[Волхайм]

[Лира]

   Жизнь Лиры текла своим чередом: размеренно, подобно тихой реке. Все события встречались постепенно и воспринимались тихо. Словно кто-то приглушил повернул ручку динамика, зашторил окна. И теперь все жизненные приключения ощущались... обычными. Словно присытившись, девушка осознала, что в мире всё конечно, а то, с чем она не справится, её убьёт. А остальное — решаемо. И тревога, что была вечным спутником сердца, отступила. Можно даже сказать, художница повзрослела за год. Охладела? Вряд ли. Но уже не сердцем наружу, не натянутой струной, не ребёнком беспомощным. И отчего-то сейчас, стоя перед зеркалом, Лира не могла назвать себя некрасивой или неугодной. Не могла возжелать провалиться сквозь землю.

   Словно Алисия вселилась в разум.

   И белое привычное платье, пусть и сливало лицо и волосы в единое светлое пятно, но девушке было приятно. Приятно быть иной. Словно это максимально отражало её суть, словно кроме этих платьев не было ничего достойного.

   Они слишком легко пачкались. И в этом была эстетика грязи и разрушения. Серые глаза с интересом рассматрвиают небольшое лицо. Усталый взгляд. Но живую улыбку. И занятно: как ни старайся, в этом уже нет страха. Нет даже отголоска.

   Забавно, но пару лет назад Лире снилось, что она другая.  Но сейчас знает – это она сегодняшняя. Уверенная. Сильная. Излишне, возможно. Уже не звенящая, не хрупкая. Но неизменно звонкая сердцем. Пусть не для всех.

   Помнится, кто-то мог сказать, что Лира сродни собачке, грязному пятну на их жизни. Бездна, что засасывает. Пусть так! Лира не против кому-то ощущаться так. Если не получалось быть хорошей, то... ничего не остаётся верно? Рука сама рисует на зеркале тушью кошачьи ушки и усики. Кто-то говорил, что Лира ничего не стоит и от неё противно. Но сейчас это ерунда. Каждый может считать как угодно. Лира разворачивается и отходит от длинного отражения. На зеркальной поверхностности медленно растворяется тьма. Девушка коснулась столика с инструментами, желая взять кисть. Но в этот момент чашка, сиротливо стоящая на краю, упала на пол. Разбившись, она расплескала холодный чай, перемешанный с красками. Художница склонилась поднять осколки, но те, будто бы издеваясь, резанули по пальцам.

   Не страшно.

   Подняв самый крупный, девушка внимательно рассмотрела его сквозь свет лампы. Было бы красиво вписать эти разбитые части в силуэт прозрачной вазы. Одарить новым смыслом и светом. Создать что-то новое.

   Впрочем, ладно.

   Девушка задумчиво поднимает осколки магией и сводит в мусорное в ведро, к обрезкам карандашей и холстам. Сегодня у неё гость. Не время расслабляться.

   Прибраться несложно: магия помогает привести комнату в порядок, а от одежды уже не пахнет ни маслом, ни разбавителем. И руки уже не покрыты грязью. Целительница открывает дверь, будто бы зная, что за ней вот-вот кто-то появится. Можно предположить, что она не готовилась и не думала, кто придёт. Но напротив, в другой комнате до сих пор лежал планшет с отсканированными древними книгами.

   — Добрый день. Проходите, — Лира пропускает к себе бесстрашно, протягивает руку в приглашающем жесте. — Я, кажется, помню Вас, — улыбнулась она, вглядевшись в тихую и молчаливую маску Генри.

[Волхайм]

Вступительный материал

...больно...

Боль пульсировала в такт сердцу, разгоняя по венам не кровь — расплавленный свинец. Каждый удар отдавался в висках глухим набатом, заставляя мир вокруг терять чёткость, расплываться в мареве из чёрных пятен и мерцающих вспышек. Организм, привыкший подчиняться воле хозяина, впервые за долгое время отказывал. Токсины, что мирно доселе дремали в железах, всколыхнулись, требуя выхода, требуя освободиться из тесной клетки искалеченного тела.

Пальцы, скрытые перчатками с металлическими когтями, судорожно сжимались и разжимались, выбивая дробь по гладкому набалдашнику трости. Грудную клетку сдавило тисками — проклятие, наложенное умелой рукой, не желало отпускать, вгрызаясь в самые глубины, туда, где таилось то немногое, что осталось от человека. Давно он не чувствовал себя настолько уязвимым. Давно боль не заставляла сознание цепляться за реальность, как утопающий за соломинку. Глаза за маской бешено вращались, ловя отблески уличных фонарей, тени прохожих, силуэты зданий — но ни за что не могли уцепиться. Мир рассыпался на осколки, каждый из которых нёс в себе новую порцию агонии.


Трость коснулась мостовой глухим металлическим стуком — звук показался чересчур громким, режущим слух, подобно удару колокола в полночной тиши. Короткая пауза. Генри замер, позволяя телу переварить очередную волну спазма, скрутившую позвоночник в тугую дугу. Ещё один небольшой шажок вперёд. Подошвы ботинок едва волочились по камню — сил поднимать ноги не осталось. Короткая пауза, чтобы перевести дыхание, чтобы заставить сердце биться ровнее, чтобы угомонить предательскую дрожь в коленях.

Он не всматривался в происходящее вокруг. Ему было решительно всё равно, кто глазел из окон, кто спешил по своим делам, чьи тени мелькали на периферии искажённого болью зрения. Совершенно, абсолютно безразлично. Взгляд метался как у припадочного — из стороны в сторону, вверх, вниз, вновь в сторону — но не фиксировался ни на чём конкретном. Как будто то были чьи-то невидимые пальцы, что перебирали струны его сознания, заставляя глаза выхватывать то трещину в стене, то отражение лужи, то сорванную вывеску, то собственные костяшки, сжимающие трость до хруста. Он был здесь и сейчас — в этом дворе, в этом теле, в этой секунде. И одновременно его не было нигде. Разум парил где-то над собственным искалеченным естеством, наблюдая за мучениями оболочки с отстранённым любопытством хирурга, вскрывающего собственное нутро.

Как же... Больно...

Боль была везде. Она текла по венам вместо крови, она дышала вместо лёгких, она думала вместо мозга. Каждая клетка кричала, каждый орган содрогался в агонии, каждый нейрон взрывался сигналами бедствия. Генри, последний из Богоискателей, существо, пережившее падение целого мира и тысячелетия блужданий среди обломков чужих судеб, сейчас едва держался на ногах от магии какого-то смертного колдуна. Ирония, достойная кисти лучшего насмешника.

Позвонки скрежетали друг о друга при малейшем изменении положения корпуса. Схватывало в тиски грудную клетку и не разжимало — сжимало рёбра, требуя вспомнить, что значит задыхаться без воздуха. Гнало кровь по венам так, что те заметно проглядывали из-под тонкой фарфоровой кожи, расползаясь чёрными змеями по телу. В полумраке вечерних улочек казалось, что под бледной, почти восковой плотью ворочается нечто живое и враждебное, готовое прорвать тонкую плоть.

Странно. Он всегда был уверен, что контролирует болевой порог.
Странно. Когда ему в последний раз было настолько плохо? Память, лабиринт вырванных страниц и чужих воспоминаний, молчала. Он не ведал. Было ли такое прежде? Точно было, но когда — ответа не находилось.
Странно. С каждым увесистым шагом он всё больше облокачивался на трость из чёрного дерева, всё больше переносил вес на этот импровизированный костыль. Левая ладонь прижалась к внутренней стороне правого локтя — так легче, так можно продолжать идти, так можно не упасть. Длинные пальцы в перчатках впивались в ткань пальто, оставляя на плотном полотра едва заметные вмятины.

Больно. Хоть здесь упади и умри. Всем всё равно.

Мысль пришла откуда-то из глубин, из тех самых тёмных закоулков сознания, где хранились обрывки чужих отчаяний. В ушах зашумело — то ли ветер поднялся, то ли очередная волна головокружения накрыла с головой. Мир качнулся, и пришлось выбросить руку в сторону, чтобы удержать равновесие. Металлические когти с тихим звоном царапнули штукатурку ближайшей стены, оставив на выцветшей краске четыре параллельные борозды. Никто не обратил внимания. Прохожие обходили стороной, не желая связываться с сумасшедшим в длинном чёрном пальто и белой маске.

И правильно. Кому какое дело до чужой боли? Каждый занят собственной агонией, свёрнутой в тугой клубок под рёбрами. Он мог бы рухнуть здесь, прямо на холодные камни мостовой, истекая чёрной кровью, выплёвывая ошмётки лёгких, — и ровно до того момента, пока кто-нибудь не споткнётся об его тело, никто бы не пошевелился. А потом — полиция, скорая, протокол, морг. Имя в сводке происшествий. Короткая заметка в утренних новостях. Генри Волхайм, личность не установлена, предположительно без вести пропавший. Кому какое дело? Всем всё равно. Он знал это лучше других. Он сам был воплощением этого равнодушия тысячелетиями.

Даже несмотря на то, что он нейтрализует большую часть магического воздействия, давящего на него, наложенное проклятие продолжало бить больнее с каждым протекающим мгновением. Организм работал на пределе. Встроенные фильтры вылавливали инородную энергию, направляли её в обход жизненно важных узлов, рассасывали в тканях, предназначенных для утилизации отходов. Но проклятие было живучим. Оно перестраивалось, мутировало, искало новые пути к нервным окончаниям, к частично атрофированным рецепторам, что должны были превращать боль в безэмоциональную диагностическую информацию. Не получалось.

Мгновение. Очередной шаг, очередной удар трости о камень, очередной выдох, от которого заледенело внутри. Мгновение смазывалось и растиралось в ничто, преображаясь в тягучую вечность. Время утратило всякий смысл — Генри не мог сказать, идёт ли он уже минуту или час, преодолел ли последний квартал или целую вселенную. Хороший вопрос. Хорошие вопросы зачастую остаются без ответов — это он усвоил ещё в те времена, когда его сознание только начинало собираться из осколков чужих жизней.

Но вот он дошёл. Небольшой, невысокий трёхэтажный дом с внешней лестницей, выкрашенный в неприметный серый цвет, притулился между двумя более массивными постройками, словно стесняясь собственного существования. Стёкла окон отражали сумеречное небо, в котором уже загорались первые робкие звёзды. Где-то на верхних этажах горел свет — тёплый, желтоватый, обещающий убежище. Генри поднялся по лестнице, ступенька за ступенькой, цепляясь за перила свободной рукой, волоча онемевшие ноги, считая каждый шаг пыткой и победой одновременно. На третьем этаже он собрался постучать в дверь — поднял руку, разжал скрюченные пальцы, приготовился коснуться костяшками дерева, — но последняя распахнулась раньше, чем успел завершить движение.

Взгляд упал...намного ниже. Пара ярко-янтарных квазаров, что служили ему глазами, трепыхались подобно тлеющим углям на ветру — то гасли почти до полной черноты, то вспыхивали с новой силой, высвечивая детали, за которые лучше бы не цепляться. Сквозь два отверстия в холодном, обезличенном металле маски мир виделся искажённой картинкой, разделённой на две половинки, плохо сходящиеся по центру.

За маской что-то предательски скреблось. Не звук — скорее ощущение, давящее на сознание. Будто тысячи крошечных лапок драли изнутри металл, желая прогрызть путь наружу, выбраться на свет, показать всему миру ту уродливую, искалеченную правду, что пряталась за безупречной белизной. И пускай девушка, стоящая на пороге, не сможет обратить на это внимание — слишком тихо, слишком глубоко, слишком незаметно для непосвящённого взгляда, — но всего на какой-то ничтожный миг в янтарной глубине промелькнуло нечто, не поддающееся контролю. Животный страх. Древний, первобытный, тот самый, что заставлял первых людей сжимать копья в темноте. И следом — жажда крови. Убей.

Необузданная, дикая, требующая выпустить когти, вонзить их в чью-то плоть, почувствовать, как тёплое и жидкое стекает по пальцам, даря иллюзию власти над собственной агонией. Ему стоило огромных усилий не только не потерять лица — хотя лица, в привычном понимании, у него не было, — но ещё и принять приглашение от своей уже старой знакомой. Он пожал её миниатюрную ладонь — ладонь, которая могла бы целиком уместиться в его искалеченной руке, если бы он разжал пальцы. Прикосновение вышло неловким, почти болезненным для обеих сторон: его когти, скрытые под тканью перчаток, наверняка оставили следы на её нежной коже. Но он ничего не сказал. Ни приветствия, ни извинения, ни единого слова. Потому что за бешеным ритмом, что бился в виски, за пульсацией в кончиках пальцев, за рёвом собственной крови в ушах — он просто не слышал себя. И не был уверен, что если вздумает открыть рот, то оттуда вырвется нечто членораздельное.