Аркхейм

Если в мою сторону бросают вызов, то я его слышу: что-то внутри невольно откликается, как струна под неловкой рукой. И тогда отступить почти невозможно — я рвусь вперед, напролом, ещё даже толком не успев осознать это.

Ловко уходя в сторону после очередного удара, Моль невольно отмечает изменения, которые живой тенью проскальзывают по массивной фигуре мутанта: кожа расходится и осыпается сухими лоскутьями, окончательно теряя свою эластичную структуру, а под ней просачивается ядро — пульсирующее сияние, что с чётким и бойким ритмом перекачивает фиолетовую «кровь». Вены проступают резче, и жидкость в них движется быстрее, собираясь в направленный поток, подчинённый этому центру. Пульсация задаёт темп всему телу, стягивает его в единую структуру, где прежняя оболочка больше не удерживает форму.

Моль не задерживает взгляд дольше необходимого и успевает уйти от сбивающей с ног волны. Взрывной импульс проходит по касательной, срывает пыль с пола, ломает траекторию движения, но не задевает его полностью, лишь цепляет краем, отдаваясь в корпусе глухим толчком. Плавный шаг уходит в смещение, а смещение — в новый вектор: тело подхватывает движение, удерживая баланс на грани срыва и не давая инерции притянуть его в зону удара.

Не теряя времени на тщательное наблюдение, он мысленно просчитывает дистанцию и необходимые силы, чтобы её преодолеть, угол слегка меняется, и в следующем движении он подаётся навстречу, фиксируя обнажившееся взгляду ядро. Восстановившееся щупальце встречает короткий и жёсткий удар артефакта: монтировка входит в плоть в момент натяжения, сбивая её ритм, и этого оказывается достаточно, чтобы поднырнуть под неё и сместиться ближе, где пульсация ядра читается сквозь кожу. Новый удар собирается уже на короткой дистанции, и непривычное для Моль оружие с вложенной в него силой впечатывается в сияющую сердцевину мутанта.

@Зефирис, с днем рождения, рыжуля.

@Элизабет Иденмарк, @Аэлита Лидделл, @Нюва, @Шанайра Энэд, @Сейран, @Фортуна, @Свора, @Кирион, @Эйнар Фокс, @Соната, @Леонард Дарг, спасибо, мои хорошие.

@Энфир Вакула рисовал

Цитата: Йохан от 25-04-2026, 13:04:09Моль на индейца бледнолицего похож.

там фулл классный, потом покажу.

@Йохан, мне некада. Я пидорю квартиру.

@Энтропий, @Энфир, @Сусанна, @Таска, @Аранарх, @Макх Шесть, спасибо, ребятки.

@Свора ауч

Так вот кто скрывался под доспехами.

Моё лицо, когда без предупреждений переносят в архив эпизод, который планируешь продолжать...

Оказывается, я ужасно капризный нытик, когда у меня что-то болит.

Магический импульс мутанта проходит сквозь тело и обрывает связь плоти с сознанием, как если бы деперсонализация накрыла не изнутри переживанием и стрессом, а была навязана извне. Моль всё ещё видит, слышит и двигается, восприятие окружающего становится плоским и искусственным, почти кукольным — мир теряет глубину, превращаясь в декорацию. Тело продолжает движение, но не принадлежит ему полностью: пальцы сжимаются на рукояти монтировки, их хватка ощущается навязанной, корпус двигается ломано и сбивчиво. И в этом состоянии нет паники, только холодная и отстранённая ясность, в которой каждая деталь читается слишком чётко, при этом не имея веса — и именно в этой ясности он отмечает ещё одно: Кейн перестаёт его атаковать. Мутант не пользуется дистанцией и онемением своего противника, лишь удерживает на почтительном расстоянии. Эта мысль не формируется до конца, рвётся и распадается, но этого достаточно, чтобы Моль оценил несоответствие и споткнулся на чужих мотивах.

Постепенно воздействие гипноза ослабевает, как временный паралич — не уходит резко, но отпускает слой за слоем, возвращая ощущение веса: тело вновь становится тяжёлым и цельным, и поддаётся воле. Следом выравнивается дыхание и находит ритм, в который можно встроится. Контроль неспешно, фрагментарно возвращается. Кисть. Плечо. Корпус. Каждый отклик мышц проходит через сопротивление, словно приходилось тщательно вспоминать правильную траекторию движений. Задержка между импульсом и действием сокращается, собираясь в непрерывность, и в этом восстановленном ритме Моль вновь совпадает с собственным телом.

Как только связность между телом и сознанием окончательно собирается, Моль не делает пауз и не проверяет состояние — просто переводит его в действие. Пальцы сжимаются. Монтировка отзывается короткой вибрацией, уже знакомой и приятной, и резким, прямым ударом опускается на голову Кейна.

Отдача проходит через плечо плотной волной, закрепляя восстановленный контроль, и тело уже само продолжает ритм, не дожидаясь оценки результата — он продолжает бить мутанта по черепу.

Когда Моль полностью оделся, он сделал медленный вдох через рот и столь же неспешно выдохнул, понимая, что целительное действие артефакта уже завершено. Вспоротую кожу всё ещё жалит жаром, но терпеть можно — природная регенерация завершит начатое артефактом в течение следующих нескольких дней или недель. Тепло разливается по телу лёгкой волной, а прежний холод стягивается в глубине рёбер, больше не мешая движениям.

Моль поднимается и делает неустойчивый шаг — тело поддаётся, повинуясь командам. Он готов к следующему движению, и даже если память о сне ещё туманна, реальность снова обрела форму, которую можно контролировать. Взгляд мажет по пробирке в руке снайпера, цепляется на долю секунды за мутную взвесь внутри и тут же соскальзывает, будто не находит за что зацепиться.

— Я собрал немного образцов для заказчика, как и собирался, но не уверен, что они дотянут до момента доставки. Совру, если скажу, что результат оправдал ожидания...

Моль почти незаметно кривит губы — он видел, как Зверь рассыпается в труху и теряет остатки жизни, как его формы постепенно распадаются, оседая прахом и вековой пылью. Он не спорит и не уточняет, потому что видел это собственными глазами. Всё логично. Казалось бы, достаточно. И всё же внутри что-то не принимает это как финальную точку и раздражённо саднит, как заусенец, который цепляется за одежду и не даёт забыть о дискомфорте. Тонком. Неприятном. Лёгкое, зудящее ощущение под кожей, как неприятие этой версии, не потому что она неверна, а потому что... незавершена.

Моль медленно переводит взгляд дальше, мимо пробирки, мимо руки, удерживающей её. Пальцы вздрагивают и едва заметно сжимаются, фиксируя ощущение и не давая ему расползтись.

—... возможно... — Тихо проговаривает, уже не столько Джуре, сколько самому себе, и держит паузу. Он не сомневается — недоверие имело бы форму и направление, но это... как беспричинный холод под кожей. Без источника. Он просто присутствует и не отпускает.

Чтобы отвлечься от неприятного и вязкого ощущения, он проверяет положение лямок на плечах: подтягивает сперва одну, потом вторую и выравнивает вес рюкзака, заставляя ткань плотнее лечь на спину. Движения точные, почти механические, как если бы правильная фиксация могла вернуть внутреннее равновесие. Накидывает капюшон, скрывая лицо от хейиньского жара и позволяя тени лечь глубже, отрезав всё лишнее — свет, взгляд, лишние детали. И в этот момент краем глаза замечает движение. Снайпер принимается стягивать с себя одежду.

— В общем, ты как хочешь, а я собираюсь отпраздновать наш успех.

Моль на секунду задерживает взгляд на обнажающемся теле, словно всё ещё ищет то «несоответствие», которое царапает изнутри — непредсказуемость напарника не вяжется с тем, что было, слишком... буднично на фоне того, что происходило недавно. Как ещё одна деталь, которая не находит своего места в общей картине, и это странно совпадает с тем бесформенным ощущением внутри.

— Как ты собираешься добираться до города? — Голос звучит ровно и без нажима, будто между делом. Дракон уже не смотрит на Вакулу, его взгляд скользит в сторону, оценивая окружающее, линии и тени, руины, оставшиеся на месте храма — всё, что проще контролировать, чем это скребущее чувство внутри. Его не заботит, как именно Вакула доберётся до города, это не имеет значения, их путь почти завершился, и те несколько дней рядом не создают связи, за которую стоило бы держаться. И всё же он спрашивает. Потому что отпускать сейчас, значит согласиться с тем, что всё действительно завершено. А это гложет.

Тонкое, настойчивое чувство внутри не оформляется в мысль, но задаёт направление: необходимость довести наблюдение до конца, как закрытый гештальт, который нельзя оставить без проверки.

— Ночью в этих местах может быть опасно и довольно холодно. — Вновь переводит взгляд на плескающегося в воде человека. На этот раз долгий и оценивающий. Он не удерживает и не предлагает идти вместе, как и не обозначает свои намерения. Но решение уже принято — Моль будет следить за ним, пока тот не сядет на корабль.

Этот дракон совсем стал старым. На фоне последних стрессняков забыл, что у меня есть братья и не поздравил их с др... у первого был полмесяца назад, а у второго несколько дней назад.
Пора пить таблетки.

Отдавшись встречному движению, чтобы уйти от захвата, Моль не сразу ощущает изменения в артефакте — удар продолжается, и монтировка ведёт по дуге, врезается в мягкую плоть щупальца и проходит дальше плотной вибрацией через плечо. Лишь после завершения движения, он чувствует, что металл отвечает трепетной взаимностью: энергетические шипы ползут вдоль рабочей части к рукояти и впиваются в ладонь. Не ранят, скорее находят на ладони текстуру, за которую можно зацепиться, не давая выскользнуть из хвата. Как если бы артефакт изучал своего нового владельца, подстраиваясь под его ритм и считывая движения, впитывал мотив и намерение, пока те ещё не оформились до конца.

Моль задерживается взглядом на щупальце, на разошедшихся после удара монтировкой ткани, на которой ещё держится разрыв. И почти сразу, на следующем вдохе фиксирует медленное восстановление формы. Плоть стягивается, сокращается, будто уверенно нащупывает прежнюю структуру и собирает себя обратно без колебаний — скорость восстановления не кажется случайной, она выверена, точна и не допускает отклонений.  Фиолетовые вены под кожей стали плотнее, рисунок проявился резче, словно внутренний поток ускорился и стал ближе к поверхности, движения внутри тела читаются легче. Это удручает, и дракон ощущает внутри себя скребущее чувство раздражения, которое отражается в хмуром взгляде и окаменевшем лице. Он не анализирует дальнейшее восстановление, но запоминает его скорость и возможности.

В том же ритме, дракон смещается в сторону, подстраивая дистанцию под новый темп и не давая себе пауз на наблюдение дольше необходимого, и вновь скользит взглядом по синюшному лицу мутанта, натыкаясь на взаимный интерес — Кейн возвращается к ментальному давлению, будто предыдущая попытка была всего лишь проверкой: на этот раз не мягкое и не ищущее, оно резко проникает в голову и обхватывает сознание тисками, и в то же мгновение границы, которые дракон упорно удерживал, трескаются. Сперва это ощущается как сбой дыхания, как несоответствие между намерением и движением, затем, как лёгкая задержка в мышцах, когда тело отвечает с опозданием, будто команды мозга приходят с большой задержкой. Глаза Кейна оказываются ближе, чем должны быть, и в них — вращение, чёрная точка, за которую сознание невольно цепляется. Моль замирает. Движение рвётся. Пальцы всё ещё сжимаются на рукояти артефакта, но удар не завершается, тело остаётся в подвешенном состоянии, словно связь между импульсом и действием обрывается на середине.

Следом приходит вторичная волна, как принудительный сдвиг: мышцы коротко и неестественно дёргаются, как у сломанной марионетки, ритм движений сбивается и корпус на мгновение теряет устойчивость, будто кто-то дёргает на внутренние нити, сбивая ось. И в этом рваном промежутке Моль фиксирует только одно — источник всё ещё перед ним, и он не имеет права выпасть из реальности.

Откинув прелюдии, Кейн вновь тянет щупальца к дракону, который не успевает отступить после первой своей атаки когтями — слишком быстро, чтобы упредить удар, но достаточно предсказуемо, чтобы успеть парировать. Моль не отступает. В момент замаха он чувствует, как глубоко в кармане пульсирует теплом найденный у склада кристалл, тонкая вибрация которого пронизывает насквозь, откликаясь внутри лёгкими изменениями: кость под бледной кожей твердеет, уплотняется и стягивается в тонкий защитный слой вдоль черепа. Щупальце бьёт по голове с глухим треском, теряя часть импульса при столкновении: удар отдаётся в основании черепа, расползаясь изнутри тупой дрожью, но не наносит никакого существенного урона.

Следом тянется второе щупальце, обвиваясь вокруг дракона с той самой точностью, которая ищет уязвимость в защите. Моль не успевает сместиться, и влажная плоть скользяще ложится на шею, смыкаясь вокруг неё петлёй. Давление приходит моментально: в трахею, в сосуды, сбивая дыхание и фиксируя корпус. Когда воздух обрывается, дракон на мгновение замирает — движение в этот момент только усилило бы хватку. Вместо этого он оценивает давление, угол и плотность обвивающей плоти, а также её реакцию на микросдвиги корпуса.

Сквозь шум крови в ушах Моль отмечает мазнувшую по лицу Кейна тень внутреннего слома: черты лица мутанта заостряются, а в глубине глаз проступают вращающиеся шестерёнки, лишённые центра — подобно механизму, которому дали лишний оборот. Вслед за тяжелеющим взглядом приходит ментальное давление: мягкое, почти бережное, оно ложится на границу сознания, ищет уязвимости, обходит и примеряется. Изнутри поднимается глухой протест, как инстинктивная защита от ментального воздействия взбешённого мутанта: шероховатости сглаживаются, оставляя только каркас, холодный и лишённый формы. Туда не пройти.

На периферии мелькают тени: Хао, столкновение, тяжесть чужих тел. Моль отмечает это вскользь и тут же отсекает. Не сейчас.

Человеческая рука дракона сжимает монтировку — пальцы ложатся плотнее, и артефакт откликается тёплой дрожью: по его поверхности проходит рябь, металл искажается, и из него проступают энергетические шипы, неровные и пульсирующие в такт сорванному дыханию владельца. Короткий рывок с опорой на остаток свободы — монтировка с силой врезается в щупальце, точно в место напряжения, деформируя плоть и срывая хватку.

Он не даёт Кейну возможностей на восстановление и не сбавляет ритм, нанося следом ещё два удара.

Внеигровое дополнение к кубам.

Ко всем физическим атакам у меня ещё добавляется +3, я забыл добавить бонус от слизи.
Успех (9+3=12) [Бросок: 3, Модификатор: +26, Итог: 29 против сложности 20]
Успех (0+3) [Бросок: -6, Модификатор: +26, Итог: 20 против сложности 20]
Успех (8+3=11) [Бросок: 2, Модификатор: +26, Итог: 28 против сложности 20]
Плюс ещё доп.урон от монтировки (он был не прописан в комментариях к артефакту, на усмотрение гм, полагаю).

Временами мир подходит так близко, что можно почувствовать его дыхание.
И тогда он перестает быть внешним.

@Элизабет Иденмарк, с прошедшим, детка.

Моль не задерживается ни на долю секунды: едва уловив движение, тело уже смещается в сторону — раньше, чем успевает оформиться мысль. Щупальце проносится совсем рядом, рассекая воздух в том месте, где он был ещё мгновение назад, и с глухим ударом врезается в пол так, что камень откликается треском и взметнувшейся пылью. Второе тянется выше, с хищной настойчивостью ищет горло, но Моль оказывается вне траектории — он мягко скользит в пространстве, словно в танце, захват смыкается в пустоте, запаздывая на долю секунды, и этого оказывается достаточно, чтобы уйти.

Кейн теряет заданный ритм, действуя слишком суетливо, и вкладывает чувство, которое ему претит. И именно в этом сбое, на краю восприятия, Моль фиксирует ещё одно изменение: где-то на грани инстинкта он улавливает, как сама ткань пространства вздрагивает и сгущается, вырисовывая два ещё не до конца оформленных силуэта. Био-големы. Плоть, собранная наспех и подчинённая чужой воле, приходит в движение и у неё на пути – пробудившийся от своих мыслей Хао, который принимает их удар на себя, перехватывает и врезается в «новорожденную» плоть прежде, чем она успевает обрести устойчивость. Возможно, на них ушла часть внимания Кейна, поэтому удары щупалец прошли мимо.

Моль не оборачивается, не тратит на големов своё внимание. Он сосредоточен на безумном лаборанте: на его дыхании, микродвижениях, на тех мгновениях, где решается исход.  И уже в следующем своём движении, он чувствует, как суставы пальцев с хрустом смещаются: кость уходит глубже, вытягивается, ломая привычный контур, а пальцы срастаются, утолщаются и стягиваются в единую, тяжёлую форму. Кожа натягивается и трескается по линиям напряжения, и сквозь неё проступают плотные, бледные пластины, собирающиеся в грубый рельеф. Лапа формируется быстро, практически без перехода, и удар срывается раньше, чем окружающие успевают осознать все изменения: новая форма с глухой тяжестью врезается в мутанта, полосуя когтями по лицу.

Мне надо в отпуск. Ловлю себя на мысли, что начинаю становиться ещё более раздражительным и упрямым, когда прилетают левые задачи, что я кому-то и что-то "должен" из того, что не входит в мой рабочий функционал. Проорался в офисе, хотя обычно остаюсь спокойным. А тут какой-то внутренний протест на фоне усталости и простуды.

Верните мне раннее лето.

@Кирион потому что есть разные категории близких и семьи: родители, родственники и человек, которого ты выбрал сам и родил ему детей. В данном контексте коллега говорит про мужа и детей.

Сегодня услышал от коллеги очень грустную вещь: "На работу я хожу, чтобы отдыхать от семьи".

Как же я люблю писать абстрактные и бредовые вещи.

Он понимает, что спит только потому, что слишком холодно. Леденящее чувство проступает изнутри тонким инеем под кожей: кости звенят, будто стеклянные, и при каждом шаге издают слабый, едва слышный стон, который отзывается в голове высокой, гудящей нотой.

Окружающее распадается на беспорядочные фрагменты и расползается полосами: узкий коридор, следом открытое поле и утопающая в нём лестница, что уходит вверх под наклоном. Текстуры смешиваются, и в них камень течёт раскалённым воском. Но, если коснуться, поверхность его оказывается твёрдой, как кость: он не проверяет намеренно, в какой-то момент ладонь сама касается её, и тело ожидает вязкости, провала и медленного погружения. Но встречает сопротивление. Твёрдое. Сухое. Хрупкое. Камень под пальцами отзывается тем же стеклянным звоном, что живёт внутри, и на секунду границы исчезают: невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.

Моль убирает руку и движется дальше — он знает, что если остановится, то стыки текстур совпадут и окружающее его догонит, уплотнится и сомкнётся на глотке твёрдой хваткой. Движение — это единственное, что не даёт миру собраться. И он идёт, но расстояние до лестницы остаётся тем же. Шаг переходит в бег, дыхание учащается. Впереди маячат очертания, которые не могут определиться с формой: сперва это ступени, затем тела, выложенные в ряд, после них рёбра в распахнутых грудных клетках и влага, неспешно стекающая по ступеням. Моль ускоряется. Мышцы покалывает, дыхание рвётся, а холод внутри дробится на осколки, каждый из которых режет изнутри, — и на мгновение кажется, что воздух проходит не через лёгкие, а через пустоты между стеклянными фрагментами. Он не оглядывается, потому что знает, что за спиной окажется не то, что было раньше — там всегда что-то другое, более правильное и завершённое. Но это знание не вызывает тревоги, оно как правило, впаянное в движение.

Вместо травы из земли тянется белый шёлк шерсти, ласкает обнажённую кожу и обвивает лодыжки: её волокна находят плоть, обтекают её и задерживаются чуть дольше, чем следовало бы. Удерживают от падения. С каждым новым шагом шерсть поднимается выше, теперь она скользит вдоль икр, касается коленей и задаёт направление. Ритм начинает дробиться, терять чёткость и на мгновение движение происходит дважды – сперва как намерение, затем как действие. И в этот зазор волокна входят глубже.

Мир смещается, и босые ступни ступают по мёртвому камню, иссечённому тонкими, аккуратными линиями — бледные волокна шерсти вписаны в текстуру царапинами. Где-то сбоку слышится движение тени, осторожно крадущейся рядом, и из темноты формируется фигура пятнистого хищника с острыми кисточками на ушах: сперва слабым сиянием проявляются очертания спины, потом плавный изгиб шеи, и только в самом конце глаза, слишком ясные и человеческие для животного. Рысь крадётся рядом, шаг в шаг, и ритмичный, мягкий звук когтей по камню не чувствуется угрозой. Скорее... сопровождением.

Моль ощущает чужое присутствие кожей, и продолжает двигаться, не отставая ни на шаг, но кот всё равно оказывается впереди — он сидит у края обрыва, которого ещё секунду назад не существовало. Глянцевая шерсть отражает слабый свет окружающего пространства, а тьма перетекает и собирается у её лап в бездну. Из приоткрытой пасти вместо звука стелется пар, который оседает и становится ступенями вниз.

Моль подходит ближе и всматривается в темноту, от которой веет тем же холодом, что давно поселился внутри. Мгновение растягивается и немеет в кончиках пальцах, пока тьма не показывается едва заметным движением: тонкая рябь, колебание воздуха, шорох хитина, затем линии смыкаются, светлые и бледные, будто кто-то чертил их пальцами по внутренней поверхности воздуха. И постепенно складываются в узнаваемый силуэт, под тяжёлыми лапами которого угасает жизнь, цветными пятнами раскиданная внизу.

Кот оказывается совсем рядом, и его тёплый бок касается обнажённого бедра, а морда толкается в раскрытую ладонь. Рука неосознанно тянется ниже и гладит зверя между ушей, на кончиках пальцев появляются алые следы, а в рёбрах растёт и распирает боль. И это ощущение уводит глубже, чем ступени и тьма — оно тянет внутрь себя, туда, где форма и пустота переплетаются, и где боль, как и холод, становятся частью единого ритма.

—

Моль просыпается в момент, когда понимает, что боль обретает плоть: она уже не просто внутренняя тяжесть и холодный сгусток между рёбрами, а формируется и приобретает контуры, бьётся внутри, растёт с каждым вздохом. Сперва едва ощутимо, как лёгкое натяжение мышц, потом сильнее, будто кости выдавливают пространство для неё, делая частью тела.

Рёбра методично расширяются, и холод внутри уплотняется, обвивается вокруг органов, становится каркасом, на котором держится плоть. Каждый вдох вталкивает её глубже, делает частью формы, а не просто ощущением. Он шевелит пальцами, и ощущение реальности усиливается: боль реагирует, подстраивается под движения, растёт вместе с ними, как если бы требовала внимания и признания. И в этом ощущении он, казалось бы, впервые за долгое время ясно осознает, что боль живёт в нём. А он в ней.

Кот всё ещё рядом.

— Как ты? Подлатать тебя? У меня есть пакет первой помощи и неплохой навык вышивания по коже.

Земля под обнажённым телом жёстко впивается в кожу, выжимает каждый изгиб, оставляя тонкий отпечаток, который тут же исчезает, стоит только приподняться и сесть. Моль не помнит, как скинул звериное. Воспоминания расплывчаты: ощущение шерсти, тяжести и движения — всё сливается в одно бесформенное пятно. И ещё хуже: что произошло после того, как монстр был повержен, остаётся пустотой. Нет ни взгляда, ни звука, ни запаха крови или шерсти — только резкий холод и эта плотная боль внутри рёбер, которая теперь держит в сознании. Под боком валяется рюкзак, затянутый пылью и скомканный, будто и он сам не уверен, как оказался здесь.

— С добрым утром... — хрипло произносит и тянется к рюкзаку, чтобы достать бутылку и сделать пару глотков. Вода смывает остатки сна. — Жить буду.

Лёгкое прикосновение пальцев к серьге, и артефакт активируется, разливаясь под кожей теплом и смягчая боль, которая все ещё остаточно сохраняется в теле слабостью. Окружающее проясняется, а дыхание становится легче, стирая холод изнутри и оставляя лишь лёгкое напряжение в мышцах.

— Где... нуунва? — Голос ломается, слова тают в пустынном жаре, не находя точку опоры в пространстве, которое ещё не проснулось полностью. Неприятные ощущения отступают и постепенно подчиняются ритму оживающей плоти, а не управляют им.  Взгляд медленно скользит по знакомым, но чуждым очертаниям руин, затем обращается к ногам, где рядом валяется прах Белого монстра — только в этот момент он понимает, что обнажён.

Моль вновь тянется к рюкзаку, вынимает одежду и неспешно одевается: свободная рубашка и штаны возвращают его к привычной человеческой форме после недавнего хаоса.

— Это всё, что осталось от Зверя? — Кивает себе под ноги.

Цитата: Малахия от 07-04-2026, 23:34:47Взгляд "Сама суровость".

Умилился.
— Весь в меня.

Ну, что, привет, мой волчонок.

Какой был твой самый запоминающийся опыт в играх?
Форумные проекты, которые оставили след в твоей памяти?
Кто твой любимый батя?
Легко ли тебе даются новые роли в проектах?
Изменился ли ты за последние...— считает на пальцах. — ... десять лет? В чём?
Самый стыдный эпизод в твоей ролевой жизни?

Хочется убивац.

Никто не рискнул жизнью разыграть меня в офисе.

Написал пост на 4к символов про то, как Моль просто лёг...

@Кайрос, >:E

Внезапный выстрел обрывает движение раньше, чем оно успевает замкнуться в бросок, и хищник застывает на грани между слепым инстинктом и осознанием угрозы — на полпути к цели, словно пешка, которую сняли с доски прежде, чем она сделала ход.

Короткий, неестественно плотный хлопок рвёт воздух прямо перед мордой, и зверь невольно пятится назад под треск ломающейся реальности. С земли вскидывается облако пыли, царапая нежную слизистую, забивается в ноздри и скрипит на зубах жёсткой крошкой — пасть мгновенно заполняется резким, металлическим привкусом, дыхание сбивается, и в груди оседает едкая гарь.

Тело, собранное для прыжка, не сбрасывает напряжение — импульс застревает внутри, распирая мышцы глухим давлением и ломая выверенную линию броска. Когти вдавливаются в почву, рвут её, не встречая отклика; челюсти сжимаются, и вместо упругой плоти под ними лишь песок, сухо скользящий по зубам. Всё, что должно было замкнуться в одном коротком рывке, обрывается и застывает в теле, как неоконченный вдох.

И тогда приходит боль. Сперва — как слабый, почти неразличимый за остаточным напряжением отголосок, затем она обвивает его плотным кольцом объятий и медленно, но неотвратимо проникает в мышцы. Дыхание становится неровным, срывается, словно натыкаясь на невидимое препятствие внутри, и по телу проходит новая волна тянущей тяжести. Голова дракона опускается ниже, уступая внутреннему давлению. Длинная шея подрагивает, будто тело всё ещё пытается удержать контроль и прежнюю линию движения, но не может ей следовать. Песок, забившийся в ноздри, режет глубже; каждый вдох даётся с усилием, и вместе с воздухом грудь пронизывает тупая боль с привкусом крови и гари.

Напряжение больше не держится в одной точке. Оно распадается, стекает вниз по плечам и оседает в лапах тяжёлой, неуправляемой массой. Когти всё ещё впиваются в землю, но уже без прежней точности, словно тело забывает, как правильно держать и распределять вес.

Прищуренный взгляд дракона всё ещё держит цель сквозь поднявшуюся пыль. Контур перед ним не распадается, но и не собирается в добычу: нет резких движений и того внутреннего сигнала, который импульсивно ведёт вперёд. Человек остаётся на месте. Нет паники. Нет того резкого, живого движения, за которое можно зацепиться.

Импульс снова поднимается и тут же гаснет, наталкиваясь на невидимую стену. Под лапами — останки Белого Зверя, лишённые формы. Память о сопротивлении ещё живёт в мышцах, но сама плоть исчезла, оставив после себя только труху, которая ломается без усилия. Незавершённость давит изнутри, глухо и настойчиво, как голод, которому не дали выхода.

Взгляд задерживается дольше, чем нужно, на мгновение в нём проскальзывает тень чего-то разумного. Запах человека кажется привычным. Голос, который уже звучал рядом, не как сигнал к преследованию — он часть узнаваемой среды. Линия силуэта также знакома и не укладывается в образ добычи.

Воздух рывком выходит из груди, и вместе с ним боль бьёт сильнее и выдёргивает хищника из суженного восприятия, заставляя тело сбиться с ритма. Напряжение больше не удерживается в одной точке, оно распадается, уходит в дрожь, в тяжесть, в неровное, рваное дыхание.

Всё также есть посторонний звук. Есть движение. Но есть что-то ещё... И это узнавание приходит не сразу — сквозь боль, ломаясь о каждый вдох, но уже не даёт замкнуть прежний цикл. Во взгляде проступает неуверенность, краткая и болезненная, как сбой, и окружающее больше не укладывается в простую схему. Вместо броска — затянувшаяся пауза, в которой одно за другим возвращаются утраченные связи: собственный вес, раненная плоть и чужое присутствие рядом.

Челюсти размыкаются чуть шире, и из пасти вырывается тяжёлый, хриплый выдох, смешанный с капающей слюной. Воздух проходит глубже, задевает раненые места, и боль вспыхивает ярче, уже не фоном, а границей, которая очерчивает тело изнутри и возвращает к реальности. Лапы едва заметно сдвигаются, переставляя вес. Не шаг — попытка удержаться на ногах.

Пауза затягивается ещё на вдох.

Хвост медленно и обессиленно ложится на землю, вслед за ним опускается и дракон, тяжело, с внутренним сопротивлением, будто тело ещё не до конца приняло это решение. Лапы с короткой дрожью подгибаются, и грудь склоняется ниже, почти касаясь земли. Напряжение, державшее его на ногах, уходит рывками, оставляя после себя слабость и глухую, расползающуюся боль. Голова наклоняется, почти утыкаясь в землю. Песок липнет к морде, смешиваясь с кровью и гарью.

Моль замирает в неподвижности, позволяя распирающей тяжести окончательно уложить его на живот.

Титулование покажет, подобрел я за год или нет.

Как ожить?..

+

Смешные айтишники в офисе, конечно. Сказал им, что мне нужен впн на рабочий комп установить, так как он запаролен и сам я это не смогу сделать. Объяснил, что впн нужен, чтобы заработала телега. И, что бы вы думали? Они присылают мне файл энидеска в ТЕЛЕГУ.

Когда-нибудь и я дойду... Когда-нибудь.

Удивительное упорство — настойчиво доносить своё мнение человеку, который его гарантированно не услышит. Особенно стараются те, кто в чёрном списке.

Хороший пост в крыслях вышел.

@Энфир, книга лучше (с)

К слову о ГП. Увидел в новом трейлере Малфоя и долго думал, где я его видел. Оказалось, что в Повелителе мух, там похожая роль у ребёнка.

Синяя комната.

Он слушал девушку молча. Под маской Медведя дыхание шло ровно и глубоко, как у зверя, который привык к раскалённому воздуху, в котором каждый вдох царапает лёгкие, но ритм всё равно остаётся неизменным. И, когда она закончила, он не спешил отвечать и вступать в дискуссию — эта беседа не требовала столкновений, в ней не было необходимости ломать чужую позицию, чтобы сохранить свою.

Человек в маске оставался внешне неподвижен, но внутри него происходило неспешное движение, анализ похожий на анатомическую сортировку. Утопия. Соблазн. Реальность. Ложь.  Он не испытывал презрения и превосходства над теми, кто выбирал сказку реальности, и усталость для него была вполне понятной величиной, как и боль – измеримой, а потери – предсказуемыми. Человек стремится избежать страданий так же естественно, как тело стремится к теплу.

Последний вопрос заставил его задуматься, и вслед за привычным и аккуратным расчленением слов возникла странная, практически осязаемая слабость, как если бы воспоминания, педантично расставленные в голове по полкам, вдруг смешались в одну кучу. Он не искал ответа для финального свидания с девушкой. Он искал его для себя, перебирая каждую деталь, каждый сделанный в жизни выбор и исключая очевидное.

Кровь, разрушение, инстинктивные вспышки злости — всё это оставалось для него допустимым исходом, не попадавшим в категорию «плохо». Тело — это мясо и импульс, и если импульс направлялся против него, то он гасил его. В этом не было смысла искать мораль, это было лишь обычной физикой. Также он не считал плохим разрушение, ведь даже камень трескается, когда напряжение превышает допустимый предел, а он был лишь частью этого напряжения.

Поистине плохим он считал другое. То, что не поддаётся расчёту и нельзя измерить силой. Он вспоминал руки, которые с каждым годом становились тоньше, взгляд, который всё так же искал его присутствия, и лёгкий, почти незаметный наклон головы, с которым к нему обращались за вниманием, теплом и обещанием. Он позволял этому существовать. И это было плохо.

— Самое плохое, что я делал... — пауза затянулась, а воздух под маской, казалось, стал чуть тяжелее. — Я оставался с тем, кто стремительно стареет, зная, что не смогу идти с этим человеком до конца. Зная, что моё присутствие в жизни этого человека продлевает надежду, которую я не смогу оправдать... Я ничего не обещал. Никогда. Но, тем не менее, позволял надеяться. Это был выбор удобства. Не ложью, но допущением, которое продлевало ожидание.

Он замолчал на мгновение, уголки губ приподнялись в улыбке, что оставалась невидимой в тени маски.

— Позволить кому-то вложить в тебя своё будущее, зная, что не можешь ответить тем же — это худшее, что допустил. — Пауза. — Хотя однажды я сжёг сарай, когда готовил ужин. Соседский сарай.

Сейчас бы строить династию в игрухе, а не это всё. Выходные слишком короткие.

Синяя комната.

Ненавязчивое прикосновение к протезу не ускользнуло от внимания, и он уловил этот жест практически инстинктивно. Тонкие пальцы девушки коснулись тёмной поверхности легко, словно повинуясь давно укоренившейся привычке, и в этом движении не читалось стремление вызвать сочувствие или подчеркнуть драму, скорее неосознанное обозначение следа, оставленного столкновением с миром, который оказался сильнее живой плоти. За объяснением своей позиции ощущался прожитый опыт, укоренившийся в теле металлом: она говорила о риске с той спокойной уверенностью, которая рождается после утраты, а в её стремлении вспыхнуть и гореть чувствовалось осознание высокой цены и внутреннее согласие эту цену заплатить.

Где-то глубоко внутри, под маской зверя, в той её части, что редко допускала сочувствие, возникло тихое восхищение - признание чужой силы, не нуждающейся в подтверждении.

После второго вопроса в голове промелькнула хулиганская мысль о том, что претендентам вновь предлагают выбор из двух стульев, и было в этом нечто ироничное: какой вариант ни выбери — неловкость гарантирована. Дилемма сводилась к выбору собственной уязвимости: иллюзия безопасности или честная боль... Но, возможно, речь шла вовсе не о симуляции и реальности, а о лжи и правде?

— В иллюзиях окружающее лишается веса. Радость, если она постоянна, становится пустой, потому что её не прочувствовать без контраста боли. Гарантированное счастье похоже на сон с потаенным страхом проснуться: чем идеальнее картина, тем безжалостнее пробуждение. Ведь к хорошему привыкаешь быстро, а вот отвыкаешь всегда мучительно. — Голос под маской остаётся спокойным, сохраняя тень лёгкой и доброжелательной улыбки. — В реальном же мире есть трудности, ошибки и моменты, когда приходится сталкиваться с последствиями. Но именно через них проявляется полнота жизни. Я выберу этот вариант. Реальность со всеми её трещинами, надломами и вкусом настоящих переживаний.

Замолкает, сохраняя сдержанную паузу, прежде чем продолжить.

— Этот выбор не только о комфорте и боли. Он о лжи и правде. Жить в безупречной симуляции, значит добровольно принять красивую ложь. Эскапизм в худшем его проявлении: бегство от действительности, которое оставляет внутри холод и пустоту. — Слегка подаётся вперёд. — Реальность может ранить и разочаровывать, но она честна. Она не обязана соответствовать ожиданиям, ведь в ней нет сценария, подстроенного под них. Каждый шаг имеет вес. Каждое падение оставляет след. А любая победа настоящая, потому что её невозможно смоделировать.

@Агнет С днем рождения, детка.