Аркхейм

Когда-нибудь...

Убью без регистрации и смс.

Пиздишь, у тебя кристаллов-то кот наплакал.

Расскажите о своем самом незабываемом опыте в ролевых.

+

+

+

Дорога из многоэтажки до нужной улицы занимает некоторое время, город постепенно меняется по мере того, как они удаляются от спальных кварталов: становится больше света, гостеприимно распахнутых заведений, людей и машин, а вместе с ними — голосов, музыки и всевозможных звуков, наслаивающихся друг на друга и сливающихся в одну непрерывную какофонию. Моль идёт рядом с Вакулой, неспешно привыкая к новому ритму прогулки, и испытывает смешанные чувства: отсутствие пристального внимания и чужих взглядов приносит неожиданное облегчение, оживлённая улица позволяет легко затеряться среди множества незнакомых лиц и раствориться в общем движении, при этом внутри всё ещё ворочается странная настороженность, как перед бурей.

Хейинь практически ежедневно давал ему почувствовать себя чужим, и для этого не требовалось делать ничего особенного, достаточно было просто выйти на улицу. Бледная, не поддающаяся загару кожа, светлые волосы и необычные для аборигенов черты лица, не говоря уже о его происхождении, — причин для чужого внимания хватало с лихвой. И даже в толпе Моль редко удавалось чувствовать себя её частью, слишком много в его внешности и движениях было такого, что вынуждало задержать внимание: кто-то смотрел из любопытства, кто-то с настороженностью и суеверным страхом, были те, кто косился с неприязнью или откровенно сторонился, иногда хватало лишь беглого взгляда, чтобы решить, будто перед ними очередное бедствие, от которого лучше держаться подальше.

Здесь же город принимал его иначе, спокойно и безучастно, словно в нём не было ничего необычного, что могло бы привлечь внимание, и поначалу это кажется нелепой случайностью: взгляд прохожего скользит по фигуре и тут же уходит дальше, кто-то спешит мимо по своим делам, даже не замедлив шага, а кто-то и вовсе не замечает их присутствия. Моль несколько раз ловит себя на том, что ожидает реакции, которой не следует. Люди просто проходят рядом, занятые собственной жизнью и мыслями. Он не был для них загадкой, не был чужаком, которого стоило бы рассмотреть или запомнить, — он был одним из многих. И это ощущается непривычно, настолько подозрительно, что в голову невольно закрадывается мысль о том, что выданная снайпером одежда зачарована. Возможно ли, что надпись на футболке всё же имеет какое-то магическое значение? Вроде заклинания. Он коротко ведёт ладонью по груди, сверяясь со своим внутренним чутьём, — ничего, ни знакомого отклика магии, ни малейшего ощущения чужого вмешательства. Несколько раз проверяет собственное отражение в витринах, словно в попытке понять, что именно изменилось. Одежда? Манера двигаться? Или дело в самом городе и людях?

Тем временем его спутник продолжает уверенно идти вперёд, и дракон в лёгком замешательстве следует за ним, позволяя городу существовать вокруг себя без привычной необходимости следить за окружающими его людьми. Взгляд изредка задерживается на очередной вывеске или витрине, некоторые названия кажутся ему странными, другие — совершенно бессмысленными. Но одно вынуждает замедлить шаг.

«Копчёный Змей».

Само здание выглядит как акт вандализма, совершённый над архитектурой логова крупного пресмыкающегося: тёмный фасад выполнен из искусственного камня, чьи неровные пластины и наросты громоздятся друг на друга, между ними кое-где пробивается едкая пластиковая зелень, а в глубине швов мерцают тонкие полосы холодного неона. Где-то они едва тлеют алым светом, где-то вспыхивают резкими багровыми импульсами, создавая живое ощущение чего-то большого и дышащего под каменной оболочкой. Тяжёлая дверь скрывается за плотными бархатными шторами, а над входом извивается длинная металлическая фигура змеи с агрессивно распахнутой пастью. В некоторых местах каменные выступы прорезаны узкими вертикальными окнами, сквозь которые вырисовываются фигуры посетителей за круглыми столиками и видна часть сцены, залитая тусклым светом, — на ней мелькают женственные очертания в блестящих, но скупых на ткань костюмах, длинные ноги и высокие каблуки, а редкие всполохи красного света выхватывают из полумрака плавные движения танцовщиц. Изнутри доносится музыка с выраженным ритмом, время от времени прерываемая взрывами смеха и низкими мужскими голосами.

Моль ненадолго останавливается, позволяя снайперу нырнуть в соседнее здание, а сам остаётся на месте, вглядываясь в окно, за стёклами которого разворачивается какое-то представление. Возможно, исполнители показывали какую-то театральную постановку, ловко имитируя ритмичные и убаюкивающие движения рептилий, а зрители оказывались в «заложниках», выступая в роли жертв. Судя по всему, довольно своеобразный жанр, и Моль не видел причин сомневаться в существовании подобных форм искусства, в конце концов, люди действительно обладают странным чувством юмора...

Он ещё несколько секунд наблюдает за происходящим, а затем направляется вслед за Вакулой.

---

— Забавно, да? На твоей планете культура основателей обрела какую-то свою форму, развилась. А здесь... Остались только тематические харчевни и декоративные картинки.

Моль некоторое время молчит, поглощённый трапезой, палочки привычно лежат между пальцами и без спешки подхватывают из миски разваренную лапшу. Вкус непривычный, с щедрой порцией специй, смешанных в таких сочетаниях, которые на Хейинь наверняка сочли бы странными и даже неуместными. Тем не менее сама еда оставляет после себя странное ощущение узнавания, будто готовили по памяти из знакомых ингредиентов, но успели позабыть большую часть исходного рецепта. Лапша подавалась каждому отдельно, уже разложенная по тарелкам, тогда как на Хейинь миска скорее оказалась бы в центре стола среди нескольких других блюд с закусками, откуда каждый брал понемногу себе.

— Когда первые колонисты прибыли на Хейинь, у них ещё не было полноценной инфраструктуры, поэтому такая роскошь как вилки или ложки, была очень дорогой и сложной в производстве. Палочки же можно было выточить практически из любого материала, поэтому они быстро стали повседневной утварью... со временем первоначальная причина исчезла, но привычка осталась. — Задумчиво отозвался, покрутив в руках приборы. — То же самое, и в остальном... Здесь блюда разделяют на порции ещё на кухне, вместо того чтобы поставить общее и позволить каждому взять столько, сколько нужно. Первыми едят старшие. — Улыбнулся. — На Хейинь никогда не было еды столько, чтобы каждый мог спокойно получить свою личную порцию и больше не думать о том, что ещё стоит на столе. Почти всё приходится добывать собственными руками. Выращивать, выменивать, охотиться, иногда отнимать. За каждым блюдом стоит слишком много чужого труда, чтобы считать его только своим... Даже теперь, когда с этим стало немного проще, некоторые всё равно чтут традиции.

— Скажи. Ты вообще хоть совершеннолетний?

Вопрос застаёт Моль врасплох, и палочки на мгновение замирают над тарелкой. Взгляд медленно поднимается на Вакулу и задерживается на его лице, словно дракон пытается определить, какая именно часть беседы привела их к этой теме. Ещё недавно они обсуждали традиции и общую, непривычную для этого города атмосферу, теперь же разговор неожиданно свернул туда, где возраст почему-то оказался важнее всего остального.

— Я старше тебя на добрые полвека. — Ответ звучит спокойно и уверенно, затем следует короткая пауза. — Хотя я не совсем улавливаю, что именно ты хочешь выяснить. Если вопрос касается того, способен ли я самостоятельно принимать решения, то да. Я даже способен принимать решения за других. Иногда они, правда, этому сопротивляются... — Палочки наконец откладываются на край пустой тарелки. — Я вполне дееспособный, взрослый человек.

Мазнув по снайперу спокойным взглядом, он выдерживает паузу, затем всё же интересуется:

— Если ты хотел узнать что-то ещё, то можешь спрашивать. Мне даже любопытно, что именно привело тебя к этой мысли. — Уголки губ дрогнули в полуулыбке. — Если дело в моём внешнем виде, то это особенности человеческой формы, и я точно не знаю, как это работает. — Пожал плечами.

Отдайте электричество. Я, между прочим, пост писал.

+

Горячая вода быстро смывает городскую пыль, и воздух постепенно становится тяжёлым и густым, пар заполняет тесную ванную комнату, приглушая привычное разнообразие запахов. На несколько мгновений окружающий мир словно лишается части прежней глубины, оставляя различимыми лишь тепло и шум льющейся воды. Моль некоторое время просто стоит под струями, упираясь ладонью в кафельную стену, и позволяет внутреннему напряжению медленно покинуть тело. Мысли текут удивительно лениво, цепляясь одна за другую без прежней настойчивости, как будто вместе с грязью вода уносит остатки тревоги, державшей его в постоянной готовности последние несколько суток. Привычка ждать нападения остаётся, хотя необходимость постоянно быть настороже неспешно растворяется в тёплом оцепенении и осознании простой вещи: хозяин дома до сих пор жив.

Странно.

В памяти раз за разом всплывает образ залитой слабым светом кухни, гостеприимно предложенного напитка, спокойный голос Вакулы и тот самый нож, оставшийся лежать на столе неподалёку от человека, который даже не пытался до него дотянуться. В первые секунды после вторжения Моль почти ждал, что хозяин дома схватится за оружие. Подобная реакция, продиктованная страхом, казалась настолько естественной, что он успел принять её как уже состоявшуюся. Стоило только снайперу потянуться к ножу, и всё дальнейшее перестало бы требовать осмысления: инстинкты нашли бы нужную последовательность, а тело – привычный ритм. Человеку свойственно защищать собственное жилище, дракону – отвечать на угрозу быстрее, чем она успеет обрести форму.

Всё оказалось значительно сложнее. Вакула продолжал говорить с невозмутимым спокойствием, будто вторжение вооружённого незнакомца относилось к числу досадных бытовых неудобств, способных испортить вечер, но никак не изменить его ход. Каждый следующий неторопливый жест разрушал тот сценарий, который Моль успел выстроить задолго до этой встречи, и вместе с ним исчезала уверенность, что начатое всё ещё следует довести до конца. И подобная беспечность плохо вязалась с образом человека, годами существовавшего среди (не)людей, привыкших действовать первыми.

Несколько раз дракон возвращается к этой мысли, каждый раз обнаруживая в ней новые несоответствия. Вакула вполне мог рассчитывать на собственные силы. Не исключено, что решение отказаться от драки появилось значительно раньше, ещё до того, как Моль переступил порог. Понять, когда именно всё изменилось, так и не удаётся.

Мысли возвращаются к этому снова и снова. Если бы нож всё же оказался в чужих руках, что бы он испытывал? Сожаление? Восторг? Или воспоминание об этой встрече превратилось бы в ещё одно среди множества других, постепенно утративших свою значимость? Ответ приходит слишком медленно, чтобы за него можно было ухватиться и принять.

Дверь ванной открывается почти бесшумно. Всё ещё влажные волосы быстро собираются слипшимися прядями возле шеи, а прохладный воздух касается ещё не успевшей остыть обнажённой кожи, заставляя на мгновение замедлить шаг. Мокрые следы на полу, и взгляд почти сразу же цепляется за одиноко стоящую возле двери фигуру, встречая её вспыхнувшей на губах лёгкой улыбкой.

— Помылся. — Отрапортовал и направился в сторону дивана, по наводке снайпера отметив сложенную на ней одежду. Некоторое время он просто рассматривает её, словно пытается представить человека, который способен без долгих раздумий доверить свои вещи тому, кто несколько минут назад пришёл в дом с намерением оборвать его жизнь.

— У меня есть кое-какие дела в городе. Если ты... серьезно насчет своего желания осмотреться, можешь упасть на хвост. Но сначала — Джин Пан.

— Упасть на хвост? — Пауза. — В этой форме его нет... это обязательная часть прогулки? — Взгляд машинально скользит куда-то за спину. — Кто такой Джин Пан? Твой приятель?

Свободные джинсы. Рубашка, яркая футболка с незнакомой надписью. Рядом — пара вьетнамок. Похоже, Вакула не особо долго размышлял над выбором и взял первое, что показалось подходящим, словно подобное давно вошло в привычку. И эта мысль кажется настолько же неправдоподобной, насколько и сам сегодняшний вечер.

Не найдя для себя убедительного объяснения, Моль всё же откладывает размышления в сторону. Пальцы цепляются за край джинсов и натягивают их на обнажённое тело: влажная после душа кожа на мгновение сопротивляется грубой ткани, вынуждая двигаться чуть медленнее, чем хотелось бы. Следом приходит очередь рубашки — несколько неторопливых движений, пуговицы одна за другой занимают своё место, скрывая под светлой тканью многочисленные старые шрамы. Последней остаётся футболка. Дракон без особой спешки натягивает её через голову и с трудом расправляет её на плечах.

— ...Buttfingerer... — Неожиданно прорезается смешной хейиньский акцент, отчётливо выделяя каждый звук с почти педантичной тщательностью, а тяжёлая и раскатистая «р-р-р» задерживается на языке чуть дольше, чем следовало бы. Белые пальцы разглаживают ткань на груди, и несколько секунд проходят в озадаченном молчании, после чего дракон вопросительно поднимает взгляд на фигуру, занятую дверным замком:

— Что это? Название любимой группы? — Вопрос звучит совершенно серьёзно, так, когда любопытство постепенно берёт верх над настороженностью, уступая место тому редкому состоянию, когда отсутствие ответа начинает занимать значительно сильнее, чем сам ответ. Взгляд невольно задерживается на сигарете. Ещё одна распространённая человеческая привычка, смысл которой всегда ускользал от понимания: горький дым, въедающийся в одежду и волосы, неизменно сопровождался философскими разговорами или долгим, почти медитативным молчанием. Люди продолжали возвращаться к ней снова и снова, словно в этом простом ритуале скрывалось нечто большее, чем простая тяга к никотину. На короткое мгновение внутри вспыхивает редкое, почти неуместное желание выяснить это самому.

— Где-то в соседнем районе я видел вывеску, кажется, бара, с названием «Копчёный Змей». — Задумчиво протянул. — Люди действительно считают это остроумным?.. Заглянем?

Цитата: Энфир от 03-07-2026, 14:18:00Уныние  я хз... @Моль

Внезапно.

Есть что-то, что бы ты очень хотела сыграть, но никак и никогда (ни за какого персонажа) не удавалось?

+

@Хрома кушай на здоровье.

@Хрома Верно. Тоже не понимаю. Зачем читать что-то старое? Зачем смотреть старые кино и мультфильмы? Зачем эти проигрыватели для пластинок? Кто вообще ретро придумал и Зачем?

Поиграл я этих ваших новых героев. Целых минут 10 потратил. Не понравилось.  Лучше третьей, действительно, уже не будет.

— ...Не физически, нет.

Взгляд Моль задерживается на лице Вакулы чуть дольше, чем раньше, словно в попытке вспомнить что-то важное, но память отзывается неохотно и с каждой секундой кажется всё менее надёжной, оставляя лёгкое ощущение несоответствия. Полузабытые черты накладываются на реальность, как старые карты на давно изменившийся ландшафт, и всё хуже складываются в знакомую картину: морщинки возле глаз при улыбке, появившейся слишком быстро и исчезнувшей ещё быстрее, неестественное спокойствие, которое каждый раз выглядит немного иначе, будто кто-то постоянно переставляет мебель в давно заброшенном доме. Впрочем, снайпер всегда умел вызывать подобные чувства и обладал редким талантом оставаться честным ровно настолько, чтобы любая странность в его поведении неизменно находила правдоподобное объяснение. Моль так и не решил, восхищает его это качество или вызывает саднящее раздражение.

Годы успели превратить воспоминания в удобные образы, сгладить острые углы и стереть большую часть деталей, и теперь приходилось заново разбираться с живым человеком, а не с его отражением в памяти — осторожно, на ощупь, словно каждым новым шагом выверяя прочность старого льда.

— Понятно, — негромко тянет в ответ. На самом деле ему ничего не понятно. Люди вообще удивительно часто называют «болью» вещи, не имеющие никакого отношения к ранам. Страх. Вину. Одиночество. Потерю. Иногда даже собственные мысли, и Вакула привычно прячет их за полуулыбками и двусмысленными интонациями, а Моль, в свою очередь, отвечает тем же, разбирая каждую фразу на части.

— Я приложил немало усилий, чтобы скрыться. Уверен, тебе пришлось серьёзно постараться, чтобы найти меня. Ты не мог оказаться здесь просто по мимолётной прихоти...

Повисшая между ними тишина остаётся ровной, но чуть затянувшейся, и в ней особенно чётко слышится шорох движений: Моль касается губами жестяного края, неосознанно следуя примеру своего собеседника, и делает глоток, позволяя паузе остаться нетронутой. Как и дерзко обнажившемуся горлу снайпера, которое дракон препарирует задумчивым взглядом.

Следующими словами Вакула провоцирует, кривляется и играет — старый фокус, который заставляет гадать, где кончается беспечность и начинается расчёт. И в ответ на раздражитель инстинкты дракона ведут к простому и логичному решению: если источник неопределённости нельзя понять, его можно устранить, коротко и без лишних слов. Но вместо рывка вперёд рука всё ещё сжимает банку, а внутри вспыхивает что-то новое, неудобное, похожее на любопытство. А что, если ..?

Память услужливо вырисовывает в голове их последнюю встречу: вспышку раздражения, приятную тяжесть артефакта в руке и резкое движение, чтобы вынудить его остановиться. Тогда всё казалось разумным, допустимым и простым. Но что, если он действительно неосознанно отмерял силу броска? Не убить. Всего лишь покалечить, ровно настолько, чтобы выживать оказалось неприятнее, чем умереть. В конце концов, погоня занимала его слишком долго, и годы постепенно стирали ту шаткую грань между финальной целью и самим процессом. И если однажды ему действительно захотелось продлить охоту ещё ненадолго и превратить её в очередной этап игры, то заметил бы он это вообще?

— С тобой... весело. — Коротко отвечает спустя затянувшееся молчание, позволяя Вакуле самому решать, говорит ли дракон об увлекательном времяпрепровождении или о человеке, рядом с которым любая уверенность рано или поздно начинает казаться преждевременной. Затем неспешно подносит руку к лицу и тянет носом возле рукава: запах пыли, истрёпанный годами ткани, металла, въевшийся в волокна след дороги и десятки мелочей, которые сознание давно перестало разбирать по отдельности. На мгновение это оказывается проще, чем продолжать смотреть на стремительно сменяющиеся маски собеседника.

— Так сильно пахнет?.. — Слегка хмурится, словно вопрос адресован не столько собеседнику, сколько самому себе, и вновь принюхивается. — Придётся принять душ перед прогулкой... У тебя есть подходящая одежда? — Вопрос звучит настолько буднично, что на мгновение становится сложно вспомнить, что ещё совсем недавно Моль всерьёз размышлял о том, не стоит ли закончить эту встречу смертью снайпера. Теперь же он говорит с той странной непринуждённостью, будто между ними лежат годы супружеской жизни, полной взаимных упрёков и недосказанностей, в которой изрядно постаревшая жёнушка беспричинно отчитала мужа за неподобающий вид. И будто самым насущным вопросом действительно являются состояние гардероба Вакулы и вонь, исходящая от старого тряпья.

Не дожидаясь ответа, Моль поднимается на ноги. Решение оказывается настолько же внезапным, насколько и окончательным, как это часто бывает с вещами, которые он успевает обдумать задолго до того, как окружающие замечают сам момент выбора. Подцепив пальцами край рубашки, он одним движением стягивает её через голову и кидает на пол, тут же принимаясь за штаны.

— А... ты... — Останавливается и кидает взгляд через плечо. —... пока реши, куда отправиться на экскурсию. — Когда указания даны, Моль удовлетворённо кивает собственным мыслям и продолжает путь в сторону ванной, словно только что ответственно распределил обязанности перед давно запланированной поездкой, а не встретил человека, которого много лет безуспешно пытался найти.

Ауф.

Ты когда-нибудь думал о том, чтобы создать собственный луна-парк с блекджеком и шлюхами квест? Или организацию?

Подсел на эспрессо-тоник.

Сейчас, когда до финала их истории оставалось всего несколько шагов, Моль поймал себя на том, что больше не злится. За годы поисков и бесконечной погони ненависть успела сформироваться в направление, подпитываемое расстоянием между охотником и добычей, и служила ему компасом, стрелка которого уверенно вела вперёд лишь до тех пор, пока цель оставалась недосягаемой.

В этой новой, неподвижной для него реальности босой человек на кухне больше не выглядел финальной точкой грандиозного пути, он казался случайным прохожим, застигнутым врасплох ночной прохладой. Моль смотрел на него и чувствовал, как вместе с расстоянием между ними стирается и все то огромное значение, которое он годами вкладывал в эту встречу: миф о враге и глупой мести растаял, оставив после себя лишь душную тесноту чужого дома. И в этой почти оскорбительной обыденности было что-то окончательное, против чего невозможно бороться. Да и незачем. Странно, но именно в этот момент Моль особенно остро ощутил, насколько беззащитен стоящий перед ним человек: тонкая кожа на шее, рассечённая бледными рубцами от импланта, сутулые плечи и шаркающие по полу босые ноги. Всего пара шагов навстречу в одном быстром движении — и многолетний узел наконец затянулся бы намертво на обнажённом горле Вакулы.

— Пиво? Вино? Коньяк? —Вакула бросает косые взгляды, пока Моль прячет сжатые кулаки в карманах. Вопросы звучат откуда-то издалека, когда рассеянный взгляд дракона медленно вылизывает плавную линию шеи и скользит по напряжённой фигуре снайпера, мысленно препарируя хрупкую архитектуру человеческого тела и фиксируя те многочисленные точки, в которых жизнь особенно тесно соприкасается со смертью.

— ...

Сознание вновь и вновь возвращается к этой простой механике, и мысли движутся в привычном хищном русле, словно дикий зверь, который продолжает кружить вокруг добычи даже после того, как исчез голод. Он отстранённо перебирает в голове варианты: короткий удар под основание черепа, ломающий шейные позвонки с сухим, едва слышным треском, или сильное давление пальцев на сонную артерию, погружающее Вакулу в глубокий и необратимый сон. И пока снайпер неспешно перебирает бутылки, Моль продолжает баюкать эту холодную анатомическую неизбежность в своих карманах, упиваясь тем, насколько предсказуемым может стать их конец.

Глухой стук жестяного донышка о столешницу возвращает его к реальности, и в этом простом жесте кроется какая-то странная сила, вынуждающая многолетний механизм охоты дать осечку. Моль медленно опускает взгляд и тянется рукой к банке: на секунду колеблется, а затем интуитивно повторяет чужие движения и поддевает пальцами кольцо. Металл поддаётся без сопротивления, и короткий щелчок сопровождается лёгким шипением напитка.

— Ну? Ещё раз. Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашёл и зачем?

Первый экспериментальный глоток приносит с собой странное разочарование — на Хейинь обычно варят терпкую брагу, которая бьёт в голову с первого же вдоха и пахнет скисшими травами так сильно, что их присутствие в комнате невозможно игнорировать. Этот же напиток на вкус оказался глубоко противоестественным: газированной холодной водой со стыдным привкусом лежалого сена и химической горечью в коне языка. Склонив голову на бок, Моль с серьёзным выражением на лице делает ещё глоток, искренне пробуя понять, зачем в цивилизованных мирах люди тратят деньга на то, чтобы пить охлаждённую дрянь, в которой алкоголя едва ли больше, чем в утренней росе на хейиньских болотах.

— Соскучился. — Уголки губ вздрагивают в улыбке, а взгляд касается собеседника. — Решил, что перед своей смертью, ты мог бы быть отличным гидом по этому городу. — Делает ещё глоток, не спуская глаз со снайпера и тщательно отслеживая малейшие изменения на его лице, затем медленно вскидывает свободную руку и мягко указывает на собственный глаз, дважды постукивая подушечками по нижнему веку:

 — Новая "игрушка"?.. Болит? — В тихой улыбке нет ни грамма сочувствия, напротив, вкрадчивый тон сочится плохо скрываемым удовлетворением.

@Йохан Легко. Врач выписал направление в клинику, которая оказалась платной.

Насколько же платные врачи работают лучше омс-ников. Удивительно просто.

@Тиарра Эверли, с днем рождения.

Посоветуйте какую-нибудь приключенческую прозу (не фентези, можно фантастику), которую было бы увлекательно читать.

+

+

+

Снаружи город продолжал жить своей равнодушной, неоновой жизнью: вспыхивали рекламные огни вывесок, по влажному асфальту скользили редкие тени прохожих и где-то внизу эхом перекатывался далёкий гул машин — всё это словно существовало в ином измерении, не имеющем отношения к «человеку», который сидел на продавленном диване и неподвижно смотрел в темноту.

Каждое утро Моль просыпался с ощущением, будто жизнь приоткрывает перед ним дверь ровно настолько, чтобы из щели тянуло холодным воздухом новых возможностей, но что-то сдерживало его в том, чтобы потянуться к ручке и переступить порог. Ещё в юности он ловил себя на попытках всматриваться в этот просвет, угадывать очертания чего-то большего и искать в шуме внешнего мира скрытый замысел, но за десятки лет это беспокойство постепенно истёрлось и осыпалось пылью глубокой усталости. Со временем он научился жить, не прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Дни складывались в бесконечно повторяющийся узор, и время медленно собиралось вокруг него слоями одинаковых привычек, тихих маршрутов и одних и тех же заученных действий, в которых было удивительно легко раствориться. Иногда ему казалось, что именно так выглядит безопасная свобода: не тянуться вперёд, не ждать перемен и не позволять себе задумываться о том, насколько тесным успел стать этот маленький, неподвижный мир.

Моль сидел в тишине домашнего быта и вдруг с удивлением осознал, что не помнит лица Вакулы — в памяти всплывали лишь общие очертания: рост, фигура, цвет волос и ощущение его присутствия рядом. И это открытие почему-то неприятно царапнуло. За всю свою долгую жизнь он привык к тому, что память фиксирует некоторые моменты слишком избирательно: запах крови держался в голове дольше случайных имён или данных когда-то обещаний, а некоторые эпизоды прошлого оставались пугающе ясными даже спустя годы. Но сейчас пустота на месте чужого лица ощущалась неправильной, будто время незаметно выгрызло что-то важное, и теперь он едва понимал: он здесь, потому что след привёл его к этому месту, или потому, что за всю свою жизнь привык быть там, где его не жалуют. Может, так и работала долгая месть, граничащая с одержимостью? Когда живой человек постепенно превращается в задачу, которую необходимо решить и довести до логического конца, пока всё остальное медленно выцветает за ненадобностью.

Тихий шёпот приоткрывшейся двери и сонных шагов прозвучали в тишине интимным напоминанием о том, что квартира всё ещё хранит в себе хозяйское тепло. Пальцы дракона лениво соскользнули с подлокотника дивана, а тело налилось знакомым напряжением, собираясь в хищную неподвижность. Взгляд мазнул в сторону источника шума, цепляясь за возникшую в полумраке фигуру — после шести лет поисков он ожидал чего-то... менее будничного? Страх. Искажённое яростью бледное лицо. Или хотя бы удивление. Но вместо этого перед ним возник совершенно обыкновенный, сонный мужчина, босиком бредущий в ванную и едва не спотыкающийся о чужие ноги в собственной квартире.

Моль молча прислушивался к журчанию за стеной, к чужому покашливанию, шмыганью и усталой бытовой возне и с каждой секундой всё острее ощущал странную тяжесть внутри, как если бы он съел что-то неперевариваемое и этот ком стоял поперёк горла. Долгая охота превращает объект погони в символ движения, возводит его до уровня идеи, вокруг которой постепенно выстраивается жизнь, реальность же оказывается всегда немного иной — она возвращает человеку лицо именно в тот момент, когда больше всего хочется его ненавидеть.

Он медленно откинулся на спинку дивана, не сводя глаз с полосы света под дверью ванной, и сердце билось на удивление спокойно, будто всё самое важное уже случилось. Несколько минут квартира продолжала жить своей размеренной жизнью: шумела вода в трубах, приглушённо гудел холодильник, скрипнул пол под чужими ногами. А затем дверь открылась, и взгляды встретились.

Реакция Вакулы оказалась мгновенной, сонная расслабленность исчезла, сменившись профессиональной собранностью бойца: тело инстинктивно ушло назад, плечи дёрнулись и ладонь взметнулась выше, нащупывая что-то чуть выше резинки боксеров.

— ...Что ты здесь делаешь?

— ...Сижу. — Голос звучал ровно, словно это действительно было самым естественным и разумным ответом в данной ситуации.

На несколько секунд в квартире повисла странная пауза, в которой Моль водил взглядом по фигуре снайпера, и его глазах читалась неожиданная неловкость, как у человека, который пришёл на важную встречу и обнаружил, что все участники забыли, зачем вообще собирались.

— Привет... — тем же спокойным тоном, будто в его внутреннем списке логичных действий наконец дошла очередь до дружественных приветствий. — Ты говорил, что мы ещё встретимся. — Или не говорил? Впрочем, неважно. Он смотрел на Вакулу так, будто пытался мысленно пересобрать собственную реплику обратно в более приемлемую конструкцию, но было уже поздно, она прозвучала. — Нальёшь выпить?

Моль едва склонил голову на бок, и в этом рассеянном движении проявилось редкое для него состояние — лёгкий сбой внутренней уверенности, временно размывающий мотивы его присутствия в этом доме.

+

Прошлое: Бег с препятствиями Хэйинь / город Кёнг / 4945-5025 гг «Белое золото» - ЗАВЕРШЕН Хэйинь / город Кёнг / 5022 год

Настоящее: «Нейросити» - ЗАВЕРШЕН Диспанзия / 5027 год «Тени заговора» - ЗАВЕРШЕН Лирея, бедный район небольшого города Эйделс / 5028 год «Последний шепот плоти» Абберат, лес / 5028 год «Коллекционное вино» Циркон; Калькутта; Лоссум / 5028 год

Любая большая история начинается с неосторожного интереса и сорванной пломбы, с чувства, что самые важные вещи мир предпочитает держать под слоем пыли. Это момент, когда взгляд впервые задерживается на случайной детали чуть дольше положенного, и, казалось бы, уже привычные вещи начинают вести себя иначе, чем должны, пробуждая интерес, который со временем обращается в тихо зреющую одержимость.

Любопытство, подобно медленному брожению, рождается задолго до того, как его можно распознать: годами накапливаются необходимые ингредиенты и тонкие примеси чужих жизней, случайные впечатления, обрывки наблюдений, оседающие на дно памяти, как сусло в тёмном сосуде, в том самом полумраке, где даже время течёт иначе. Иногда, даже самое неприметное, скрытое среди архивных материалов, оказывается ключом, открывающим нужную дверь: выцветшая фотография, на которой ещё держится чужое дыхание, а в глубине кадра вырисовывается размытый силуэт, отражение в стекле за спиной незнакомца и едва уловимый след присутствия, который позволяет определить место и момент съёмки; или неразборчиво нацарапанное имя, случайно оставленное в старом журнале посещений, там, где его не должно было оказаться. И в какой-то момент, когда собранные детали начинают складываться в направление, наблюдение перестаёт быть пассивным и требует движения.

---

Охота всегда длится дольше, чем кажется со стороны. Тот, кто никогда не выслеживал зверя по едва заметным следам в сырой земле или по сломанным ветвям дерева в густом лесу, скажет, что охотник движется быстро. Но реальность всегда отличается от воображения: в охоте нет спешки, есть выверенное ожидание и точность, которая накапливается с каждым неспешным шагом; умение читать слабые намёки столь же внимательно, как тишину вокруг. Есть неподвижность, в которой время теряет значение, а молчание обретает оттенки.

Он ждал три года, собирал информацию по крупицам, вырывал её зубами и вгрызался в каждый след, пока он не начинал кровоточить правдой. Месть, если ей заниматься столь долго, перестаёт быть делом горячей крови и превращается в точную науку, в тщательную расшифровку кодов. День за днём. Год за годом. А потом, когда он уже почти забыл, с чего всё начиналось, и когда привкус погони стал привычным, как отравленный воздух родного планетойда, — он впервые почувствовал тихое волнение, поднимающееся к горлу заполошным танцем сердца.

И вот сейчас след пойман. Время пришло, тихо садясь напротив в неоновых сумерках большого города, и теперь смотрело на беглеца выдержанным, тёмным взглядом под сводом хмурых облаков. Шестилетний путь подошёл к концу, и преследователь ещё не знал, что именно принесёт ему этот вечер. Возможно, долгожданный покой. Возможно, новый грех перепачканных алым рук. Возможно, пустоту, которая окажется страшнее любого прощения. Но одно он чувствовал ясно: терпкое вино ненависти выстоялось, и пробка вот-вот поддастся, осталось сделать только первый шаг.

Благодаря кропотливой работе и деньгам Моль за время своей долгой жизни обрёл крепкие связи, уходящие глубоко в недра Хейинь, туда, где информацию продавали вместе с оружием, а артефакты меняли владельцев чаще, чем их прежние хозяева успевали исчезнуть или состариться. В таких местах цифровые щиты и бюрократические ограничения мегаполисов переставали казаться непреодолимыми, особенно для того, кто всегда понимал магию лучше, чем архитектуру городских сетей и машинный язык прогрессивного общества. Ему не требовались взломанные архивы, чтобы найти призрака, или доступ к государственным системам наблюдения, достаточно было свежей фотографии с координатами места съёмки и образца крови, который он бережно хранил после последней их встречи. Остальное сделает артефакт.

Небольшой, собранный из множества мелких деталей прибор, подобный компасу, реагировал на присутствие живого носителя, цепляясь за отпечаток крови так же упрямо, как хищник держится за взятый след, и привёл его в жилой сектор далеко от центра города. Туда, где богатые районы постепенно теряли лоск, растворяясь в плотной застройке из одинаковых многоэтажек, тёмных глазниц окон и бесконечного неонового изобилия. Дом, к которому тянулся артефакт, оказался достаточно дорогим, чтобы внутри исправно работали лифты и дремал консьерж, и достаточно обычным, чтобы никто не задавал лишних вопросов о соседях.

Шестнадцатиэтажная башня, облицованная тёмной плиткой, влажно лоснилась после дождя среди других жилых высоток на слегка холмистой местности. Внизу тянулся небольшой парк, провалившийся в низину между домами, с густыми кронами деревьев и узкими дорожками, по которым медленно двигались прохожие, сверху похожие на копошащихся в улье насекомых. За ним узкой тёмной полосой пролегал канал, отражавший вывески противоположного берега, а дальше город поднимался снова: высотки с мельтешащими рекламными голограммами, холодный свет улиц и бесконечные вертикали Циркона.

Несколько дней Моль изучал местность, прежде чем двинуться дальше, наблюдал с разных углов: с края парка, из тени канала, с соседних улиц, где городской шум глушил шаги и растворял голоса. Иногда подходил ближе, обживался в местных забегаловках, заказывал дешёвую еду и задерживался там ровно настолько, чтобы не выпадать из общего ритма улицы; завязывал вежливые беседы с местными так, как те, кто оказался здесь по чистой случайности и никуда не спешит. Почтовые ящики в холле дома стали для него одной из точек проверки, бессмысленной для обычного наблюдателя, но полезным источником информации: он фиксировал имена, появление новых конвертов, случайные следы присутствия, которые жильцы обычно не замечают.

Квартира, в которой предположительно жил Вакула, числилась за сотрудником одной из тысяч корпораций Циркона, каким-то неприметным офисным планктоном, которого соседи никогда не видели лично. Его имя существовало только на документах и коммунальных счетах, а по местной легенде жильё уже несколько лет снимал молчаливый мужчина, появлявшийся здесь нерегулярно: иногда он исчезал на недели или месяцы, а потом так же спокойно возвращался обратно. Казалось, что сам дом забывал о его отсутствии, пока дверь квартиры снова не открывалась.

В какой-то момент просто наблюдение исчерпало себя, и тогда Моль решил действовать. Холл встретил его запахом пыли и тусклым, уставшим светом, а консьерж поднял глаза лишь на мгновение, не зацепившись взглядом за скользнувшую мимо него тень — ещё один жилец или визит, не требующий внимания. Четырнадцатый этаж. Взлом двери не занял много времени, замок оказался лишь видимостью безопасности: несколько точных движений, тихий щелчок и механизм поддался без сопротивления. Моль вошёл, не задерживаясь на пороге, и прикрыл за собой дверь. Босые ноги бесшумно ступали по полу, а взгляд фиксировал детали обжитого помещения. Чуть позже Моль опустился на диван столь же тихо, как и вошёл, и расслабленно вытянул ноги перед собой, позволяя тишине квартиры сомкнуться вокруг него.

Мне тоже выдайте манчкина, пожалуйста.

СООБЩЕНИЕ ОТ АДМИНИСТРАЦИИ

Готово

В моём офисе общение:

Я:
- Блин, что-то ещё хотел сделать, забыл...
Мне (одновременно):
- Кого-то избить?
- Кому-то жопе дать?
- Наказать?

Первые несколько секунд Моль почти ничего не чувствует. Только тяжёлое дыхание, выжигающее лёгкие горячим воздухом лаборатории, дрожь перенапряжённых мышц и влажное тепло чужой крови на руках. Сознание всё ещё движется в ритме боя, продолжает ждать нового рывка, удара или взмаха щупалец, даже несмотря на то, что тело Кейна уже начинает терять остатки целостности под его когтями. Лишь постепенно приходит понимание, что это действительно финал бойни и мутант больше не поднимается, не перестраивается в новую фазу и не тянется обратно, чтобы поглотить проповедью о новом, лучшем мире.

Моль медленно ослабляет хватку, позволяя истерзанному телу осесть на пол, и какое-то время просто смотрит на него сквозь горячее марево и вспыхнувший аварийный свет. Внутри нет ни торжества, ни благоговейного удовлетворения, только рассеянное облегчение зверя, который пережил затянувшуюся схватку с обезумевшим хищником, и теперь пытается понять, почему вообще ввязался во всё это, вместо того чтобы просто развернуться и уйти ещё пару часов назад.

Тело постепенно напоминает о пропущенных ударах, ожогах и остатке оцепенения гипнозом, а одежда пропитана гарью и фиолетовой дрянью, происхождение которой дракон уже не хочет даже анализировать ради собственного психического благополучия. Где-то на периферии сознания мелькает сухая мысль о том, что они просто пришли искать компромат на корпорацию. Но что-то явно пошло не по плану, и вместо тихой миссии всё завершилось полным разгромом лаборатории и новыми шрамами. Продуктивно.

Моль задерживается в разрушенном помещении ровно настолько, чтобы взгляд вновь зацепился за рабочий стол Кейна, заваленный вздувшимися от влаги документами, схемами и записями, и подходит к нему ближе, чтобы собрать всё, что выглядит хотя бы отдалённо важным для задания. Следом вытаскивает телефон и на ходу делает несколько снимков оборудования, битых резервуаров и трупа мутанта, с которого чуть позже собирает фиолетовую жидкость в небольшую герметичную ёмкость. Только после этого он наконец разворачивается к одному из порталов и прыгает следом за первым своим спутником, оставляя хаос позади.

---

— ... Приятно иметь с вами дело. Возможно, ещё встретимся.

Моль молча выслушивает информатора, пока тот выкладывает пухлые папки одну за другой, и кивает ему в ответ, не спуская глаз с документов и машинально отмечая объём проделанной работы. Несколько секунд он просто смотрит на них, словно не до конца осознавая, что годы поисков наконец обрели форму, лежащую теперь прямо перед ним на липком столе. Впрочем, открывать их дракон не спешит, и вместо этого молча подтягивает к себе меню, бегло скользит взглядом по строчкам и тыкает пальцем наугад, что-то заказывая у хорошенькой престарелой официантки.

Через десяток минут перед ним ставят огромную тарелку картофеля фри, щедро утопленного в густом сырном соусе, и Моль смотрит на блюдо с неожиданно серьёзным выражением лица, прежде чем залезть в него пальцами. Подцепив одну картофелину, он некоторое время изучает её столь внимательно, будто пытается понять, каким образом жареный клубень оказался способен вызывать у людей устойчивую культурную зависимость. После чего всё же отправляет её в рот и разжёвывает со сложным выражением на лице — таким, с которым обычно анализируют опасные артефакты или аномалии. Следом в сырный соус окунается вторая долька фри, после неё — третья, а где-то к четвёртой Моль уже перестаёт делать вид, что это исключительно исследовательский интерес, и тянется за следующей порцией.

Свободной рукой Моль подтягивает к себе первую папку и открывает её прямо рядом с тарелкой, продолжая машинально вытаскивать картофель из соуса. Страницы шуршат под пальцами одна за другой: фотографии, отчёты, старые адреса, выписки, заметки, перечёркнутые имена. Утомлённое сознание постепенно перестраивается обратно в привычный аналитический ритм, цепляясь за детали почти автоматически, пока тело продолжант методично уничтожать картофель фри с сосредоточенностью существа, неожиданно открывшего для себя одну из главных человеческих технологий. Очередная бумага переворачивается уже почти без внимания, и именно тогда взгляд цепляется за фотографию: обычное селфи юной девушки со смазанным городским фоном, неудачный угол съёмки, случайный свет вывесок за спиной и фигура на заднем плане. Что-то внутри мгновенно напрягается, как у зверя, уловившего знакомый запах добычи, взгляд жадно фиксируется на смазанном силуэте. Вот оно.

Картофелина так и остаётся зажатой между пальцами, как медленно тлеющая сигарета, пока Моль молча смотрит на фотографию с неподвижным выражением лица, на котором неспешно проступает азартная улыбка. Попался.

---

На улице +30, а в автобусе работает печка. Штош.

Гипноз мутанта удерживает Моль достаточно плотно, чтобы тело двигалось с задержкой, не успевая за происходящим: он всё ещё видит фигуру Кейна перед собой, заторможенно отслеживает его движения и то, как длинные щупальца вновь поднимаются для удара. Но между пониманием и действием остаётся непреодолимый зазор, в котором воля захлёбывается раньше, чем команда мозга успевает добраться до мышц. Сквозь онемение приходит знакомое и вместе с тем неправильное ощущение, сравнимое с деперсонализацией, навязанной чужой магией — он воспринимает происходящее предельно чётко: дрожание горячего воздуха, капли фиолетовой жидкости, срывающиеся с тела мутанта, и влажный звук сокращающейся плоти. Успевает понимать, куда именно придётся следующий удар, по какой траектории. Как лучше сместиться и в какую сторону уйти. Но собственное тело перестаёт ощущаться частью этого восприятия, существуя где-то отдельно и превращаясь в пустую оболочку, что движется с мучительным опозданием.

Первый удар проходит через корпус, и боль фиксируется в сознании, лишь как информация, спокойно и отстранённо: вспышка давления, хруст, потеря воздуха и смещение центра тяжести. Следом приходит второй, затем ещё один. Ритм атак ломается, Кейн бьёт хаотично, с долей паники, которая всё сильнее проступает сквозь остатки контроля и прежней расчётливости: щупальца продолжают гонять воздух, обрушиваясь на дракона один за другим, словно мутант старается успеть нанести как можно больше урона прежде, чем что-то изменится... И где-то глубоко в душе эта истерика ощущается удивительно знакомой — зверь, загнанный в угол. Моль успевает уловить эту перемену, и сознание цепляется за неё инстинктивно, как за подтверждение, что Кейн устал и ослаб, истекая кровью и ещё чёрт знает какими выделениями.

Связь между сознанием и телом начинает неспешно возвращаться: сперва выравнивается дыхание, а вместе с ним на языке проступает едкая химическая горечь, пропитавшая воздух лаборатории. Возвращается ощущение веса собственного тела, мазнув лёгкой дрожью вдоль позвоночника, по плечам и напряжённым мышцам ног. Пальцы дёргаются уже осознанно, и Моль чувствует это почти сразу, как слабый отклик на отданную команду. Гипноз всё ещё цепляется за сознание остаточным шумом и пытается удержать разрыв между мыслью и движением, но целостность постепенно собирается обратно, будто тело заново вспоминает, кому принадлежит.

Каждое, даже самое слабое движение проходит через ломкое сопротивление и сопровождается тупой болью и короткими судорогами перенапряжённых мышц, но больше не обрывается на полпути. И этого оказывается достаточно для рывка: дистанция между ними исчезает в мгновение, и тяжёлая драконья лапа с влажным треском вспарывает глотку мутанта, рассекая её одним движением и вкладывая в удар тихую ярость, которая всё это время оставалась где-то под остатками навязанного оцепенения. Плоть податливо расходится под когтями, принося с собой приятное чувство удовлетворения, и в следующую секунду фиолетовая жидкость обильно выплёскивается наружу, стекая между пальцами и по запястью густым потоком.

Раздражение медленно выдыхается вместе с горячим воздухом из лёгких, оставляя после себя тяжёлую усталость, жжение ожогов и тупую боль по всему телу. Лаборатория всё ещё шумит вокруг паром и тяжёлым копошением его соратников, но сам Кейн под руками впервые ощущается бездушной куклой, а не бесконечно перестраивающейся ошибкой, отказывающейся умирать.

Что-то я вымотан.

Мир дикой природы - переобувание на лету.

Использовать жар магии оказалось неплохой идеей — рассеянные в воздухе споры вспыхивают цепной реакцией, разгоняя по помещению тяжёлый дух плавящейся органики, который, тем не менее, проникает в бронхи мелкой гарью и вынуждает Моль резко закашляться сквозь прижатый к лицу кусок ткани. На какие-то секунды дышать становится практически невозможно: горло болезненно сжимается, лёгкие обжигает смесью кислотных испарений и палёных спор, но постепенно удушье начинает стихать, редея вместе с проясняющимся туманом. Видимость возвращается, и вместе с ней возвращается Кейн, теперь уже отчётливо различимый сквозь пар.

Моль быстро скользит взглядом по помещению и только сейчас замечает, что фиолетовая жижа наконец исчезла: пол остаётся влажным, покрытым химическими разводами и лёгкой влагой, но больше не напоминает кипящий токсичный резервуар.

— А ведь ты... Мог бы стать... Новым богом...— Слова Кейна проходят сквозь зарождающийся шум пара и тяжёлое дыхание, как бред воспалённого сознания — сюрреалистично и настолько не к месту звучит очередная проповедь про новых богов посреди лаборатории, пропахшей жаренной плотью и токсинами. Моль несколько секунд молча смотрит на мутанта в нелепой попытке понять, серьёзно ли тот продолжает вербовку в столь скверных обстоятельствах. После попыток придушить, ударить и утопить в химическом коктейле. Где-то на краю сознания мелькает сухая мысль о том, что у безумных культистов на удивление странные критерии для набора в пантеон.

— Звучит... утомительно. — Хрипло бормочет, не спуская глаз с мутанта. Чудесная перспектива стать «богом» сейчас кажется ему значительно менее привлекательной, чем возможность наконец выбраться из этой лаборатории, которая почти сразу же отзывается на зов доктора. Где-то вдоль всего помещения вспыхивают тонкие линии света, и в следующее мгновение помещение становится похожим на очередной приступ инженерного безумия: раскалённые лазерные нити начинают скользить по залу, скользя по стенам, полу и остаткам оборудования в поисках живой цели. Моль успевает заметить движение слишком поздно, и один из лучей проходит через бок по касательной, но, к счастью, не успевает задеть при резком манёвре дракона в сторону. Воздух тут же наполняется коротким шипением прожжённой ткани.

— Ну, разумеется, — шипит себе под нос. — Почему бы лаборатории ещё и не начать стрелять лазерами... — Взгляд упирается в место, куда касался Кейн. Ловушки активировались именно после контакта со стеной, а значит где-то внутри этой перегретой металлической поверхности всё ещё находится узел управления или хотя бы часть механизма, через который мутант продолжает выворачивать внутренности лаборатории. Мысль формируется быстро и без задержки, Моль перехватывает монтировку за самый край и вкладывает в бросок всю силу, отправляя артефакт в свободный полёт к месту, которое недавно наглаживал безумный фанатик. Металл срывается вперёд тяжёлым вращающимся импульсом и с оглушительным треском впечатывается в панель.

Почти сразу после эпичного прощания с монтировкой, Моль замечает движение — тяжёлая масса из щупалец дёргается вперёд, пытаясь накрыть собой место, где дракон находился ещё мгновение назад. Но теперь под ногами нет густой кипящей жижи и ничто не сдерживает манёвры, поэтому дракон без какого-либо стеснения уходит в сторону, свободно перемещаясь между разбитым оборудованием и полосами света. И впервые за долгое время лаборатория перестаёт ощущаться болотом, в котором каждое движение приходится вырывать через отчаянное сопротивление.

Взгляды встречаются. Искра. Буря. Безумие. Ментальный импульс проходит почти сразу вслед за этим контактом: глубоко и резко, без прежней осторожности, пространство вокруг будто на мгновение замирает и рассыпается, а затем сознание вновь захлёбывается чужим присутствием.

Наполненный спорами туман стремительно заполняет лабораторию, ломая привычное восприятие окружающего: очертания оборудования и лабораторной мебели плывут, силуэты теряются в мутной дымке, а сам Кейн растворяется в гнетущей атмосфере, превращаясь в движущееся пятно где-то внутри дрожащего марева.

В груди Моль медленно поднимается раздражение от потери контроля над ситуацией: знакомый принцип охоты, когда один хищник начинает ощущать добычу лучше и быстрее ориентироваться в собственной среде. Он перестаёт всматриваться в тени, и зрение становится вторичным фактором его восприятия — внимание смещается на движение воздуха, вибрацию пола и жидкости под тяжёлым смещением массы, на густые волны жара, которые болезненно вылизывают обнажённую кожу. Моль медленно выдыхает через ткань рукава, всё ещё прижатого к лицу, а затем пропускает через тело короткий заряд энергии, локально воздействуя на давление высоких температур. Кажется, что сама структура тумана постепенно ломается, не исчезая полностью, но выжигаясь узкими коридорами видимости, достаточными для того, чтобы снова различать силуэт внутри дымки.

Сквозь дымку споры оседают на коже, цепляясь за влажную от жара поверхность тела, и разъедают её, образуя постепенно проступающие химические ожоги: сперва это ощущается только саднящим покалыванием, едва ощутимыми на фоне царящего хаоса, но уже через несколько вдохов на открытых участках появляются красные воспалённые пятна и тонкие следы разъеденной плоти. Неприятно. Боль фиксируется где-то на периферии сознания, как ещё один параметр искусственно созданной среды, который Моль вынужден игнорировать, сосредоточившись на чужом движении.

Образовавшееся вокруг дракона марево нестабильного жара всё же смягчает последствия кислотного дождя: горячий воздух искажается вокруг тела и часть влаги испаряется ещё на подлёте, проходя через прогретые потоки, и теряет силу, так и не коснувшись кожи. Моль удерживает взгляд на темнеющем пятке внутри тумана и ещё пару мгновений отслеживает смещение мутировавшего тела, а следующим — направляет очередной импульс магического заряда в сторону смутно движущейся фигуры.

Писать можно о чём угодно. Жить как вздумается. Но у всего есть своя грань, и важно понимать, что за ней вместо долгожданной свободы может оказаться трясина, из которой не выбираются.
Грязь начинается с утраты чувства меры, с момента, когда перестаёшь различать, где ещё живой путь, а где уже разложение. А смелость — это не движение против системы. Это способность держаться у края, чувствовать его и не пересекать.

@Малахия сегодня особенно много, душа моя.

Во мне слишком тьмы сейчас.

+

Где-то между яростным бурлением фиолетовой жидкости, щупальцами и попытками не свариться заживо в химическом бульоне Моль вдруг с неожиданной ясностью осознаёт, что уже даже не помнит, в какой именно момент в своей жизни он свернул не туда. Они пришли исследовать завод и просто проверить практически чистое по документам место, чтобы понять, что именно происходит и наскрести на компромат. А потом каким-то совершенно естественным образом всё переросло в схватку за жизнь посреди затапливаемого зала, где безумный доктор пытается его придушить, а сама лаборатория медленно превращается в кипящий котёл.

И ведь был ещё кто-то до Кейна... какой-то безумец, грезивший женщиной. Моль смутно вспоминает кровь, внутренности и ощущение того, как нож податливо отзывается в руке и вспарывает ещё живую плоть, а потом мысль обрывается сама собой — уже без особого эмоционального отклика, просто как ещё один эпизод этого стремительно деградирующего вечера. В какой-то момент идея просто развернуться и уйти отсюда явно перестала рассматриваться вынужденными напарниками как рабочая.

Несмотря на удушливый пар, атака ультразвуком проходит по Кейну достаточно глубоко, чтобы на краткое мгновение сбить его движение, но последствия оказываются довольно необычными, и Моль наблюдает за стремительно меняющейся фигурой с усталой обречённостью. Кости мутанта начинают перестраиваться прямо на глазах: с влажным треском и тяжёлым движением плоти под кожей, тело увеличивается, вытягивается и теряет прежние пропорции, всё больше напоминая клубок щупалец и костных наростов. От безумного доктора остаётся только лицо, и даже оно кажется временным компромиссом между человечностью и окончательным распадом.

Моль несколько секунд молча смотрит на происходящее сквозь горячее марево, после чего где-то на краю сознания мелькает до абсурда логичная мысль о том, что ситуация всё-таки вышла из-под контроля. Хотя, если быть честным, этот момент они проскочили ещё где-то между «исследовать лабораторию» и «орать на мутанта ультразвуком, стоя по колено в токсичном болоте».

Взгляд Кейна кажется до боли знакомым — голодное внимание хищника, сосредоточенного на добыче и выживании. И именно поэтому Моль атакует первым, просто чтобы сбить фиксацию прежде, чем мутант бездумно бросится на него. Артефакт отзывается в руке дрожью предвкушения, и он резко подаётся вперёд и впечатывает монтировку прямо в искажённое лицо, вкладывая в удар желание сорвать этот хищный фокус с себя.

Этот дракон голоден. Упорно читаю "я могу жрать сильнее".