[Регистратор Искажений]

[Регистратор Искажений]

[Мяу Дзедун]

[Регистратор Искажений]

[Мяу Дзедун]

[Зейн Рэхарт]

В своих рассказах, историях, стихах поэты воспевали наступившую осень как кладезь вдохновения, широкий полет для души, дышащей новыми воображаемыми мирами. У этой осени было своё очарование: не как у красочной, воспеваемой картинки, а как в хорроре или детективе, а может, всё вместе взятое. Очередные сутки в серой бледности копошащегося бытия, наполненного привычным шумом, так напоминавшим рой осиного гнезда. Промозглый вечер застилал небо, плотным ковром, извергая дожди, затапливая улицы. Вода стекала по каменным кладкам дорог, до краёв заполняя водостоки, сточные каналы. Казалось, жителей не смущали причуды природы. Они упрямо неслись по своим делам, не замечая  ничего дальше своего носа, позволяя Зейну чувствовать себя комфортно, оставаясь на виду. В отличие от окружающих людей, он не торопился. Ни единой причины для спешки не находилось: задание было выполнено, награда получена, а значит, время для заслуженного отдыха залетает в открытую дверь без приличного стука и радушных приветствий. Единственное, чего требовала уставшая, измотанная душа - это пару стаканов эля, немного горьковатого, с привкусом шоколада.

Шакал свернул в нижний ярус вокзального квартала, взглядом отыскивая бар, в котором разливали самый лучший эль, не пробивающий дыру в кармане. Кирпичное здание было непримечательным: такие не бросаются в глаза, крича во весь голос «вот он я», а тихо стоят в шеренгу себе подобных, не отсвечивая вывеской, скрывая за дверьми тысячи отвратительных тайн преступного мира и их присутствие. Два широких, затемнённых окна были услужливо занавешены плотными шторами, не впускающими ни единого лучика света. Две белые колонны, поддерживающие маленький навес, покрытый черепицей, открывающие обзор на дверь из чёрного дерева с позолоченной, круглой ручкой.

К зданию Зейн подошёл без спешки, всё тем же будничным, прогулочным шагом, к которому не придраться даже внимательно смотрящему, хотя поблизости никого не наблюдалось. Казалось, будто дождь вымыл всё живое с улицы, даже бездомных ротозеев, прозябающих своё существование в поисках лёгкого подаяния. Рука привычным жестом распахнула дверь, пропускающую в объятия полумрака, приглушённого светом ламп, и атмосфера вокруг изменилась. На мгновения стала тише, внимательнее, а потом снова пустилась в свой привычный ритм, не находя, за что зацепиться. Резные столики были заполнены охмелевшими людьми, их тихими, иногда шумными разговорами, перебранками, историями. Бармен, за широкой стойкой, метался между разливанием заказов и вовлечённых, увлекательных бесед.

- Я и говорю: среди чёрных змей всегда найдётся один дох*ра бессмертный. - раздался недовольный голос одного из клиентов, активно толковавшего с барменом.

Одно название этой шайки привлекло внимание больше половины людей, сидящих за барной стойкой, даже тех, кто не был заинтересован разговором двух лиц, упуская его половину. Видимо, мужик с запозданием осознал, что сболтнул лишнего, глядя на непроницаемое выражение лица бармена, придавшего себе вид особенной занятости.

Зейн уселся на один из свободных стульев, одним своим действием нарушая воцарившее  гнетущее напряжение, привлекая к себе внимание. Для кого-то оно было спасительным, для Зейна являлось громко скрипнувшей половицей в самый неподходящий момент.

- Чего желаете? - с какой-то свойственной наигранностью произнёс бармен, обращаясь к новому, так вовремя появившемуся клиенту.

- Кружку эля. - последовал короткий, сухой ответ Шакал, снимавшего капюшон промокшего плаща. Запустив руку в кожаный, навешенный на ремень, кошель, он достал четыре медные монеты и положил на стойку. Те с воровитостью пропали в руках бармена, смекнувшего, что на лапу накинули больше положенного.

Голоса вокруг снова ожили: наполнились смехом, недовольными возгласами, тяжёлыми вздохами, восклицательными удивлениями. Интерес спал так же быстро, как появился, давая шанс зачинщику тихо, мирно, без лишнего внимания ретироваться из бара. Единственное, что он бросил напоследок глядя на выполняющего заказ бармена:

- Ну, дружище, до встречи.

Произойдёт ли эта «встреча» в самом деле, история умалчивала, ведь небрежно сказанные слова могли привести к более громким газетным заголовкам, вроде: «Труп неизвестного мужчины найден утром в реке Уайт».

- Держи. - буркнул бармен, ставя на стойку стакан, полный эля под завязку, в мгновения переключая внимание на другого клиента.

- Эй, я же говорил, что с тебя хватит!...  - завопил он, рьяно жестикулируя обоими руками.

Зейн молча поднёс стакан к губам, оставляя шум перепалки без внимания, делая первый долгожданный глоток и смакуя солодовый аромат. Встав, он отправился к одному из дальних столиков, размещаясь за ним. В этот момент его спокойствие было нарушено: перед глазами легла узкая пластина с выгравированной суммой, которую Рэхарт закрыл ладонью левой руки. Больше всего его заинтересовал не размер суммы, а незнакомец, совершенно неподходящий этому месту.

- Нужен человек, который умеет входить туда, где его не ждут. Смотреть на замки, следы, окна, слуг, привычки охраны. Не герой. Не адвокат. Не городской дознаватель. Тень. - ровным голосом отчеканил стоящий перед ним незнакомец.

Затем перед ним легла карточка из плотной бумаги, которую Зейн пододвинул ближе к себе, внимательно вчитываясь в текст.

«Клуб Без Имён. Сегодня ночью. Проверить: убийца внутри или убийца уже ушёл».

«Убийство. Поиск преступника».  - подумал тот, шумно вздыхая. Он уже давно был тем, кто совершал убийства по заказам, а поиск преступников совершенно не вязался с его амплуа.

«Не убивать без необходимости. Не раскрывать настоящие имена».

Рэрахрт приподнял брови, с долей сомнения посмотрев на человека, стоящего перед ним. Он пододвинул закрытую левой рукой пластину ближе, только теперь обращая внимание на сумму заказа и условия выплат. Вознаграждение за выполнение задания было до невероятности привлекательным, складывалось первое впечатление о заказчике, тихие намёки на опасные риски.

«Не верить первому лицу».

Гласила последняя надпись на карточке.

- Заказчик говорит, что это не угроза. Просто доказательство, что он умеет находить нужных людей. - добавил тот, наблюдая за действиями Зейна, а потом произнёс уже тише. - И ещё он говорит: если кто-то в этом городе стирает чужие имена, вам, возможно, будет полезно узнать, как именно это делается.

- Как именно это делается... - усмехнулся Шакал, повторяя слова, сказанные неизвестным, словно пробуя их на вкус. - За заказ возьмусь.

Тот не торопился, выпил стакан эля, оставляя часть пены на дне деревянного стакана, и покинул бар раньше, чем сумерки съели последние лучи заходящего солнца.

__ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __

Зейн прибыл в город С ночью, когда фонари уже покрывали улицы матово - янтарным светом, изо всех сил стараясь прогнать тьму наступающую на пятки. Дождь всё преследовал по пятам, не желая утихать. Он не любил такую погоду: мокро, сыро, холодно, холодно так, что пробирает до костей. В такие дни, как этот, хотелось оставаться в тёплом месте, наслаждаясь горячими напитками, такими как грог со вкусом цитруса и нотками пряных специй, или традиционный сбитень со сладковатым привкусом мёда с мятой.

Зейн остановился на тротуаре рядом с мужчиной в сером пальто и чёрным цилиндром на голове. В его руках был зон, кожаная сумка, что повсеместно именовалась просто «портфель», в котором он что-то активно, торопливо пытался отыскать, бормоча невнятные проклятия себе под нос.

- Извините, что отрываю, но не могли бы вы подсказать, где находится Клуб Без Имён? - спросил Шакал, не дожидаясь, пока человек отыщет то, что так скрупулёзно искал.

Человек замер, будто его прошибло током от заданного вопроса, а потом приподнял голову, сначала посмотрев на обувь Зейна, а потом на самого его. Про себя Рэхарт отметил задумчивый взгляд, словно человек взвешивал свой ответ, подбирал нужные слова, решал, стоит ли озвучивать их вслух.

- Ступайте к Старому Клубному кварталу, он находится в самом конце улицы, на нём совершенно пустая вывеска. - тихим полушёпотом ответил человек, протягивая какой-то холст, вынутый из портфеля  - Вот, возьмите кату.

- Благодарю. - произнёс Зейн, отправляясь на указанную незнакомцем улицу сверяясь с картой.

Маленький, но щедрый подарок, сыгравший большую роль, быстро привёл его в нужное место. Он подошёл к клубу, где уже толпился народ, но больше всех внимания привлекал белый кот, за действиями которого Зейн решил понаблюдать сквозь прорези бронзовой маски шакала, не выдавая своего присутствие остальным.

- ...расследование в сфере общественного питания, мы займёмся вашим мёртвым, страницей и ящиком, который, судя по всему, знает о моём прибытии больше, чем я сам. Что, признаюсь, оскорбительно. Обычно я сам не знаю о своём прибытии до последнего момента. - произнёс он, а потом бросил на порог что-то рассыпчатое, белое.

- Невежество – за дверью. Ложь – на сквозняк. Покойников – не перебивать. Живых – не жалеть раньше времени. Забытые посохи – возвращать владельцам в целости, без попыток использовать как кочергу. - сказал кот и ступил на порог клуба с решительностью, словно готовился к бою, а не к расследованию. На что Зейн лишь тихо хохотнул.

[Мяу Дзедун]

[Регистратор Искажений]

[Мяу Дзедун]

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Мяу Дзедун стоял посреди читального зала призадумавшись. У хороших тайн был запах пыли, свечного воска и человеческой глупости. У плохих – крови, железа и спешки. У очень плохих – дорогой бумаги, камина, кислоты и слова «процедура». Здесь пахло именно так.

Камин. Вино. Салфетка. Серебряный нож. Сухая страница. Реагент. Страх. И что-то, спрятанное под запахом лакированного дерева и лицемерия.

— Ящик подождёт, – сказал Мяу Архивариусу. — Пустые ящики терпеливы. Особенно те, которых официально не существует. А тела остывают, теряют следы и делают это без учёта расписания клуба.

Он посмотрел на Господина Седьмого. Пятнадцать лет его называли не именем, а отполированным отсутствием имени. Он сидел у огня так спокойно, будто задремал. Если бы не место, где лицо должно было быть. Мяу обошёл кресло по широкой дуге. Мокрый подол оставлял на полу тёмные следы. «Дождь был условием», – подумал он. – Чтобы погоду вписали в план убийства... Метеорологическая наглость. У кресла запах реагента стал резче.

— Кто-то очень хотел, чтобы лицо перестало быть лицом.

Мяу присел рядом с телом. Сначала смотреть. Всегда сначала смотреть. Так учил его первый наставник, старый табакси по имени Шэн-Тихий-Коготь, который мог три часа смотреть на закрытую дверь, пока дверь не начинала чувствовать себя виноватой.

Правая рука мёртвого лежала раскрытой. Пальцы согнуты, но не в кулак.

— В странице рука сжата, – произнёс Мяу. — Сейчас раскрыта. Значит, либо страница врёт, либо рука изменила мнение после описания. А мёртвые редко меняют мнение без помощи живых.

Он обернул пальцы тряпицей и осторожно приподнял ладонь.

— Что ты держал? Или что у тебя забрали?

Кислота выела лицо в тёмный овал, но рубец у левой скулы остался: тонкая дуга, отказавшаяся исчезнуть. Мяу мысленно набросал схему: кресло, рука, столик, бокал, маска, страница, камин.

— Если лицо уничтожали после смерти, смерть пришла раньше кислоты. Если тело не боролось, он был мёртв или не мог двигаться.

На столике стоял бокал. Почти нетронутый. Без следа губ. Вино пахло неправильно: кислый лекарственный оттенок сушил язык даже без глотка.

— Если это вино, то я архиепископ капусты.

Мяу коснулся жидкости деревянной палочкой, которую заведомо вытащил  из своего походного рюкзака.

— Край чистый. Подозрительно.

Салфетка была сложена слишком аккуратно. Рядом с мёртвым человеком это выглядело странно. На внутреннем сгибе темнело сухое бурое пятно. Пятнадцать лет под номером. Лицо отменено. Конверты исчезли. В старом реестре – пустая строка с двойным перечёркиванием круга.

— Кто-то не просто убил Седьмого. Кто-то спорит с системой счёта.

Он посмотрел на Архивариуса.

— Пустой ящик для вас эмоционально значительнее трупа?

Мяу обошёл ковёр. Следы были трёх видов. Первый – тяжёлый, мокрый. Пришёл с улицы или из двора. Не пытался быть невидимым. Или хотел, чтобы так подумали. Второй – тонкий, почти исчезающий. Кто-то крался. Третий обрывался у края ковра.

— След есть. Потом следа нет. Значит, обувь сняли. Или человек поднялся. Или перестал касаться пола.

Мяу посмотрел на потолок.

— Я очень надеюсь, что это не летающий убийца. У меня сегодня нет посоха, а к метательным чайникам я отношусь скептически.

Камин горел низко и ровно. Монах как завороженный смотрел на костер несколько долгих минут.

— Огонь не задаёт вопросов. Именно поэтому с ним любят работать преступники и плохие повара.

В пепле могли остаться края бумаги, ткань, металл. Мяу взглянул на серебряный нож.

— Очень письменное убийство. Почти литературное.

Потом он присел рядом с разбитой маской. Трещина шла по переносице, не хватало фрагмента с внутренней стороны – там, где маска касалась лица.

— Кому-то был нужен не видимый кусок, а тот, который знал лицо?

Внутренняя сторона могла сохранить кожу, кровь, лекарство. Или отпечаток того, кто носил маску раньше. Мяу поднял чётки.

— Господин Седьмой, я свидетель. Не судья. Не палач. Не архивный дефект с усами. Если ты держал что-то – я найду. Если у тебя забрали имя – узнаю, кто решил, что имеет на это право. Если твою смерть использовали как объявление – я испорчу автору стиль.

Он повернулся к присутствующим.

— Порядок такой. Никто не покидает читальный зал без моего ведома, кроме тех, кто пошёл за посохом. Мне нужен Малый Фитиль – пока он ещё помнит своё. Доктор Пепел пусть стоит ближе к телу, но руки держит на виду.

Мяу улыбнулся Архивариусу.

—  Вы отлично вписываетесь в интерьер. Почти как картина с треснувшей маской, только подозрительнее.

Затем он подошёл к рукописной странице. Сухая. Угол почерневший. Рядом лента с чёрным краем.

— Ты сухая. В комнате дождь, мокрые следы, камин, кислота, вино, а ты сухая. Это либо дисциплина, либо колдовство, либо кто-то держал тебя подальше от правды.

Он мысленно перебрал строки ещё раз: «Правая рука сжата». «Карточка лежала на груди». «Белое слово было страшнее крови». «Когда придёт тот, кто после дождя...»

Мяу посмотрел туда, где должна была лежать белая карточка, потом на мокрый рукав.

— Я сейчас сделаю маленькую глупость. Не пугайтесь.

Он поднёс мокрый край рукава ближе к карточке, не касаясь. Капля собралась на шерсти, дрогнула и упала. Дом начал показывать швы. Пол заговорил под водой. Рубец отказался исчезнуть. Следы не совпадали. Карточки множились. Ложь была не гладкой. В ней были заусенцы, а Мяу Дзедун очень любил заусенцы. За них удобно тянуть.

— Ну же, – тихо сказал он. — Покажи мне, что ты прячешь. Я мокрый, голодный, без посоха и уже достаточно раздражён, чтобы быть внимательным.

Потом добавил громче:

— И пусть кто-нибудь принесёт горячую воду. Если я сейчас начну раскрывать убийство без чая, это будет не расследование, а варварство.

[Регистратор Искажений]

[Мяу Дзедун]

Мяу Дзедун смотрел на Малого Фитиля с таким выражением, с каким обычно смотрят на чайник, который внезапно начал цитировать налоговый кодекс.

Рука была сжата.

Мяу медленно повернул голову к Архивариусу.

— Вот как, – сказал он.

Два коротких слова легли в читальный зал, как две монеты на крышку гроба. Архивариус стоял бледный, тонкий, серый, почти прозрачный. Казалось, если поставить его против окна, сквозь него можно будет читать мелкий шрифт клубного устава. Пальцы его снова сжались на рукаве. Бедная ткань, подумал Мяу, за сегодняшний вечер пережила больше допросов, чем некоторые преступники.

Монах поднял лапу, не глядя на него.

— Нет-нет. Не надо пока говорить. Вы уже достаточно сказали молчанием, побледнением и внезапным интересом к полу.

Он повернулся к Малому Фитилю. Молодой служитель огня стоял у двери, явно мечтая превратиться в маленький уголь и незаметно укатиться под каминную решётку. Пальцы у него были в саже. Настоящей саже, не театральной. Под ногтями  – чёрные полумесяцы. На рукаве  – тонкий серый след, оставшийся, вероятно, от края каминного экрана. Он действительно работал с огнём. Или очень старательно притворялся тем, кто работает с огнём. Но притворяться испуганным так не умели. По крайней мере, без долгой подготовки и плохого детства.

— Малый Фитиль,  – мягко сказал Мяу. — Чудесное имя для человека, который входит первым в комнату с мёртвым у камина. Почти слишком художественно. Но мы простим миру ещё одну метафору, он сегодня и так распоясался.

Мяу чуть присел, чтобы смотреть на него не сверху вниз. Это было важно. Сверху вниз люди обычно видят либо начальника, либо угрозу. А Мяу сейчас хотел быть третьим: неприятным вопросом.

— Ты сказал: рука была сжата.

Он не спросил. Он положил фразу между ними, как кладут рыбу перед котёнком: мол, смотри внимательно, сейчас начнётся обучение.

—  Ты подходил к телу?

Мяу кивнул на камин.

— Ты пришёл проверить огонь после закрытого часа? Камин должен был гореть?

Мяу тихо щёлкнул одной бусиной чёток и посмотрел на камин. Сегодня список вещей, которые ему не нравились, стал длиннее некоторых монастырских летописей.

— Когда ты вошёл,  – продолжил он, — камин горел так же?

Монах снова повернулся к Малому Фитилю.

— Ты видел карточку на груди?

Мяу медленно повернул взгляд к белой карточке на груди мёртвого. Она подсыхала. Под каплей воды фрагменты уже серели, становились бледнее, будто бумага снова пыталась проглотить сказанное.

ИМЯ ВОЗВРАЩЕНО.
НЕ ЕГО ПЕРВ... ЛИЦО.

— Белое слово было страшнее крови,  – тихо произнёс Мяу, вспоминая строку рукописной страницы. Значит, страница не просто описывает сцену. Она описывает восприятие. Того, кто видел. Или того, кто должен был увидеть.

Мяу взглянул на Малого Фитиля и вздохнул. Вот теперь пришло время для особой монашеской техники. Она называлась: «перестать быть смешным ровно на одно дыхание». Табакси выпрямился. Усы его перестали шевелиться. Хвост замер. Янтарные глаза стали узкими и внимательными.

— Здесь никто не тронет тебя за правду,  – сказал он. — По крайней мере, пока я стою между тобой и всеми, кто предпочёл бы, чтобы ты молчал. А я, как видишь, занимаю удивительно много места для существа без посоха.

Он повернулся к столу, где стоял бокал с испорченным вином.

— Паралитическая смесь. Человек сидит. Дышит. Может видеть. Не может двигаться. Рука сжата. В руке пластина доступа. Потом слуга входит, видит сжатую руку и карточку. Бежит за Архивариусом. Возвращается  – рука раскрыта. Пластины нет.

Мяу медленно посмотрел на Архивариуса.

— Какая неприятная арифметика. Даже без счётных палочек выходит некрасиво.

Он сделал шаг к Архивариусу.

— Итак,  – сказал Мяу. — Когда вы вошли с Малым Фитилём, рука уже была раскрыта?  Кто вошёл первым в комнату во второй раз?

Мяу оглянулся на уничтоженное лицо мёртвого. Потом поднял лапу и указал на ладонь мертвеца.

— В центре  – след от маленькой пластины. Вокруг  – царапины. У основания пальца  – тёмная линия вещества, родственного реагенту, но суше и чище. Доктор считает, что такую линию мог оставить предмет, которым разжимали руку. Вы сами сказали: старые ключевые пластины допуска могут оставлять похожие следы. Это была очень полезная ошибка. Прошу в будущем ошибаться так же содержательно.

Мяу повернулся к салфетке.

— Внутри салфетки  – отпечаток такой пластины. С двумя выступами. Салфетка сложена слишком аккуратно. Бокал держали через ткань. Кто-то не хотел оставить пальцы на стекле. Кто-то пользовался тканью, чтобы взять или спрятать металл. Кто-то был вежлив к следам, но невежлив к покойнику.

Он вернулся к Архивариусу.

— У вас была салфетка в руках?

Мяу снова присел у страницы. Чёрная нить под почерневшим углом была тонкой, терпеливой и мерзко умной. Она тянулась от нижней стороны страницы к ножке кресла. Не просто удерживала. Ждала. Как капкан, которому дали литературное образование.

— А теперь о тебе, маленькая гадость,  – сказал Мяу.

Он наклонился, но держался на безопасном расстоянии.

— Сухой реагент. Активируется влагой или трением. Поднять страницу неправильно  – получить кислотную пыль в морду. И кто у нас мокрый, любопытный и пришёл после дождя?

Он поднял лапу.

— Не отвечайте. Это был риторический вопрос с усами.

Мяу медленно встал.

— Страница предназначалась не для всех. Её оставили так, чтобы она поймала того, кто наклонится читать. Того, кто захочет сохранить улику. Того, кто принесёт влагу на себе.

Он недовольно посмотрел на свой синий рукав.

— То есть, возможно, меня. Очень невежливо. Я пришёл помочь, а меня уже пытаются использовать как увлажнитель для ловушки.

Он повернулся к Доктору Пеплу.

— Доктор. Мне понадобится сухая стеклянная пластина, щипцы, пустая миска, немного масла и кусок плотной ткани, которую никому не жалко. Желательно не занавеску.

Потом к Слепому Нотариусу:

— Господин Нотариус, вы слышите стены. Я почти уверен, что это не фигура речи. Скажите мне: эта нить натянута к ножке кресла только физически? Или здесь ещё что-то прицеплено к словам?

Он не стал ждать ответа сразу. Хорошие вопросы должны немного постоять в комнате, как крепкий чай. Дверь за спиной тихо скрипнула. Мяу не обернулся полностью, только ухо повернулось назад. Второй Пришедший вошёл в зал, бронзовая маска шакала поймала отсвет камина, мокрый плащ темнел на плечах. Он остановился у двери, не переступая глубоко, и держал под контролем не только комнату, но и путь назад. Мяу одобрительно хмыкнул.

— Вот,  – сказал он, — это я понимаю. Здоровое отношение к гостеприимству.

Он повернулся к нему чуть больше.

— Господин Шакал в бронзе. Добро пожаловать в читальный зал, где читают не книги, а чужие ошибки.

Мяу указал на комнату.

— Начните с дверей, окон и того закрытого книжного шкафа, к которому ведёт белёсая линия.

Он ткнул когтем в сторону шкафа.

— Официально проходов здесь нет.

Монах прищурился.

— И ещё: первый тяжёлый мокрый след идёт от боковой двери. Второй крался вокруг кресла. Третий обрывается у края ковра, а линия идёт к шкафу. Если убийца ушёл, он мог уйти не туда, куда полагается. Если убийца внутри  – он уже знает, какие слова мы произносим. В обоих случаях полезно посмотреть на замки так, будто они должны вам денег.

Мяу снова повернулся к телу.

— А теперь вернёмся к самому вежливому присутствующему. Он, по крайней мере, больше не перебивает.

Он наклонился к Господину Седьмому, провёл пальцем по воздуху, соединяя невидимые нити, потом подошёл к бокалу.

— Бокал почти не тронут. Следов губ нет. Значит, паралитик не через этот глоток? Или бокал подменили после? Или яд был не в вине, а на краю другого предмета.

Он посмотрел на салфетку.

— Ткань. Пластина. Бурое пятно. Металл с выступами. Кто-то держал пластину через ткань, чтобы не оставить следов. Или вытирал с неё вещество. То самое, что оставило линию у пальца.

Мяу повернулся к Доктору.

— Если паралитик мог действовать быстро, Седьмой мог успеть схватить пластину до того, как потерял движение. Или держал её ещё до нападения. Доктор, насколько быстро такая смесь лишает тело возражений?

Он тут же поднял лапу.

— Ответ простыми словами. Я монах, не аптечная полка.

Пока Доктор отвечал или собирался ответить, Мяу снова посмотрел на Архивариуса.

— А вы, пока взрослые существа думают, будете отвечать на очень маленький вопрос.

Монах сделал шаг ближе.

— Комната Последней Доставки. Что туда доставляют?

Он поднял чётки. Одна бусина.

— Живые имена.

Вторая.

— Мёртвые имена.

Третья.

— Комната Последней Доставки.

Четвёртая.

— Пластина была у Седьмого.

Пятая.

— Пластина исчезла между первым и вторым осмотром.

Шестая.

— Архивариус хочет к ящику.

Седьмая.

— Ящик ждёт того, кто придёт после дождя.

Мяу остановил бусину когтем и посмотрел на Лорда Без Лица.

— Милорд, сейчас будет неприятная часть. Если пластина открывала Комнату Последней Доставки, то пустой ящик может быть не посланием? Он может быть адресом?

Потом на Слепого Нотариуса.

— А если он адрес, значит, кто-то не просто украл имя? Кто-то готовил доставку?  И я очень сомневаюсь, что речь о пироге.

Мяу взял принесённую горячую воду, когда её наконец поставили рядом. Он сделал это с таким видом, будто цивилизация вернулась в комнату после долгого отсутствия и должна извиниться.

— Благодарю,  – сказал он. — Наконец-то в этом доме совершено действие, не похожее на преступление.

Он достал маленький пакет чая, бросил щепотку в чашку и залил водой. Пар поднялся между ним и мёртвым, мягкий, травяной, почти живой. На миг запах кислоты отступил. Мяу вдохнул.

— Так лучше.

Потом, не отпивая, поставил чашку рядом с собой на пол  – подальше от улик, но достаточно близко, чтобы она напоминала ему о смысле существования.

— Итак. Мы не идём к ящику. Пока. Мы не поднимаем страницу. Пока. Мы не верим Архивариусу. Вообще.

Он поднял лапу, перечисляя:

— Первое: Доктор смотрит тело, но вслух называет каждое действие до того, как его совершит. Второе: Шакал смотрит пути входа и выхода, особенно шкаф и боковую дверь.  Третье: Малый Фитиль рассказывает, кто знал расписание камина и кто мог войти в зал после закрытого часа. Четвёртое: Архивариус объясняет Комнату Последней Доставки так, будто его жизнь зависит от ясности. Потому что, как ни странно, возможно, зависит. Пятое: никто не касается страницы, карточки, вина, маски, салфетки и моего чая. Особенно чая.

Мяу снова подошёл к белой карточке на груди Седьмого, серые линии начали исчезать по мере высыхания. Табакси нахмурился.

— Нет уж.

Он достал из сумки мел и на полу рядом быстро записал проступившие слова, как успел их увидеть:

ИМЯ ВОЗВРАЩЕНО. НЕ ЕГО ПЕРВ... ЛИЦО.

Почерк вышел кривоватым, зато решительным.

— Если бумага хочет забыть, пол будет помнить,  – сказал Мяу.

Он посмотрел на Малого Фитиля.

— Ты тоже запомни эти слова. Тогда у нас будет две памяти: моя мокрая и твоя испуганная.

Он повернулся к Архивариусу.

— Позвольте, а что вообще такое Комната Последней Доставки?