с её лица всё, что напоминало о лжебоге. Все силы уходили на то, чтобы это желание не стало импульсом. Одно лишнее дрожание ауры, одна сотая доля секунды — и он собственноручно уничтожит в Шанайре жизнь.

«Ты готова бороться за нас вместе со мной...» — отстукивает память фразой, которой он сам не так давно её окрестил. Этот вопрос следовало задать себе. Готов ли он бороться за них? За неё, за их будущее... за всех, кого уже подвязал к своей бесконечной войне.

Ответ он знал. Да. И это «да» было хуже ножа по горлу, потому что вступало в прямой клинч с тем, что случилось у Источника. Во время ритуала настройки связи она открылась ему сильнее, чем кто‑либо способен открываться в своей жизни: память, страхи, мечты, неуверенность, надежда, сострадание, упорство — целая, упрямая, нереальная для Климбаха роскошь. Перечеркнуть её сперва собственной ошибкой, а потом собственной слабостью... Для Владыки Некроделлы в этом не было ничего более унизительного.

Её плоть — странный гибрид твёрдости и хрупкости. Под пальцами — тёплая, податливая нежность, которая, как ни странно, почти останавливала когти. Тело Уробороса он помнил слишком хорошо. Целое произведение, отвратительно совершенное, вылепленное для войны и культа. Он выглядел и ощущался так, как и должен лжебог: для Инфирмукса — мерзкий, смертоносный артефакт; для остальных — порочный идол, самая сладкая тьма. Шанайра будто пропиталась его первородным ядом, вкусила не просто ритуал, а греховное яблоко — как в старых хуманских легендах про первых людей. Только тех изгнали из рая. А они с Ша уже давно живут в аду, и выхода «наверх» не предусмотрено.

В последние секунды у Источника он успел увидеть её взгляд сквозь воду, кровь и рваные струи света. В глазах Бездны всё ещё ни тени страха. Там было то, что он ненавидел и боялся одновременно: изумлённое восхищение и немая готовность «принадлежать». С такой улыбкой сама мысль о верности сводила с ума сильнее любого наркотика. Хуже бедтрипа в его жизни, пожалуй, не случалось. Словно он только что подарил ей высшее наслаждение тем, что едва не свернул шею.

Тело свело судорогой, к горлу подкатил рваный ком. На миг он всерьёз считал, что сейчас его вывернет на стигийский камень желчью и полупереваренным завтраком. Было бы честно.

А ещё... дерьмо. Ему хотелось смеяться — от облегчения и от мерзкого, липкого самобичевания — когда она пообещала молчать. Сможет ли он сам? Вряд ли. Но пока лучше, если Айра не будет знать подробностей. Как она отреагирует, услышав будничным тоном: «Я чуть тебя не убил. И убил бы. Просто поблагодари Эреба — без него твоя голова осталась бы на дне купальной чаши»?

В подобные моменты ему всегда хотелось двух вещей: до беспамятства накачаться наркотой и кого‑нибудь убить. В терапефтическом идеале всё — по очереди. Он давно держался, строил из себя «функционального Владыку», но после сегодняшнего откровенно чувствовал: сорвётся. С превеликим удовольствием пустит яд по венам, уйдёт на месяц в Гилею, растворится в псило‑флоре до потери человеческого облика. Никто не увидит, как он колется, как его рвёт на камни после очередного трипа. Такие, как он, могут сидеть на игле тысячелетиями и при этом успевать и разорять города, или спасать их. Климбах любит парадоксы.

Бездна облачалась, будто проводила священный обряд. Причастие? Крещение? Чёрт его знает. Открытый живот, подчеркнутые линии тела, багряный цвет, как свернувшаяся кровь. Инфирмукс оглянулся. На фоне зелени Стигии и почерневших камней руин она выглядела как ядовитая мамба, как пантера в прыжке перед тем, как перегрызть шею. Красиво. Слишком красиво для того, чтобы ему это нравилось.

Он давно, тысячелетия назад, перестал смотреть на людей с эстетическим интересом. Во взгляде не горело ни восхищение красотой, ни простое мужское любование. Всё это выжгли давным‑давно — Некроделла, мятеж, Уроборос, столетия бойни. Тела для него — утилитарные объекты: насколько опасна, каков удар, как держит броня, кто быстрее — он или Бездна. Пока ответ очевиден: его тело куда лучше приспособлено к войне, чем любое в радиусе многих тысяч километров. Красиво ли оно? Да. Он прекрасно знал, какой отклик вызывает его сильное, тренированное тело, созданное под машину войны. Тонкая хищная красота лица только подчёркивала смертоносность. Но оба понимали: эстетика — дерьмо. Они стоят друг напротив друга посреди стигийских руин и оценивают не «красоту», а калибр.

Красные волосы ещё влажные, но на нём уже привычная тёмная походная одежда: кожаная куртка, армейские сапоги, штаны из прочной ткани. Под курткой — чёрная майка, плотно сидящая на груди и не мешающая двигаться. Всё это — броня не хуже берсерка: привычный образ, в котором проще держать себя в руках.

— Стой, — говорит он, и голос всё ещё чуть отдаёт надрывом. Он прислушивается и расширяет ауру до предела: где‑то вспорхнула птица, слева шуршит зверёк, километрах в двух на запад движется стая диких дархатов. Мир ведёт себя нормально. В отличие от него.

— ...что ты хотела сказать под водой? — он смотрит ей прямо в глаза, рубиновые радужки чуть мерцают трескучем пламенем. — И... спасибо, что не покажешь, — эти слова приходится выталкивать. Он не собирается вечно это скрывать и скажет сам. Просто не сейчас. Не пока она настолько хрупка. — Бездна. Посмотри на меня.

Она фокусирует взгляд и Инфирмукс делает шаг ближе. Матовые чёрные рога остриями направлены вперёд, будто отмечая линию столкновения. На этой линии — она.

— Я уже не первый раз имею дело с такими, как ты, — он говорит спокойно, но внутри всё сжимается. — С осколками Уробороса. 

Ему до сих пор хочется назвать это одним словом — «скверна». Но после её обещания молчать он выбирает другой тон.

— С теми, кого его эксперименты мутировали под его наследие. Я почти уверен: к концу своего существования мозг бывшего владыки вошёл в терминальную стадию и всерьёз решил, что через эти магические потроха сможет возродиться. В чём‑то он оказался прав. Я не знаю, как это работает: структура ДНК, заразительный сорт безумия или ещё что. И, если честно, мне насрать на детали, — он почти рычит последнее слово.

Продолжает, уже жёстче:

— Так вот. Я убиваю его порождения, как только нахожу. Их мало. Таких, как ты, — ещё меньше. Шанайра... сильно уробороснулась, — уголок губ дёргается; даже ему самому фраза кажется абсурдной, но точной.

— Тебя будет тянуть к нему. К знаниям о нём. Как будто всем его воплощениям вшили одну и ту же программу: собирать мозаику. Вы ищете себе подобных, культистов, цепляетесь за всё, что напоминает его, пытаетесь воссоздать образ, запах, голос... Скажи, — он чуть склоняет голову, вглядываясь в её хищное лицо, — ты ведь хотела бы узнать больше? Может, даже вскрыть мне череп и посмотреть всё собственными глазами. Да?

Верхняя губа сама приподнимается, обнажая клыки. Это не угроза — привычная гримаса зверя, который слишком хорошо знает, что может сделать челюстями. В груди шевелится Эреб, мягко обволакивая кости изнутри, как страховочная система, на которую он сам себя подсадил.

— А если я предложу сделку, — голос Инфирмукса становится тише, но жёстче. — Ты не лезешь к его наследию. А я сам даю тебе всё, что хочешь. Любой вопрос. Любое моё воспоминание о нём. Всё, что смогу выдержать. Но без запретной магии и без всего, что навредит Шанайре... как она?

Он делает короткую паузу, позволяя словам осесть у себя в глотке.

— Я не прошу ответ сейчас. Подумай. Ты пока ещё новорождённая и сама не знаешь, чем являешься. Я — тоже не до конца понимаю, чем именно ты стала.

Он замолкает, считая удары сердца. Десять секунд. Хватает, чтобы не передумать.

— Тебе придётся снова открыть ауру, — тихо говорит он. — Потихоньку. Не спеши. По капле. Я выдержу, — это обещание он бросает уже себе, а не ей.

— «Тебя подстраховать? Могу привязать к вон той колонне...» — лениво предлагает Эреб.

— «Очень смешно. Чтобы я на неё напал, а сверху нас пришибло? Просто следи, чтобы меня не триггернуло...»

— Сначала я уйду в скрытность, — он почти шепчет. Тело накрывает тонкая, мерцающая плёнка, силуэт размывается, сливается с пространством. Бездна всё равно чувствует его сигнатуру рядом — горячую, знакомую, готовую рвануться вперёд.

Он отлично понимает, насколько опасно с ней работать в паре. Но в нём уже сидит та самая безбашенность, которая стирает грань между безумием и расчётом. Идея взять её с собой на миссию звучит одинаково дико и логично. В сущности, вся его нынешняя жизнь — об этом.

— «Никто не удивится твоему появлению, — его голос мягко скользит по её слуху. — Таких, как ты, всегда заносит в подобные места. Паломничества, храмы, клочки его мира. Твоя аура настолько яркая, что я могу спрятаться в ней, если накину маскировку. Она слепит тех, кто жаждет встречи. Они просто выберут меня не замечать».

И если всё пойдёт по плану, думает он, они выберут не замечать и то, как далеко он сам зашёл в собственный ад.