[Ксарот]

[Инфирмукс]

Древний город Хараг-Тур, сокрытый меж горных хребтов в пёстрой зелени джунглей, представал символом запретной магии и одним из самых густонаселённых, процветающих городов. Он был любим экспериментаторами и исследователями, являясь одним из первых поселений на Климбахе, и хранил в себе множество загадок и тайн, немалая часть из которых воспевалась в легендах и преданиях. Конечно, Хараг-Тур был далеко не единственным таким городом, но странный магический фон и ползущие оттуда слухи, что достигли самой столицы, заставили обратить свой взор на этот самобытный домен власти Некроделлы.

Никто уже не помнит, как и почему ЭТО началось. Местные жители бежали из города, их память повредилась таким образом, что вспомнить какие-то детали или хотя бы найти минимальные зацепки не представлялось возможным. Даже Инфирмукс спустя дни понимал, что с трудом может сложить последовательность событий в единый стройный пазл.

Он помнил дерзкие, наполненные огнём азарта глаза Ксарота, его крик о том, что они должны, что они готовы пробиваться дальше. Вспомнил падающие с неба огненные болиды, что врезались в каменную кладку, остроконечные крыши зданий и воду, обрушивая берега и мосты. Он помнил ужасную головную боль и кровь, что текла у них с побратимом из носа каждый раз, когда они пытались сдержать этот чудовищный натиск энергии, который вырвался будто бы из-под земли.

Эвакуироваться сумели не все — в войну неистребимы будут семьи, которые до последнего пытаются держаться за свой дом, даже когда над головой свистят снаряды. Почему-то Инфирмукс не помнил, вводили ли они войска или нет, но, кажется, солдаты в имперских мундирах вошли в город и с кем-то сражались прямо на улицах.

Забвение точно не было связано с какой-то враждебной магией заклинателя, иначе они смогли бы его найти и уничтожить — не сейчас, так потом. Инфирмукс чувствовал, что они имеют дело со стихией. Возможно, к её пробуждению причастен кто-то, но кто именно? Хараг-Тур — огромный город, где проживали не только люди, но и негуманоидные расы, здесь хватало зверолюдей, кентавров, кобольдов, совомедведей, драконорожденных и прочих, не столь многочисленных в людских мегаполисах существ.

Хараг-Тур никогда не считался мятежным городом, но всегда был на особом счету из-за того, что исторически притягивал криминальные элементы и всевозможных странствующих изобретателей.

Теперь от него остались лишь дымящиеся руины. Инфирмукс ступал по искореженной, оплавленной земле в самом эпицентре катастрофы. Он знал, что Ксарот принял на себя основной удар этой неизвестной силы, когда Владыка пытался сделать все возможное, чтобы их не превратило в пепел. Разум твердил, что выжить в таком пекле невозможно, но хтоник упрямо прочесывал завалы, оставляя после себя на камнях кровавый след, пока в мертвой тишине не уловил слабую аномалию...

[Ксарот]

Ксарот пришёл в себя оттого, что не смог вдохнуть.

Грудь дёрнулась под навалившейся тяжестью, воздух застрял где-то на полпути, и вместо полноценного вдоха получился короткий хрип, полный пыли и крови. Он попробовал ещё раз — медленнее, осторожнее, — но тело ответило только болью под рёбрами и мутной темнотой, на несколько мгновений затопившей зрение.

Пахло смертью. Не образно. Слишком знакомо, чтобы ошибиться: раскалённый камень, кровь, пепел и тяжёлый сладковатый смрад горелой плоти. Для ифрита огонь никогда не был чем-то чужим. В нём всегда оставалось движение — голод, ярость, жизнь, пусть даже жизнь, способная пожрать всё вокруг. Но Хараг-Тур горел иначе. Пламя здесь словно лишили собственной природы, оставив одну только способность уничтожать. Оно не бесновалось, не тянулось выше, не искало новой пищи, а лениво доедало то, что пережило катастрофу.

Огромный погребальный костёр, ещё не успевший догореть.

Ксарот лежал среди него, слушая редкий треск оседающего камня, когда в голове кто-то тихо сказал:

— Не вставай. Всё уже кончилось.

Голос не пришёл ни справа, ни слева. За ним появился второй, третий — спокойные, почти ласковые, настолько естественно вплетённые в собственные мысли, что от этого становилось особенно мерзко.

После такого не выживают. Он мёртв. Ты тоже.

Ксарот слизнул кровь с разбитой губы.

— Заткнитесь.

Голоса послушались. Или только сделали вид. В освободившейся тишине начала возвращаться память.

Поначалу Хараг-Тур тревожил лишь странным магическим фоном и слишком настойчивыми слухами. Потом воздух словно потяжелел. Давление натянуло нервы до боли, земля начала вздрагивать под ногами, а кровь снова и снова проступала на губах, сколько её ни стирай.

Нечто, охватившее город, накатывало волнами. Пространство медленно наливалось тяжестью, пока та не начинала давить на кожу, кости, сознание; затем следовал выброс — ломался камень, с неба срывались огненные болиды, вода взлетала вместе с обломками берегов и мостов. Потом натиск слабел, оставляя Хараг-Туру несколько коротких мгновений захлебнуться дымом перед следующим ударом.

Ксарот быстро уловил этот ритм. И с каждым новым накатом всё отчётливее чувствовал в происходящем что-то мучительно знакомое. Не разум, не чужую волю, не отпечаток заклинателя — скорее природу, которую тело узнавало раньше мысли, примерно так ифрит чувствовал пламя ещё до того, как видел его.

Только рядом с этим собственный огонь казался искрой.

Что ты такое?

За долгую жизнь мир редко удивлял его по-настоящему. У магии находился источник, у стихии — характер, у самой невозможной дряни рано или поздно обнаруживался хоть какой-то закон. Хараг-Тур отказывался. Временами казалось, будто город вовсе не разрушается, а происходящее медленно переводит его во что-то иное, где камень, плоть и огонь уже не обязаны оставаться тем, чем были мгновение назад.

Абсурдное. Невозможное. И почти родное. От этого азарт только сильнее разгонял кровь. И чем хуже становилось, тем сильнее хотелось увидеть, что будет дальше. Ещё немного. Ещё один квартал. Ещё один выброс.

Ксарот помнил собственный голос — сорванный, злой и почти весёлый от адреналина. Помнил Инфирмукса, пытавшегося что-то ему объяснить, и по одному выражению лица Владыки можно было догадаться: наверняка нечто скучное и здравое. Отступить. Вывести людей. Перестать проверять, насколько далеко можно зайти внутрь явления, которое уже заставляло обоих истекать кровью одним своим присутствием.

Ксарот тогда только оскалился. Он уже чувствовал следующий накат раньше, чем тот приходил: едва различимое напряжение, затем густеющий воздух, ощущение чего-то собирающегося одновременно под землёй, над крышами и прямо внутри тебя. Ещё одна волна — и проявится закономерность. Ещё один шаг — и он наконец увидит хотя бы край ответа.

Но пауза затянулась. Натиск не отступал. Он копился — медленно, чудовищно, будто весь Хараг-Тур оказался внутри лёгких чего-то немыслимого, что уже закончило вдох и теперь лишь медлило перед выдохом.

Следующий сотрёт всё.

И только тогда Ксарот посмотрел на Инфирмукса по-настоящему. Владыка всё ещё стоял. Именно это сначала и обманывало. Держался прямо, отвечал своей магией на происходящее, но Ксарот слишком хорошо знал побратима, чтобы не увидеть остального: замедленные движения, кровь, которую тот уже почти не замечал, тяжёлое дыхание, ту едва различимую задержку перед очередным усилием, когда тело ещё подчиняется, но каждое движение уже приходится у него вырывать.

Инфирмукс был близок к пределу. И всё равно собирался встретить следующий удар.

Азарт никуда не исчез. Просто в одно мгновение перестал иметь значение.

Этот накат Владыка не переживёт.

Наверное, сам тоже это понимал. Тем хуже. Тот, кто когда-то вытащил Ксарота, опять собирался полезть под удар так, будто собственной жизнью можно было без конца расплачиваться за всех остальных.

— Хватит.

Инфирмукс обернулся, и Ксарот по одному выражению его лица понял, что сейчас услышит.

— Даже не начинай.

Он перехватил Владыку за плечо. Ответное сопротивление пришло сразу — резкое, злое, ещё достаточно сильное, чтобы на мгновение можно было поверить, будто всё не настолько плохо. Ксарот не отпустил. На несколько безумных мгновений они действительно сцепились среди горящего города — Владыка и архонт, оба слишком древние, чтобы не понимать происходящего, и слишком упрямые, чтобы позволить другому первым решить, кому сегодня умирать.

А потом Ксарот почувствовал, сколько усилия Инфирмуксу уже стоит сама эта борьба.

Знакомое давление возвращалось, всё плотнее проникая под кожу, в кости, за глаза. Тот самый ритм, за которым он весь день шёл с почти хищным восторгом, дошёл до последней ноты.

Инфирмукс не выдержит. А Ксарот, возможно, сможет принять основной удар. Не пережить его. Принять.

— Я выиграю тебе время.

По лицу побратима он понял: тот догадался раньше, чем прозвучало последнее слово.

На новый спор времени уже не оставалось.

Ксарот ударил первым. Магия сорвалась с него коротким, резким всплеском, разделяя их хотя бы на несколько мгновений. Не атака — просто последнее «нет», сказанное уже без слов.

А затем он развернулся. Вот оно. Наконец близко. Весь день Ксарот рвался навстречу этой загадке, а теперь неизвестное само шло к нему — огромное, абсурдное и до боли знакомое своей стихийностью. Только любопытства больше не осталось.

Он собрал магию, которую ещё мог удержать, и раскрыл её навстречу приближающемуся выбросу. Остановить такое было невозможно. Оставалось только попытаться перетянуть основной удар на себя — встретить его собственной магией и всем телом, стать первой и, если получится, последней преградой между этим неведомым натиском и Инфирмуксом.

После такого не выживают.

Ну и пусть.

— Выживи...

Потом мир стал белым.

— ...придурок.

Слово сорвалось с разбитых губ уже здесь, под завалами.

Ответа не было. Они были правы хотя бы в одном: он, скорее всего, умирал. Каждый новый вдох давался хуже предыдущего, пальцы холодели, а где-то глубже телесной боли уже начинало происходить что-то, о чём пока лучше было не думать.

Ксарот закрыл глаза и впервые за всё это время не попытался спорить со смертью. После такого действительно не выживают. Странно, но мысль принесла облегчение. Ему больше не нужно было понимать Хараг-Тур, подниматься, побеждать или беречь последние силы. Всё вдруг стало удивительно неважным.

Оставалось только одно.

Он потянулся наружу — осторожно, почти наугад, сквозь камень, гарь и ту странную тишину, которая приходит только после слишком большого количества смертей. Долго не было ничего, а потом где-то среди развалин отозвалось знакомое присутствие.

Слабо. Но этого хватило.

Инфирмукс был жив.

Ксарот медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него наконец ушло напряжение, на одном упрямстве удерживавшее сознание.

Жив.

Значит, всё было не зря.

Теперь можно было закрыть глаза.

На этот раз — навсегда.