[Волхайм]

[Эванджелина Мельценаж]

Мир дёрнулся, сузился до маленькой точки - и вывернулся наизнанку. Секунда абсолютной дезориентации - и вот Эванджелина уже стоит на твердой поверхности... Относительно твёрдой. Привычный пыльный воздух их города, что оседал в легких, сменился на влажный, солёный воздух на коже, что щекоткой коснулся лица. Первая мысль, острая и холодная, точно как этот самый воздух, коснулась сознания: Аномалия? А где же...

А её напарник, по всей видимости, остался там - с другой стороны разлома. На всякий случай Мельценаж опустилась на корточки, запустила поисковые пульсары, желая понять - она точно здесь одна? Магия коснулась песка, пролетела по отвесным скалам, изучила странные, изогнутой формы листья, но вернулась ни с чем. Ведьма сощурила зелёные глаза, медленно, по-кошачьи потянулась, поправляя выбившуюся одежду. И, утопая в потускневшем золоте холодного пляжа, двинулась в сторону гор и растительности. Воздух пах не только озоном и солью, но ещё чем-то дурманяще-сладким, цветочным, точно смесью роз и перезревших, ароматных фруктов. Но ведь здесь слишком холодно, чтобы с деревьев и кустарников свешивались экзотические фрукты. Настроение, несмотря на всю ситуацию, было... Приемлемым. Она не паниковала, тревога в её груди не расцветала красным ликорисом, грозясь порвать легкие и сердце, нет.

Она была безмятежна. Спокойна. Ведьма знала, что даже если не справится с аномалией сама, её вскоре найдут. Он всегда её находил. Воспоминаний коснулись черные длинные волосы и зелёные глаза. Если у Эванджелины они были цепкие, лисьи, с прищуром, болотистые и тягучие, то у её напарника они были похожи на сочную траву. Почти такую же, как росла... Около странного кристалла? Эванджи останавливается, не решаясь идти дальше. Протокол был прост для любой похожей штатной ситуации - оценить риски, проверить живых существ в радиусе, минимум, нескольких сот метров, активировать магический маячок...

Конечно же, проверить угрозу и найти уязвимости в ткани аномалии.
Но так хотелось отбросить протокол. Не ждать её контору, которая рано или поздно должна зафиксировать всплеск, а пойти и посмотреть. Но такие кристаллы - пусть и очень интересные на вид, могли лишить её руки. А обзаводиться имплантами и протезами она, на данный момент, не хотела.

Диагностирующие заклинание ничего не дало: яда в местной Флоре практически не было, словно это были привычные растения, только другой расцветки и... Больше... Ведьма медленно прошлась вдоль берега, нашла вход , занавешенный лианами, и, раздвинув листву, скользнула внутрь.

Огромные грибы, которых она не видела до этого, возвышались до второго этажа её мануфактуры. Их ножки - толстые и большие, точно колонны, были покрыты тонким слоем бархатистого мха, а шляпки покачивались от ветра. С их краёв на землю падали тяжелые, прозрачные капли, словно совсем недавно прошел дождь. Эванджелина смотрела дальше и не могла поверить своим глазам. Странное, цветастое место, было знакомым - и незнакомым одновременно. Это место было... Иным. Мельценаж наскоро включила портативный сканер, выданный ей для задания. Он мог улавливать ядовитые споры - и начала двигаться вдоль своегообразного леса. На деревьях было множество лиан и ярких, сладкопахнущих цветов - вот откуда был тот самый запах. При её приближении цветок, достаточно большого размера, окатил её небольшим облачком пыльцы. Сканер молчал - а значит, всё было сравнительно в порядке. Мельценаж смотрела жадно, как и всякий искатель, запоминая каждую деталь.

Жаль, что его не было рядом.
Её напарник бы счел это место очаровательным. Она помнила, как ему понравилось мороженое, которое они ели возле работы - продавец собирал вкусы, похожие на людей и их души. И почему-то это место напомнило Эве того самого сказочного мужчину, который умел придумывать интересные истории.

Ведьма все же достала из сумки платок и наскоро вытерлась от пыльцы.
Сканер-сканером, но все-таки нужно соблюдать безопасность. Эванджи идет дальше, под ногами - слишком сильно вытащенные коренья, словно деревья хотели ожить и покинуть обезображенное аномалией место. Но судя по тому, как преобразился пейзаж, в этот раз магия дала сбой, сотворив действительно нечто прекрасное и ужасающее одновременно. Рыжеволосая тянется к знакомым лепесткам - те раскрываются под узкой рукой податливо. Кажется, это была дикая магнолия? Нет? Она не помнит, потому что лепестки поменяли форму и цвет. А потом она идет дальше и видит... 

Видит большой, колючий кустарник синих роз. Её глаза расширяются от удивления. До чего же красиво... Но разве... Разве такое может существовать в природе? Этот пигмент слишком необычный... Она тянется к розам, впервые почувствовав что-то вроде благоговения к цветам. Она ненавидит розы. Ей не нравится запах розовой воды, розовых духов, розовой пудры для щек. Она терпеть не может красные цветы - они кажутся ей лживыми, некрасивыми, неприятными, но это... Это выглядит настолько завораживающе, что она совсем не замечает острых, едва ли не смертоносных шипов, скрытых под зелёной листвой и хрупких голубых лепестков. 

[Волхайм]

Всё оцепенело на миг, сжалось до звенящей точки в темноте за веками, — а потом пространство дернулось и вывернулось. Не извне — изнутри, точно некто протянул руку сквозь ребра и сжал сердце, остановив время между ударами. Короткий, всепоглощающий вакуум сознания, где не было ни мысли, ни памяти, лишь чистая дезориентация. Потом — приземление. Не падение, именно приземление, его опустили на поверхность чьей-то незримой рукой. Генри сделал небольшой, сдавленный вдох, и в тот миг, когда воздух коснулся легких, что-то внутри черепа сжалось, заскрежетало. Боль пронзила голову — не тупая, а острая, живая, точно ледяная игла, вонзившаяся в самое нутро мысли. Она длилась вечность, эту вечность, что умещается в горсть жалких мгновений, пока мир вокруг не собрался вновь из разбитых осколков восприятия. На выдохе резь отпустила, оставив после себя лишь глухой звон в ушах и холодное, безразличное осознание: он здесь. Где бы «здесь» ни было.

Он стоял на берегу. Песок, влажный и тяжелый, уступал под ступнями, принимая в себя его вес. Небо нависало низко и густо, свинцовое, чуждое, без единого просвета, без солнца, без луны — лишь однородная пелена тумана и туч, окрашенная в цвет мокрого пепла. Воздух насыщен солёной горечью и чем-то ещё — запахом влажных камней, древней ржавчины, принесённым ветром с моря. А море... Оно лежало вдали, огромное, безмолвное, мертвенное. Не билось о берег жизнерадостным прибоем, а тяжело, лениво накатывало длинными, высокими валами, как бы вздымалась и опадала грудь спящего исполина. Каждая волна набегала с глухим, утробным гулом, разбивалась о камни не пеной, но тяжёлыми брызгами, холодными, как слезы этого места. То была симфония без мелодии — гулкая, монотонная, поглощающая все иные звуки. Жуткая в своей немой неумолимости.

Вокруг простирался пологий песчаный берег, белесый, утопающий в сырости. Песок был не золотым, не тёплым, а матовым, почти серым, испещрённым тёмными прожилками водорослей и мелкими, острыми ракушками, поблёкшими от времени и соли. За спиной вздымались скалы — высокие, почти отвесные, высеченные из черного, отполированного ветром и водой камня. Их поверхность испещрена узкими уступами, кольцевыми ярусами, будто неведомый зодчий выточил эти стены для неких забытых обрядов. Подняться отсюда на остров — ибо это, несомненно, был остров — представлялось делом тщетным. Стены скал не приглашали, лишь отторгали; каждая щель, каждый выступ казались частью неприступной твердыни, охраняющей свои тайны от чужаков. Однако сия мысль не тревожила его в данный миг. Местность, сколь бы неприступной ни казалась, являлась лишь декорацией к главному вопросу, нависшему в сознании холодным, тяжёлым грузом: где он? Это аномалия, без сомнения. Но чтобы столь бесцеремонно, столь внезапно вырвать его с парома, следовавшего по выверенному маршруту в спокойном секторе моря Концил...Сие было ново. Досадно ново. Беспокоюще ново.

Генри окинул окружение взором ещё раз, медленно, методично, позволяя вниманию скользить по деталям, откладывая их в архивы восприятия. Затем стряхнул с длинного пальца налипший песок — движения как всегда чёткие, экономные, лишённые суеты. Пальто, тяжёлое от влаги, глухо шуршало. Ветер, пронизывающий и солёный, гулял по берегу, принося с моря не только холод, но и тихое, непрерывное шипение прибоя. Взор его не цеплялся ни за что, кроме редких чернокаменных пиков, торчащих из воды вдали, точно обломки исполинских клыков, и таких же тёмных, почти смоляных возвышенностей, из коих состояли скалы. Ни деревьев, ни зелени, ни признаков жизни — лишь камень, песок, вода и небо, сплетённые в единую, монохромную гамму скорби. Даже свет здесь казался ему иным — рассеянным, бестелесным, лишённым теней, отчего пространство выглядело плоским, вымершим.

Он провёл рукой в перчатке по навершию трости, ощущая под пальцами сложную вязь узоров — знакомую, почти утешительную в своей неизменности. Сумка за спиной, своим ремнем на плече лежала тяжело, но вес её столь привычен, почти родной. Внутри царил свой, тщательно упорядоченный хаос инструментов, записей, артефактов — всего, что составляло его вечный багаж. Здесь, в этой немой пустоши, эти вещи казались единственной связью с иной реальностью, с миром, где существовали правила, маршруты, цели.

—Любопытно,..—прошептал он про себя, и голос его, тихий и ровный, поглощён гулом моря почти мгновенно.—Пространственный разлом подобной силы...самопроизвольный или направленный?..Аномалия-Домен, значится...—Он не ждал ответа. Ответы не давались даром; их добывали. Медленно, без спешки, он сделал несколько шагов вдоль кромки воды, наблюдая, как волны лижут песок, оставляя на нём тёмные, быстро исчезающие узоры. Песок хрустел под подошвами ботинок, каждый звук отчётливый в общей гнетущей тишине, нарушаемой лишь вечным ропотом моря.

Мысли текли холодным, ясным потоком. Координаты последнего известного местоположения — сектор Эпсилон-7, паром «Тихий странник». Показания приборов перед инцидентом — в норме. Ни всплесков энергии, ни предупреждений. Значит, аномалия была либо мгновенной, либо обладала свойствами маскировки, не фиксируемыми стандартным оборудованием. Следовало предположить второе. Что ставило новые вопросы о её природе и, что более важно, о возможных источниках. Он остановился, глядя на чёрные пики в воде. Они стояли нерушимо, вопреки напору волн, — древние стражи этого забытого берега. Возможно, ключ крылся здесь. Возможно, это место было не случайным выбросом, а...приглашением. Или ловушкой.

Он ощущал лёгкое давление в глубинах сознания — тот самый знакомый, холодный шепот паразита-наблюдателя, пробудившегося от внезапного сдвига реальности. Существо безмолвствовало, но его присутствие столь же ощутимо, как лёгкая дрожь в костях, как отдалённый звон в спинном мозге. Оно наблюдало. Фиксировало. Ждало. Генри проигнорировал его, сосредоточившись на внешнем мире. На том, что можно было увидеть, услышать, потрогать. На песке, на камнях, на солёном ветре, бьющем в маску.

Внезапно он (ветер) же донёс нечто иное — едва уловимый, сладковатый, цветочный запах, чуждый этому безжизненному пейзажу. Миг — и исчез, растворился в солёной горечи. Но его было достаточно. Генри медленно повернул голову, янтарные глаза, холодные и неумолимые, устремились вглубь берега, к подножию тех самых чёрных скал. Там, в тени уступов, виднелось нечто — тёмный провал, занавешенный чем-то, что могло быть лианами, несмотря на всю немыслимость их присутствия здесь.

Архив требовал новых данных. Аномалия требовала изучения. Он сделал ещё один шаг, уже не вдоль воды, а в сторону скал. Песок глухо шуршал под ногами. Море продолжало свой вечный, безрадостный гул у него за спиной. Путь вперёд стал единственным путём, доступным в данный момент. И он, вечный странник, обречённый на поиск, двинулся вперёд — бесстрастный, методичный, несущий в себе тихую бурю вопросов и холодное пламя любопытства, что никогда не угасало.

Пещера приняла его в своё нутро беззвучно, как глоток тьмы. Воздух внутри сменился — солёная острота берега уступила место тяжёлому, влажному дыханию земли, переплетённому с тем самым дурманяще-сладким цветочным шлейфом. Генри замер, на мгновение, на пороге, позволяя взору адаптироваться к полумраку, прорезанному лишь призрачным, рассеянным светом, что просачивался сквозь завесу лиан у входа. Затем лишь двинулся вперёд, шаги его бесшумно тонули в слое влажного мха и перегнивших лепестков.

Он осмотрелся. Картина, открывшаяся ему, была... исчерпывающе детальной, но лишённой сюрпризов. Исполинские грибы, подобные колоннам забытого храма, вздымались к сводам пещеры, их бархатистые шляпки качались в незримом потоке воздуха. С них стекали тяжёлые, прозрачные капли, отдавая мерным стуком о каменный пол. Воздух дрожал от гула падающей влаги. Лес из причудливых, ярких цветов и лиан оплетал подножья грибов, их лепестки сияли неестественными, ядовитыми оттенками в сумраке. Сканер в его сознании, отточенный тысячами подобных оценок, бесстрастно фиксировал биологические аномалии, структурные несоответствия, магические резонансы. Всё было так, как описывали в редких отчётах о спонтанных биозональных разломах. Ничего нового. Ничего выдающегося. Лишь ещё один каприз искажённой реальности, запечатанный в каменной оболочке.

Он не видел куста синих роз. Его не существовало в этой реальности — не в той, что была сложена из камня, воздуха и плоти, а в той, что воспринимал его разум, не замутнённый чужим сном. Пыльца, окутавшая девушку, являлась раздражителем; она есть ключ, проводник, тончайший яд у восприятия. Она сплела для неё отдельную реальность — уютную ловушку из грёз, где прекрасное служило ширмой для конца. Пока её сознание блуждало среди иллюзорных синих лепестков, тело оставалось беззащитным перед истинными хозяевами этой пещеры. Цветок питался плотью; он пил внимание, завороженность, саму жизнь, замедляя метаболизм жертвы до состояния покоящегося плода, готового к поглощению.

Взгляд Архиватора, холодный и аналитический, скользнул мимо того места, где в мире Эванджелины красовался невозможный куст. Он видел лишь чуть более густое сплетение тёмно-зелёных лиан, у основания которых лежала неподвижная фигура в потускневших одеждах. Её поза казалась ему неестественно расслабленной, лицо обращено к сводам, глаза закрыты, а на ресницах и в уголках губ поблёскивала та самая липкая, перламутровая пыльца. Вокруг неё воздух слегка дрожал — не от движения, а от концентрации магического поля, удерживающего сон. Лианы уже начинали шевелиться, тянуться к ней медленными, почти ленивыми усиками, готовясь опутать, притянуть к ближайшему широкому, мясистому бутону, приоткрывшемуся в тени гриба-колонны. Внутри бутона мерцала влажная, тёмная глубина.

Расчёт произведён за долю секунды. Траектория, скорость, факторы угрозы. Эмоций не было — лишь чистая, ледяная логика задачи по извлечению образца (желательно живого) из зоны активной биологической опасности. Его тело пришло в движение прежде, чем мысль успела оформиться в словесный приказ.

Архиватор ринулся вперёд. Он не побежал — он сорвался с места, как отпущенная пружина, но движение его было низким, стелющимся, голова и плечи прижаты к земле, точно у хищника, крадущегося под ветром. Белоснежные волны волос, обычно колышущиеся в своём ритме, вытянулись в струны позади него, вспыхнув на миг тусклым свечением от трения о насыщенный магией воздух. Пальто взметнулось, как чёрное крыло, но не замедлило его; каждое движение у него было экономным, резким, направленным лишь вперёд, к цели. Песок и перегной не хрустели под его ботинками — они уступали на пути, позволяя ему скользить.

Он достиг её за три таких стремительных, кошачьих шага. Не останавливаясь, не выпрямляясь, одним непрерывным движением пронзил пространство между лианами, его рука в кованой перчатке с острыми когтями на пальцах метнулась вниз, не чтобы ударить, а чтобы подхватить. Когти впились не в плоть, а в ткань одежды у плеча и талии, обеспечивая мёртвую хватку. В тот же миг он рванул назад, выдернув тело девушки из начинающегося клубка зелёных пут. Она была легче, чем он ожидал, — безвольная, податливая, почти как ростовая куколка.

Но пещера проснулась. Тишину разорвало само движение — резкое, яростное. Лианы, только что медлительные, взметнулись щупальцами разбуженного монстра. Они свистели в воздухе, целясь в него, в его ношу, стремясь обвить лодыжки, запястья, горло. Цветы, казавшиеся столь прекрасными, раскрыли бутоны шире, и оттуда потянулись не тычинки, но острые, липкие усики-жгуты.

Генри не стал смотреть на них. Он уже разворачивался, неся свою ношу, прижимая её голову к своему плечу, чтобы защитить от ударов. Его другая рука описывала в воздухе короткие, молниеносные дуги. Когти перчатки, отточенные до бритвенной остроты — рассекали, кромсали зелёную плоть с холодной, хирургической точностью. Тёмный, вязкий сок брызгал на пол и на его пальто, закипая там, где касался металлических пластин. Он не сражался — методично расчищал путь. Каждый удар нужен минимально достаточным, чтобы перерезать ствол лианы, каждый шаг — безошибочным, чтобы избежать новой петли. Он двигался к выходу не по прямой, зигзагами, используя колонны грибов как укрытия, сбивая с толку слепую, но цепкую ярость флоры.

Вырваться наружу удалось стремительным, последним рывком. Пронзил завесу лиан у входа, не замедляясь, ощутив на спине скользящий удар упругого побега, который не успел зацепиться. Солёный воздух ударил в лицо, и вместе с ним — гул моря, теперь звучавший почти как приветствие.

Следующие мгновения сменились не движением, а покоем. Он оказался на берегу, в тени чёрной скалы, вдали от входа в пещеру. Дыхание его хоть и было ровным, не учащённым; биомодифицированный организм уже нейтрализовал микроскопические дозы токсинов, попавших через дыхание, но все же какое-то время лучше так не напрягаться. Он медленно опустил тело девушки на песок, осторожно, почти церемонно, поправив её положение. Затем сбросил с плеч свой плащ — ту самую ткань, чернее межзвездной пустоты, — и накинул его на неё, укрывая от холода и взглядов, будто отдавая дань какому-то забытому ритуалу уважения к хрупкости, вычитанному из журнала для джентльменов, моветон, не иначе.

Теперь он сидел рядом, прислонившись спиной к холодной, шершавой поверхности скалы. Его поза была прямой, но не напряжённой; одна нога вытянута, другая согнута в колене, на котором покоилась рука с обнажёнными, до хруста сжатыми когтями перчатки, ещё влажными от тёмного сока. Маска, белая и безликая, повёрнута к морю, но прорези глаз двумя горящими янтарными звёздами, казалось, видели не волны, внутренние расчёты, обновляющиеся архивы данных.

[Эванджелина Мельценаж]

Мир не просто перевернулся. Он рассыпался на миллион стеклянных бабочек, каждая из которых шептала ей что-то совершенно забытое теми голосами, о существовании которых она предпочла бы умолчать. Но ведь бабочки не могут говорить? Тогда почему, когда каждая садилась на неё, она слышала слова? Чужое голос врывался в её сознание, и она слышала то, что хотела бы услышать... Тогда. 

Давно.

Когда обладатель каждого из голосов был важен.

Ведьма страхивает с себя прелестных созданий, цветы заманчиво поблёскивают... В тот момент, когда палец Эванджелины коснулся лепестка синей розы, реальность решила, что ей скучно быть просто реальностью. Физика, наверняка, взяла отгул. Гравитация ушла пить чай с героями сказок, а её память и нормальная реакция бойца махнула ручкой, сваливаясь куда-то за борт, к морю. Роза не уколола её — о нет, шипы были мягкими, как бархат, и они втянулись в стебель, приглашая: «Входи, Эва. Протоколы оставь за порогом, они не умеют танцевать джигу-дрыгу».

И Эва шагнула. Или упала вверх? Сказать было сложно.

Вокруг неё развернулся калейдоскоп абсолютного, восторженным визгом звенящего безумия. Небо здесь было сшито из лоскутов фиолетового вельвета и оранжевого ситца, а вместо одного солнца здесь было, как минимум, три - и три луны. Они капали расплавленным серебром на землю. Земля же, в свою очередь, была вовсе не землей, а странным пейзажем... Что это с ней... Такого же не существует? Где она вообще?

А потом на неё опустилась Тьма. Пейзаж перестал меняться со скоростью света, когда её опустили на песок.

Тяжелая тьма, уютная, пахнущая... чем? Старой кожей, пылью библиотек и далекими звездами. Этот запах пробился даже сквозь сладкий, удушливый аромат синих роз. Тьма укрыла её с головой, отгораживая от безумного неба. Это было пальто. Или крыло огромного ворона. Оно было теплым, и под ним было так безопасно, что хотелось свернуться калачиком и спать.
— Ты нашел меня... — пробормотала Эванджелина, явно думая далеко не о незнакомце, что вытащил её, она потерлась щекой, не размыкая глаз о ткань пальто, обращаясь к образу в своей голове. — Но ты забыл... ты забыл надеть шляпу. Здесь нельзя без шляпы... Твой цилиндр. Я скучала по твоей шляпе. Ты давно её не носил.

В реальности она лежала неподвижно, укрытая черным плащом Генри, а её губы едва заметно шевелились, когда она что-то бормотала. Кажется, она называла имя. Но чьё? Сознание возвращалось не рывком, не ударом, а медленным, вязким приливом, словно она всплывала со дна глубокого озера, наполненного не водой, а густым, теплым сиропом. Сладкая, приторная патока всё ещё держала её мысли в заложниках, обволакивая разум мягкой ватой безразличия. Там, на глубине, было хорошо. Там не нужно было принимать решения, не нужно было сканировать пространство, не нужно было быть Мельценаж. Там был только аромат — всепоглощающий запах синих роз, который, казалось, заменил собой кислород. Он обещал вечный покой, обещал, что если она просто закроет глаза и позволит стеблям обнять себя, то усталость, накопленная за годы работы в Отделе, исчезнет навсегда. А ещё там был её напарник. Чёрные длинные волосы, травянистые глаза, которые глядели на неё ласково. И бархат его голоса. Почему её сердце дрогнуло, словно того не было рядом? Вот же он. Совсем рядышком.

Но затем этот совершенный, бархатный мир дрогнул.

Сначала пришёл звук. Не нежный шелест лепестков, а грубый, рокочущий гул. Монотонный, тяжёлый, властный. Он бился о барабанные перепонки с настойчивостью молота.

Шшш-ухх... Грохот... Шшш-ухх...

Звук был холодным. В нём не было жизни, только первобытная сила стихии. Океан. Это дышал океан, ворочая камни в своей огромной, ненасытной глотке. В голове всплывают мысли - кошмарные сны, когда ей казалось, что её напарник проглотил луну, став огромным, таким большим, словно её милая, маленькая трезэтажная мануфактура.

Вместе со звуком пришло ощущение холода. Иллюзия тепла, дарованная ядовитой пыльцой, истончилась, лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь липкий осадок на нёбе. Реальность ворвалась в её тело ознобом, пробирающим до костей. Эванджелина дёрнулась, инстинктивно пытаясь сжаться, спрятаться от этого пронизывающего ветра, который, казалось, облизывал её кожу ледяным языком. Однако она не замёрзла окончательно. Что-то тяжелое, плотное и сухое укрывало её, создавая кокон, барьер между её ослабшим телом и враждебным миром.

Ведьма сделала вдох — первый настоящий, глубокий вдох. И тут же закашлялась. Воздух здесь был жестким, солёным, с привкусом йода, гниющих водорослей и мокрого камня. Он обжег легкие, вымывая остатки сладкого дурмана. Аномалия. Она попала в аномалию... И уснула? Или это была иллюзия? Редкостная дрянь, такую только на наркотики продавай. Эванджелина с трудом разлепила ресницы. Веки казались свинцовыми, словно на каждом лежало по монете. Мир, представший перед ней, был лишен красок. После буйства невозможных цветов в той пещере, после гипнотического сияния синих роз, этот берег казался выцветшей, черно-белой фотографией. Серое, низкое небо, нависшее над головой, давило своей массой. Черные скалы, мокрый, грязноватый песок. И море — стальное, бескрайнее, равнодушное. Никакой магии, никакого чуда. Только суровая, голая земля, рассыпавшаяся на миллионы маленьких песчаных частичек. 

Эванджелина попыталась пошевелиться, но тело слушалось плохо. Мышцы не слушались, словно после долгой болезни. Яд. Это был нейротоксин, поняла она с запоздалой, холодной ясностью. Те цветы... Синие розы. Они не были иллюзией в привычном смысле, они не разговаривали с ней, не строили гримас, не кололи. Их вообще не было. Цветы просто распыляли феромоны и психотропные споры, которые били прямо в лимбическую систему, вызывая эйфорию и паралич. Простейший механизм охоты хищного растения: усыпить жертву удовольствием, чтобы потом медленно переварить. Ведьма вздыхает, приоткрывает глаза, замечает чужую фигуру. Она смотрела на него сквозь полуопущенные ресницы, не спеша обнаруживать свое пробуждение. Ей нужно было ещё несколько секунд. Несколько секунд, чтобы собрать себя заново. Рыжая чувствовала, как её магия, загнанная в угол токсином, начинает медленно расправлять крылья, согревая кровь изнутри. 
 — Я должна сказать спасибо за спасение, верно? Я... Попалась, как первокурсница в академии. Надо же. Если бы тебя не оказалось рядом, незнакомец, возможно, я была бы уже наполовину в желудке местной флоры. О, кстати! Ты не видел здесь. Во-от такого...  — Эва пытается сидя потянуться вверх, показывая, насколько высокого.  — Высокого странного мужчину с плутоватой жуткой ухмылочкой и длинными чёрными волосами? Он обычно ходит во всём черном....

[Волхайм]

Море лежало перед ним безгласной, тяжёлой массой, синева его не была ни лазурной, ни бирюзовой — то был цвет глубокой старости, выцветший до серо-свинцового оттенка, где-то на границе между тоской и забвением. Вода не искрилась, не играла бликами; она лишь мерно вздымалась и опадала, как грудь спящего исполина, и в этом движении была какая-то древняя, неумолимая механика.

Генри всматривался в эту бескрайнюю синеву, и мысль его, лишённая обычной аналитической остроты, на миг погрузилась в тихое, почти медитативное созерцание. Ему хотелось утонуть в этом мимолётном мгновении, стать частью толщи воды, раствориться в ней без остатка, превратиться в каплю в океане спокойствия. Быть тем, что бьётся о берег с каждой волной и отступает назад в глубокие пучины с отливом, переливать на своей поверхности лунный свет и отбрасывать солнечные блики. Стать и быть молчаливым, безучастным, всеобъемлющим. Чтобы о красоте твоей и мерности слагали стихи и рассказы, чтобы легенды рассказывали о таящихся в твоих глубинах сокровищах. Меланхолично и сказочно — скажет кто-то, и будет прав, и тот, кто найдёт в этих ненавязчивых мыслях отклик, тоже будет прав. Именно такими размышлениями ему нравилось заполнять тишину собственного сознания, когда внешний мир на время утрачивал свою жёсткую определённость.

Архиватор медленно водил ладонью по песку. Движение его столь лишено цели, что выглядело почти автоматическим, будто рука искала какую-то опору в материальном, пока разум блуждал в отвлечённых сферах. Он согнул руку и уложил её на собственное колено, чтобы затем упереться подбородком в тыльную сторону перчатки и устремить взгляд на землю. Коготь, выступающий из-под металлической пластины, оттеснял песок на своём пути, выводя до боли абстрактные и ничего не значащие узоры — спирали, зигзаги, переплетения линий, лишённые какого-либо символизма. Они рождались и умирали в одно мгновение, ибо тут же набегающая волна, холодная и тяжёлая, смывала их без следа. Вода на мгновение обволакивала его руку, касаясь кожи даже сквозь плотную ткань перчатки, чтобы затем отступить назад, унося с собой крупинки песка и тёмный, вязкий сок растений, которыми были испачканы пальцы. Это повторялось с монотонной регулярностью, и в этом ритме было что-то гипнотическое, почти убаюкивающее.

Взгляд его, застывший в пламенном янтаре, медленно двинулся с места. Казалось, это движение должно сопровождаться ощутимым звуком — скрежетом гигантской глыбы, сдвигаемой с векового ложа, или глухим рокотом сходящей лавины. Но звука не было. Это существо оставалось безмолвным, слишком тихим, чтобы его присутствие можно было назвать живым в обычном понимании. Он был холоден душой и телом, глух к чужим эмоциям и зачастую даже к убеждениям, ибо не желал вмешиваться в чужие жизни, пятнать их своим существованием. Каждая история, по его разумению, должна была оставаться неприкосновенной, неискажённой его участием.

В воздухе вокруг него, перебивая солёную горечь ветра, витал едва уловимый, но устойчивый аромат — смесь лесных ягод, целой россыпи, где невозможно выделить отдельный вид, и векового хвойника. Пахло смолой, корой, сырой хвоей и глубоким, древним лесом, будто частица иного мира прилипла к его одеждам и не желала отпускать.

Его спутница заговорила, и её голос, ещё слабый от остатков яда, вернул его к текущей реальности. Он повернул к ней голову, и маска, белая и безликая, отразила тусклое небо. Когда он ответил, голос прозвучал из-под плотного металла ровно, без интонационных переливов, как чтение отчёта.

—Первое правило выживания в аномалиях,..—начал он, и каждое слово падало чётко, высеченное на камне,—...заключается в том, чтобы держать свои конечности при себе и не совать их Хтон знает куда...Цветы, кристаллы, сияющие артефакты — всё это может оказаться либо ловушкой, либо пищеварительным органом чего-то значительно более крупного...Ваше любопытство едва не стало для вас последним исследованием...

Он сделал паузу, дав словам осесть, и продолжил, не меняя тона.

—Второе, что надлежит сообщить: я никого, кроме вас, не встретил на этой земле с момента внезапного прибытия...Ни следов, ни сигналов, ни признаков иного разумного присутствия...Мы находимся здесь в изоляции, что, учитывая природу пространственного разлома, либо крайне маловероятно, либо свидетельствует о преднамеренном характере нашего перемещения...

Ещё одна пауза, во время которой его взгляд скользнул по линии горизонта, где море сливалось с низким небом в единую свинцовую пелену.

—Выбраться отсюда в данный момент не представляется возможным...Все ментальные сигналы уходят в пустоту, пространственная магия демонстрирует признаки хаотической нестабильности...Резонансы искажены, координатные оси плавают...Говорю это как специалист, чья деятельность сопряжена с изучением подобных феноменов...Попытка насильственного разрыва тканей реальности в таких условиях может привести к непредсказуемым последствиям — от выброса в иную точку необъятной вселенной до полной аннигиляции...Нам надлежит ждать...Изучать...Собирать данные...Этот остров — теперь наша лаборатория, сколь бы негостеприимной она ни казалась...

Закончив, он снова обратил внимание на море, будто в его монотонном гуле могла таиться подсказка, ключ к разгадке их положения. Его фигура, неподвижная и прямая, казалась ещё одной деталью пейзажа — тёмным, одиноким изваянием на фоне бескрайней водной пустыни.