[Вакула Джура]

[Моль]

Любая большая история начинается с неосторожного интереса и сорванной пломбы, с чувства, что самые важные вещи мир предпочитает держать под слоем пыли. Это момент, когда взгляд впервые задерживается на случайной детали чуть дольше положенного, и, казалось бы, уже привычные вещи начинают вести себя иначе, чем должны, пробуждая интерес, который со временем обращается в тихо зреющую одержимость.

Любопытство, подобно медленному брожению, рождается задолго до того, как его можно распознать: годами накапливаются необходимые ингредиенты и тонкие примеси чужих жизней, случайные впечатления, обрывки наблюдений, оседающие на дно памяти, как сусло в тёмном сосуде, в том самом полумраке, где даже время течёт иначе. Иногда, даже самое неприметное, скрытое среди архивных материалов, оказывается ключом, открывающим нужную дверь: выцветшая фотография, на которой ещё держится чужое дыхание, а в глубине кадра вырисовывается размытый силуэт, отражение в стекле за спиной незнакомца и едва уловимый след присутствия, который позволяет определить место и момент съёмки; или неразборчиво нацарапанное имя, случайно оставленное в старом журнале посещений, там, где его не должно было оказаться. И в какой-то момент, когда собранные детали начинают складываться в направление, наблюдение перестаёт быть пассивным и требует движения.


Охота всегда длится дольше, чем кажется со стороны. Тот, кто никогда не выслеживал зверя по едва заметным следам в сырой земле или по сломанным ветвям дерева в густом лесу, скажет, что охотник движется быстро. Но реальность всегда отличается от воображения: в охоте нет спешки, есть выверенное ожидание и точность, которая накапливается с каждым неспешным шагом; умение читать слабые намёки столь же внимательно, как тишину вокруг. Есть неподвижность, в которой время теряет значение, а молчание обретает оттенки.

Он ждал три года, собирал информацию по крупицам, вырывал её зубами и вгрызался в каждый след, пока он не начинал кровоточить правдой. Месть, если ей заниматься столь долго, перестаёт быть делом горячей крови и превращается в точную науку, в тщательную расшифровку кодов. День за днём. Год за годом. А потом, когда он уже почти забыл, с чего всё начиналось, и когда привкус погони стал привычным, как отравленный воздух родного планетойда, — он впервые почувствовал тихое волнение, поднимающееся к горлу заполошным танцем сердца.

И вот сейчас след пойман. Время пришло, тихо садясь напротив в неоновых сумерках большого города, и теперь смотрело на беглеца выдержанным, тёмным взглядом под сводом хмурых облаков. Шестилетний путь подошёл к концу, и преследователь ещё не знал, что именно принесёт ему этот вечер. Возможно, долгожданный покой. Возможно, новый грех перепачканных алым рук. Возможно, пустоту, которая окажется страшнее любого прощения. Но одно он чувствовал ясно: терпкое вино ненависти выстоялось, и пробка вот-вот поддастся, осталось сделать только первый шаг.

Благодаря кропотливой работе и деньгам Моль за время своей долгой жизни обрёл крепкие связи, уходящие глубоко в недра Хейинь, туда, где информацию продавали вместе с оружием, а артефакты меняли владельцев чаще, чем их прежние хозяева успевали исчезнуть или состариться. В таких местах цифровые щиты и бюрократические ограничения мегаполисов переставали казаться непреодолимыми, особенно для того, кто всегда понимал магию лучше, чем архитектуру городских сетей и машинный язык прогрессивного общества. Ему не требовались взломанные архивы, чтобы найти призрака, или доступ к государственным системам наблюдения, достаточно было свежей фотографии с координатами места съёмки и образца крови, который он бережно хранил после последней их встречи. Остальное сделает артефакт.

Небольшой, собранный из множества мелких деталей прибор, подобный компасу, реагировал на присутствие живого носителя, цепляясь за отпечаток крови так же упрямо, как хищник держится за взятый след, и привёл его в жилой сектор далеко от центра города. Туда, где богатые районы постепенно теряли лоск, растворяясь в плотной застройке из одинаковых многоэтажек, тёмных глазниц окон и бесконечного неонового изобилия. Дом, к которому тянулся артефакт, оказался достаточно дорогим, чтобы внутри исправно работали лифты и дремал консьерж, и достаточно обычным, чтобы никто не задавал лишних вопросов о соседях.

Шестнадцатиэтажная башня, облицованная тёмной плиткой, влажно лоснилась после дождя среди других жилых высоток на слегка холмистой местности. Внизу тянулся небольшой парк, провалившийся в низину между домами, с густыми кронами деревьев и узкими дорожками, по которым медленно двигались прохожие, сверху похожие на копошащихся в улье насекомых. За ним узкой тёмной полосой пролегал канал, отражавший вывески противоположного берега, а дальше город поднимался снова: высотки с мельтешащими рекламными голограммами, холодный свет улиц и бесконечные вертикали Циркона.

Несколько дней Моль изучал местность, прежде чем двинуться дальше, наблюдал с разных углов: с края парка, из тени канала, с соседних улиц, где городской шум глушил шаги и растворял голоса. Иногда подходил ближе, обживался в местных забегаловках, заказывал дешёвую еду и задерживался там ровно настолько, чтобы не выпадать из общего ритма улицы; завязывал вежливые беседы с местными так, как те, кто оказался здесь по чистой случайности и никуда не спешит. Почтовые ящики в холле дома стали для него одной из точек проверки, бессмысленной для обычного наблюдателя, но полезным источником информации: он фиксировал имена, появление новых конвертов, случайные следы присутствия, которые жильцы обычно не замечают.

Квартира, в которой предположительно жил Вакула, числилась за сотрудником одной из тысяч корпораций Циркона, каким-то неприметным офисным планктоном, которого соседи никогда не видели лично. Его имя существовало только на документах и коммунальных счетах, а по местной легенде жильё уже несколько лет снимал молчаливый мужчина, появлявшийся здесь нерегулярно: иногда он исчезал на недели или месяцы, а потом так же спокойно возвращался обратно. Казалось, что сам дом забывал о его отсутствии, пока дверь квартиры снова не открывалась.

В какой-то момент просто наблюдение исчерпало себя, и тогда Моль решил действовать. Холл встретил его запахом пыли и тусклым, уставшим светом, а консьерж поднял глаза лишь на мгновение, не зацепившись взглядом за скользнувшую мимо него тень — ещё один жилец или визит, не требующий внимания. Четырнадцатый этаж. Взлом двери не занял много времени, замок оказался лишь видимостью безопасности: несколько точных движений, тихий щелчок и механизм поддался без сопротивления. Моль вошёл, не задерживаясь на пороге, и прикрыл за собой дверь. Босые ноги бесшумно ступали по полу, а взгляд фиксировал детали обжитого помещения. Чуть позже Моль опустился на диван столь же тихо, как и вошёл, и расслабленно вытянул ноги перед собой, позволяя тишине квартиры сомкнуться вокруг него.

[Вакула Джура]

  О, эта славная планета – Циркон! Мир, сколоченный из металлических мегаструктур, бренных пустошей и сырой силы человеческого упрямства. В таком мире, казалось, трудно было отыскать место для духовности. По многим причинам, пускай и не во многих смыслах. Мистер Джура, к примеру, слепо бегущий по жизни, подобно подвальной крысе, от одной адреналиновой встряски к другой, находил в себе проявление духовности лишь в форме игривой веры в Удачу. Проведение? Предначертанная судьба? Нет. Маленький человек терпеть не мог идею подконтрольности высшим замыслам. Но Удача? Это другой разговор. Если тебе повезло, значит, Вселенная улыбнулась тебе, позволив на время взять себя за рога. И это чувство космического, пускай и мимолетного, но превосходства, порой стоило того, чтобы сперва преклонить колено в смиренной мольбе...

  ...Вакула проснулся от ощущения острой головной боли. Должно быть, его снова донимали сны об улыбающихся вселенных и стертых в кровь коленях. Кисло кривясь от солнечных лучей и глухих механических лязгов где-то в глубинах подъезда, пробужденный находит сощуренным взглядом электронные часы под настенной плазмой и осознает, что отключился. Десять утра. В квартиру попал к девяти, провозившись у порога добрые полночи, болтаясь на линии экстренной техподдержки. Замок. Всё дело в нём. Жутко дорогое устройство, что честно оберегало родную берлогу все четыре года с момента заселения, сегодня... Нет, не сломалось. Наоборот, следуя своему вполне понятному и надежному протоколу, в связи с очередным долгим отсутствием хозяина оно потребовало плановую проверку многократной аутентификации. И до чего же глубока была фрустрация человека, что только теперь осознал свое нелепое положение. Один из шагов – сканирование сетчатки ведущего глаза. Ключ, такой важный, но совершенно позабытый, оказался неактуальным уже по крайней мере полгода как. Потребовалось немало усилий, чтобы обойти эту неприятность и теперь, оказавшись-таки под крышей своего убежища, его владелец уже не нашел в себе сил ни на что более. Поднявшись с большого дивана и сделав пару ленивых шагов по короткой лестнице в сторону кухни, Вакула бросает тяжелый взгляд на входную дверь. Система продвинутой защиты оставалась отключенной. Огонек под небольшим монитором больше не горел. Всё бремя защиты возлегло на старый добрый механический замок, веры которым не было ещё с самого детства, когда удалось обзавестись своей первой отмычкой. Однако... Сегодня паранойя проигрывала усталости. Последняя миссия, монотонная и затянутая, вытянула из наемника слишком много жизни, чтобы беспокоиться о насущном. Кости ныли, череп был заполнен духотой, а между ребер разрасталось уже давно привычное ощущение опустошенности. Подобрав с кухонного стола пару уже распечатанных пилюль, Вакула закидывает их в рот и запивает свежевскрытым прохладным светлым пивом. Ему кажется, что он хочет послушать тихий бубнеж новостей. Но как только он стягивает с себя почти всю одежду и падает на свою прохладную постель, рука даже не касается пульта, как сознание вновь погружается в глубокий сон...

- - - 

  Работа консьержа была проста. Так, по крайней мере, считали многие жильцы Боковой номер 8. Особенно те возмущенные, чьи входные двери время от времени продолжали расписываться граффити и свежими следами урины. Гарри Куагмайр, мужчина преклонного возраста с проблемной правой ногой, был одним из самых ответственных работников жилого комплекса, а потому он относился к жалобам особенно чутко. Искалечен, но не сломлен, он всё свое свободное время тратил на изучение записей с видеокамер и просмотр вдохновляюще познавательных детективных сериалов. Сегодня, однако, от расследовательских игр его отвлекало некое шумное мероприятие на одном из этажей, по случаю которого в дом то и дело входило и выходило целое множество новых незнакомых лиц.
— Вы к кому?? — заученно, как погавкивающий сторожевой пес, восклицал Гарри каждые десять минут всю первую половину дня, пока наконец не охрип. Немного смягчив пары, он решил для себя, что государственных работников он может отличать и просто по форме, хотя всё равно продолжал бросать на них строгие взгляды. Вместе с такими работниками в дом почему-то регулярно захаживали и простые люди. Чьи-то знакомые и члены семьи, проведывающие место «мероприятия», какие-то люди без формы, но с бейджиками, и даже люди с собаками. Когда выяснилось, что весь сыр-бор развернулся вокруг кончины одного из жителей и последующим затоплением соседних квартир, тогда Гарри окончательно слетел с катушек. Хромой и взъерошенный, он едва поспевал за текущими событиями, а потому к вечеру, когда всё наконец поутихло, он уже остался совсем без сил. Сонно попивая успокаивающий чай, он слушал тихо играющее кино, но почти не слышал сути. И когда по холлу прошла очередная уверенно шагающая фигура, он впервые за весь день не нашел в себе желания надевать очки или даже смотреть в ту сторону...

- - -

  Квартира встретила незваного гостя стылым духом когда-то убранного, но давно не проветриваемого жилища. Слегка пахло средством для мытья ламината, въедливым сигаретным дымом и просто одиноким мужчиной. За окном уже опустилась ночь, так что единственным источником света служило сияние далеких рекламных голограмм, очерчивающее резкие фигуры дизайнерской мебели. Стоило Цанбаю опуститься на маленький диван в тесной и особенно темной прихожей, как глухая тишина, захватившая его, постепенно начала обрастать мелкими, оттеняющими её деталями: тихим гулом холодильника, урчанием труб глубоко в стенах и далекими голосами шумящих соседей. Но покой этот длился не долго. Очень скоро тихий эмбиент рассыпался, когда послышался новый, куда более явный и близкий звук возни.
  Он спал бы ещё. Охотно проспал бы целые сутки, если не больше, но настойчивый зов природы оказался сильнее. Ещё толком даже не открыв глаза, Вакула с хриплым и каким-то почти разочарованным вздохом практически вываливается из спальни и напрямик ковыляет к ванной. Он всё ещё видит сны, должно быть, потому что находит дверь исключительно наощупь. Чудом минует чьи-то вытянутые ноги, не увидев их, включает приглушенный свет за порогом и прикрывает за собой дверь. Цанбай ещё на какое-то время остается наедине с темнотой и тишиной, но теперь последняя разбавляется долгим мирным журчанием, громким сливом бачка, шумом воды в раковине и сопровождающим это всё будничным покашливанием и шмыганьем. Снайпер никуда не торопится. У него есть всё время мира на то, чтобы поплескать в лицо водой, полюбоваться своим бледным лицом в отражении, порефлексировать немного и наконец осознать себя. «Ещё один день насмарку» - думает он без всякого сожаления, - «Туда же и ночь...»
  Выходя из ванной, он продолжал размышлять о чем-то расслабленном и очень отвлеченном. Но мысль эта оборвалась, как лопнувший трос безопасности. Произошло это примерно в тот же момент, когда босая нога ступила с плитки на ламинат, рука приблизилась к выключателю света, а взгляд наткнулся на чужую фигуру. Тело среагировало само. Резво, вопреки ужасному состоянию, но всё-таки беспродуктивно. Спина, обожженная ледяной испариной, прижалась к стене, а ладонь машинально оказалась там, где при полном снаряжении обычно находился нож. Но сейчас при наемнике не было оружия. Не было толком даже одежды, не считая свободных серых боксеров. Глаза, несколько секунд назад бывшие такими вялыми, сейчас горели стремительно разогревшейся трезвостью и холодом, в котором трудно было отличить решительность от банального испуга.
  Его давно не заставали вот так врасплох. И кто бы мог подумать, что это будет... Он. Разумеется, Вакула помнил его. Белый дракон. Хэйинь. В прихожей уже начинал мерещиться дух далекой пустыни. В сумерках видно плохо, но, казалось, что Моль совсем не изменился, в отличии от своей человеческой жертвы, постаревшей уже на шесть лет с их первой встречи. Но разглядывания пока не были уместны. Что это за встреча такая? Дракон пришел мстить? Убивать? Вакула был готов действовать, но пока не знал как. Горячая кровь, ударившая в голову, мешала сосредоточиться на хотя бы одном из пробудившихся порывов. В конце концов, неловкая пауза, длившаяся на деле не вечность, как казалось, а всего каких-то секунды три, обрывается банальным, слегка растерянным, но справедливым вопросом, выдавленным сквозь что-то лишь очень отдаленно напоминающее кривую, недружелюбную улыбку:
— ...Что ты здесь делаешь?

[Моль]

Снаружи город продолжал жить своей равнодушной, неоновой жизнью: вспыхивали рекламные огни вывесок, по влажному асфальту скользили редкие тени прохожих и где-то внизу эхом перекатывался далёкий гул машин — всё это словно существовало в ином измерении, не имеющем отношения к «человеку», который сидел на продавленном диване и неподвижно смотрел в темноту.

Каждое утро Моль просыпался с ощущением, будто жизнь приоткрывает перед ним дверь ровно настолько, чтобы из щели тянуло холодным воздухом новых возможностей, но что-то сдерживало его в том, чтобы потянуться к ручке и переступить порог. Ещё в юности он ловил себя на попытках всматриваться в этот просвет, угадывать очертания чего-то большего и искать в шуме внешнего мира скрытый замысел, но за десятки лет это беспокойство постепенно истёрлось и осыпалось пылью глубокой усталости. Со временем он научился жить, не прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Дни складывались в бесконечно повторяющийся узор, и время медленно собиралось вокруг него слоями одинаковых привычек, тихих маршрутов и одних и тех же заученных действий, в которых было удивительно легко раствориться. Иногда ему казалось, что именно так выглядит безопасная свобода: не тянуться вперёд, не ждать перемен и не позволять себе задумываться о том, насколько тесным успел стать этот маленький, неподвижный мир.

Моль сидел в тишине домашнего быта и вдруг с удивлением осознал, что не помнит лица Вакулы — в памяти всплывали лишь общие очертания: рост, фигура, цвет волос и ощущение его присутствия рядом. И это открытие почему-то неприятно царапнуло. За всю свою долгую жизнь он привык к тому, что память фиксирует некоторые моменты слишком избирательно: запах крови держался в голове дольше случайных имён или данных когда-то обещаний, а некоторые эпизоды прошлого оставались пугающе ясными даже спустя годы. Но сейчас пустота на месте чужого лица ощущалась неправильной, будто время незаметно выгрызло что-то важное, и теперь он едва понимал: он здесь, потому что след привёл его к этому месту, или потому, что за всю свою жизнь привык быть там, где его не жалуют. Может, так и работала долгая месть, граничащая с одержимостью? Когда живой человек постепенно превращается в задачу, которую необходимо решить и довести до логического конца, пока всё остальное медленно выцветает за ненадобностью.

Тихий шёпот приоткрывшейся двери и сонных шагов прозвучали в тишине интимным напоминанием о том, что квартира всё ещё хранит в себе хозяйское тепло. Пальцы дракона лениво соскользнули с подлокотника дивана, а тело налилось знакомым напряжением, собираясь в хищную неподвижность. Взгляд мазнул в сторону источника шума, цепляясь за возникшую в полумраке фигуру — после шести лет поисков он ожидал чего-то... менее будничного? Страх. Искажённое яростью бледное лицо. Или хотя бы удивление. Но вместо этого перед ним возник совершенно обыкновенный, сонный мужчина, босиком бредущий в ванную и едва не спотыкающийся о чужие ноги в собственной квартире.

Моль молча прислушивался к журчанию за стеной, к чужому покашливанию, шмыганью и усталой бытовой возне и с каждой секундой всё острее ощущал странную тяжесть внутри, как если бы он съел что-то неперевариваемое и этот ком стоял поперёк горла. Долгая охота превращает объект погони в символ движения, возводит его до уровня идеи, вокруг которой постепенно выстраивается жизнь, реальность же оказывается всегда немного иной — она возвращает человеку лицо именно в тот момент, когда больше всего хочется его ненавидеть.

Он медленно откинулся на спинку дивана, не сводя глаз с полосы света под дверью ванной, и сердце билось на удивление спокойно, будто всё самое важное уже случилось. Несколько минут квартира продолжала жить своей размеренной жизнью: шумела вода в трубах, приглушённо гудел холодильник, скрипнул пол под чужими ногами. А затем дверь открылась, и взгляды встретились.

Реакция Вакулы оказалась мгновенной, сонная расслабленность исчезла, сменившись профессиональной собранностью бойца: тело инстинктивно ушло назад, плечи дёрнулись и ладонь взметнулась выше, нащупывая что-то чуть выше резинки боксеров.

— ...Что ты здесь делаешь?

— ...Сижу. — Голос звучал ровно, словно это действительно было самым естественным и разумным ответом в данной ситуации.

На несколько секунд в квартире повисла странная пауза, в которой Моль водил взглядом по фигуре снайпера, и его глазах читалась неожиданная неловкость, как у человека, который пришёл на важную встречу и обнаружил, что все участники забыли, зачем вообще собирались.

— Привет... — тем же спокойным тоном, будто в его внутреннем списке логичных действий наконец дошла очередь до дружественных приветствий. — Ты говорил, что мы ещё встретимся. — Или не говорил? Впрочем, неважно. Он смотрел на Вакулу так, будто пытался мысленно пересобрать собственную реплику обратно в более приемлемую конструкцию, но было уже поздно, она прозвучала. — Нальёшь выпить?

Моль едва склонил голову на бок, и в этом рассеянном движении проявилось редкое для него состояние — лёгкий сбой внутренней уверенности, временно размывающий мотивы его присутствия в этом доме.

[Вакула Джура]

  Ещё одна пауза. Ещё несколько секунд тишины, повисших в воздухе после простого ответа - "сижу", постепенно растворяли поспешно вздыбленные ожидания. Как и дракон, Вакула тоже пробегается по чужой фигуре взглядом. Слегка растерянным, но всё ещё цепким, как у загнанного в угол кота. Постепенно, шаг за шагом, приходит осознание: Если бы дракон хотел навредить, то наверняка бы уже навредил. Не сидел бы у порога в прихожей, скромно дожидаясь, пока хозяин квартиры проснется и закончит свои дела. Не выглядел бы настолько смятенным, когда наконец оказался обнаружен... Правда же?
  Вспоминается алое небо. Хруст ржавого песка под ногтями и гул далеких вулканических извержений. Вкус сырого мяса и дух ночных, пустынных цветов... Это было не так уж давно. Помнится даже отчетливее, чем катакомбы научно-исследовательских лабораторий, что довелось бороздить в прошлом году. И, по какой-то неясной для себя причине, заново наблюдая сегодня лицо старого знакомого с ныне абсолютно незнакомым выражением на нем, Вакула вспоминает что-то ещё. Тихое чувство, оставленное на пороге дома с трояндовыми обоями давным-давно... Оно исчезает почти сразу, как пробуждается, но оставляет после себя ещё одну мысль: «Интересно. Я даже не злюсь.»
— Нальёшь выпить?
—  ...Ага, — звучит в тон, также ровно и буднично. Задержавшись ещё ненадолго, бросает задумчивый взгляд на вскрытую входную дверь. Ничего больше не говоря, делает шаг, медленно продевает на место цепную задвижку и разворачивается в сторону кухни.

  Квартира постепенно пробуждается вместе с неторопливым продвижением по ней своего хозяина. Пара касаний к панели управления и на кухне загорается ненавязчивая вечерняя светокомбинация: белая диодная полоса над рабочими поверхностями, теплое пятно от ламп, нависших над деревянным барным столом, и томная подсветка в полупустом мини-баре со стеклянной, залапанной витриной. Вакула сразу направляется к последнему. Казалось, что новые мысли немного замедляют его. Он обращен теперь к гостю открытой спиной так, словно не ждал минуту назад удара ножа или так, словно ему резко стало это безразлично. Всё ещё задумчивый, он рассеянно потирает затекшую шею и пробегается взглядом по запыленной коллекции алкоголя. У пальцев на затылке - тонкий синтетический шов от церебрального импланта. Похожие контуры очерчивают и поясницу, не обозначая, но наоборот будто размывая границу между родной плотью и аугментацией. Всё это ново. Всего этого не было шесть лет назад. Изменился и силуэт. Не радикально, в мелочах. В подавившей военную выдержку вялости, в слегка набранной телесной мягкости. Что-то в этом человеке успело исцелиться за годы и стать сильнее, а что-то наоборот - увяло.
— Пиво? Вино? Коньяк? — ровно спрашивает, бросив на своего гостя косой, трудно читаемый взгляд.
  Ответ нерешителен. Выбор остается за хозяином дома. Тот задерживает взгляд на лишнюю секунду и, ничего пока больше не уточняя, возвращает внимание к полкам. Крепкий алкоголь. Десятилетний, темный коньяк. Подарочный ром. Пара бутылок выдержанного вина. Красивые, вычурные бутылки. Только одна из них, задвинутая в тень, выделялась своей неуместной серостью – темное стекло, затертая этикетка, рисованная от руки иллюстрация. Та самая. Странный сувенир, до сих пор хранивший в себе привкус последнего дня. Пожалуй... Стоило начать с чего попроще.
  На барный стол выставляется пара холодных банок пива. Поднырнув рукой под стол, Вакула со скрипом выдвигает один из барных стульев на свою сторону, чтобы сесть напротив. Он редко так делает. В этом доме почти не бывает гостей.
  Приземлившись на плотное кожаное сиденье и уложив голый локоть на столешницу, Вакула аккуратно, с громким пшиком вскрывает свою порцию. Отпивает немного, пока пена не убежала, и обращает взгляд на него. На Цанбая. За всё это время Вакула ни разу не улыбнулся. Почти и не моргал как будто, держа веки полуприкрытыми. Мужчина полнился ровным, спокойным вниманием. Разглядывая гостя, теперь уже при свете ламп, пропустил в правом глазу едва заметную, красноватую искру работающего, механического зрачка. На веке всё ещё виднелся едва заметный шрам, оставленный когда-то лезвием Жао Дао. Почти невидимый, но он был всё ещё там.
— Ну? — произносит наконец без особого давления, — Ещё раз. Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел и зачем?
  Несмотря на весь этот ровный холод сдержанности, что-то в снайпере всё же выдавало тихое, искреннее любопытство.