[Нулия]

— Тётя змейка...
Нулия моргнула. Она слышала много имён в свой адрес. Чудовище. Дархатка. Охотница. Никто. Но чтобы тётя змейка - такое впервые. Раздвоенный язык на мгновение замер между губ, не коснувшись нёба. Девочка плакала. Взаправду. Слёзы текли по щекам, голос дрожал, маленькие пальцы сжимали плюшевого медведя так, будто он был единственной защитой от этого мира. Голоса в голове шипели, как растревоженные гадюки. Нулия знала: они правы. Юдициум смотрел на ребёнка слишком пристально. Хельга явно была занята своими заботами. А эта девочка - с медведем, со слезами, с обиженным детским голосом - стояла посреди площади, где минуту назад дроны пытались их убить. И не уходила.
- Почему?
— Почему он меня прогоняет?
Нулия опустилась на корточки. Медленно и плавно. Так, чтобы не напугать и не вызвать подозрений. Кастеты скрывались под перчатками, но она держала руки на виду. Пусть видит.
- Не знаю. - Ответила она тихо, а голос звучал без интонаций. Не холодный, но пустой, как её собственное имя. Но в этой пустоте не было угрозы, которую она несла врагам в бою или тем, кто ей был безразличен.
Она посмотрела на девочку. В её глазах - слёзы. Но Нулия смотрела дальше. Туда, где внутри ребёнка должна была быть душа. Душа ведь существует? Или разум.
- Ты не боишься? - Спросила Нулия. Она не стала уточнять "кого" или "чего". Просто - боишься. Потому что настоящие дети на месте этой девочки уже давно бы кричали. Или молчали от ужаса. А эта... плачет из-за того, что с ней не играют. Нулия не была профессионалом в обращении с детьми, но видела их достаточно, чтобы сделать выводы. Это не определённый ребёнок.
Раздвоенный язык мелькнул вновь, чтобы проверить воздух. Ни страха. ни пота, ни адреналина. Только слёзы. Она подняла правую руку и возложила свою ладонь по вверх детской макушки и попыталась со всей возможной нежностью, погладить девочку по голове.
- Тебя как зовут? - Змеедева не улыбнулась. Она вообще редко улыбалась. Но её голос стал чуть тише. Чуть ровнее, а пустота в голосе сменилась интересом - Я Нулия. Как "Ноль".
Она представилась и села так, чтобы быть той "равной". Как равная с равной. Белый хвост с рисунком множества чёрных гексов вынырнул из под зелёного плаща и просто лёг рядом, между девушкой и девочкой.

[Аарон Штил]

Долгая жизнь - даже с учетом неоднократного ухода от дел смертных на долгие столетия, - и бытие одним из слабейших среди своих собратьев когда-то причиняли Юдициуму немало неудобств. Во время Охоты, когда его могущественные, еще не лишенные Творцом своих сил братья и сестры убивали и поглощали друг друга в своей неуемной жажде силы и могущества, ему приходилось прятаться, хитрить, изворачиваться, притворяться и обманывать, учиться четко выгадывать ту тончайшую грань, на одной стороне которой стояло само его существование, а на другой - один лишь шаг, одна лишь сторонняя мысль, одно лишь колебание отделяли демиурга от небытия.

И это научило Юдициума хорошо понимать, где именно, на каком шаге стоит остановиться и отступить, обойти подозрительное стороной, наступив на горло и собственному любопытству и соблазну получить нечто, что могло в любой момент обернуться катастрофой.

Он понял.

Он отступил вовремя.

Он обратил свой взор не туда, куда хотелось и куда тянула его жажда познать, а туда, где таилось сокрытое и опасное, исходящее от такой, казалось бы, милой юной девы, оказавшейся не столь простой и невинной, как виделось на первый взгляд.

...неужели ты не хочешь поиграть?
...почему он меня прогоняет?

Юдас не двинулся с места, лишь прикрыл на мгновение глаза и открыл их вновь - мерцающие красные угольки на породистом узком лице, немигающие, неотрывно глядящие на дитя, что опутывало все вокруг незримыми путами, в которые он бы неминуемо попался, если бы попробовал двинуться дальше и глубже. Внешне демиург остался неподвижен, но глубоко внутри, на той изнанке пространства и времени, что была доступна лишь некоторым смертным, постигшим многогранность Бессознательного, его Сущность скользнула в сторону, извернулась, просочилась туманом сквозь набрасываемую паутину оцепенения и контроля.

Не сегодня.
Не сейчас.

- Я не прогоняю тебя, дитя, сотворенное не для жизни. Я лишь хочу убрать отсюда тех, кого ты так жаждешь принести в жертву. Нет... Не себе. Тем кто сотворил тебя? - опущенные вдоль тела руки пошевелились, пальцы, обернутые кожей черных перчаток, скользнули по цепи, все еще не убранной, все еще тихо колышущейся и тихонько скрежещущей массивными зазубренными звеньями по плитам площади. - И мне лишь интересно - зачем. Это ведь не доставит тебе радости, тысячелетнее дитя? Ни радости. Ни счастья. Ни удовлетворения. Ни печали. Ни страха.

Секундная пауза - и джентльмен склонил голову набок, все так же не отрывая от девочки пристального взгляда, в котором, в отличие от напускного огорчения и слез в глазах девочки, которое, по всей видимости, смогло обмануть дархатку, не отражалось никаких эмоций: взгляд был серьезен и холоден, как пустота и тьма глубокого космоса.

- Ни собственного имени, которое тебе не посчитали нужным дать твои создатели. Во что ты хочешь поиграть - в людей? В живых людей, у каждого из коих есть собственная жизнь, стремления и цели, желания и страсти - все то, чего ты лишена? Остановись. Закончи это.