[Регистратор Искажений]

[Клеварий Травогрыз]

Путь через горы выдался не из лёгких. Путникам пришлось буквально прокладывать себе дорогу сквозь густую, цепкую траву и острые выступы скал. Затяжные подъёмы заставили Клевария почувствовать, как ноющая боль в ногах превращается в глухое, неотвратимое жжение — след тюремной слабости, разъевшей его некогда крепкое тело. Он забыл, каково это — идти так долго, бороться с силами самой природы. В моменте тропа стала настолько узкой, что по ней можно было пройти лишь короткими приставными шагами. Одно неверное движение заставило мир в одночасье перевернуться. Земля ушла из-под ног. Он потерял равновесие и сорвался горного хребта. Единственный человек, кто мог бы оказать ему помощь это идущая впереди него девушка, скрывающая лицо за волчьей маской. Она на мгновение замерла, услышав крик позади, и обернулась. Секунда — и её взгляд, холодный и отстранённый, скользнул по краю обрыва. Но она не сделала ни шага вперёд, не протянула руку. Лишь молча наблюдала, как фигура Клевария исчезает в клубящейся мгле, а эхо его отчаянного крика растворяется в рёве ветра. Рука травника жадно хватает воздух в надежде ухватиться за дружескую руку, за выступающий камень, за ветку, за надежду спастись. Все бесполезно. Его крик утонул в порыве ветра. Река, чёрная и ледяная, как сама вечность, подхватила его и понесла вниз, в пропасть, где не было ни света, ни надежды. Клеварию ненадолго удается всплыть, но волна каждый раз заставляет его погрузиться вглубь. Он борется. Из последних сил. Руки и ноги хаотично движутся в воде, цепляясь за пустоту, отталкиваясь от невидимых преград. Он пытается плыть, но река неумолимо тащит его за собой, бьёт о камни, лишает остатков сил. В ушах шумит вода, в груди горит огонь, а лёгкие разрываются от нехватки воздуха. Ещё один рывок. Последняя попытка глотнуть воздуха. Но тело уже не слушается. Мышцы сводит судорогой от напряжения. В глазах начинает темнеть, мир расплывается в мутной пелене. Сознание ускользает, растворяется в воде, и кажется, что всё кончено.
Река выбрасывает бездыханное тело мужчины на берег, словно наскучившую игрушку. Несколько долгих мгновений он остаётся неподвижным. Затем с губ срывается слабый кашель. Ещё один, более отчётливый. Клеварий резко вдыхает, содрогаясь всем телом, и закашливается, выплёвывая остатки речной воды. Его дыхание прерывисто, хрипло, но оно есть! Грудь судорожно вздымается, пальцы слабо шевелятся. Он пытается подняться, но тело не слушается — мышцы дрожат, руки подкашиваются, ноги не держат. Собрав остатки воли, он упирается ладонями в комковую коричнево-черную массу с незначительным количеством растительных волокон, отталкивается, перекатывается на бок. Боль пронзает каждый мускул, но он заставляет себя встать хотя бы на четвереньки. Клеварий глотает воздух жадно, судорожно. Перед глазами всё ещё плывёт, но постепенно очертания мира обретают чёткость: берег, бурлящая река, вместо светлого неба грязно-зеленые тучи. Он опускает голову, упирается лбом в низинный торф, тяжело дышит. Капли воды стекают по лицу. Медленно, метр за метром, он отползает подальше от кромки воды. Устраивается у подножия валуна, прижимается к его шероховатой поверхности. Клеварий закрывает глаза, прислушивается к собственному дыханию. Оно становится ровнее. Он жив. И это — пока главное. 

[Регистратор Искажений]

Торф под щекой оказался тёплым.

Не нагретым солнцем — его здесь почти не было, — а именно тёплым, как бывает тёплой земля, в которой слишком долго что-то прело, зрело и медленно жило своей отдельной, скрытой жизнью. Сквозь влажную, комковатую массу пробивались жёсткие волокна корней, и от них к коже тянуло слабой, сладковато-гнилой сыростью. Запах был не речной. Не горный. Совсем другой — низинный, вязкий, болотный.

Когда хриплое дыхание перестало рваться в груди так, будто лёгкие вот-вот лопнут, тишина вокруг сделалась заметнее.

Сначала — как облегчение.
Потом — как что-то неправильное.

Ни переклички сверху. Ни эха чужих шагов по кромке обрыва. Ни сорвавшихся следом камней. Даже река, выбросившая его на берег, здесь уже не ревела, как в ущелье, а только тяжело, мутно ворочалась у кромки, будто, выполнив свою работу, успокоилась и теперь наблюдала.

Оазис, спрятанный внизу между склонами, не был большим, но и тесным не казался. Скорее — замкнутым. Чашей, в которую стекалось всё лишнее: вода, гниль, корни, туман и то, что обычно не должно жить так близко друг к другу. По чёрной земле стелились мхи — плотные, мясистые, местами даже слишком ровные, словно их кто-то укладывал ладонью. Между валунами росла высокая осока, и её острые листья почти не качались, хотя воздух здесь всё ещё был сырым и подвижным после реки. Дальше, за зарослями, темнели заводи с неподвижной водой, густой и тёмной, как застарелый отвар.

И всё это — без единой птицы.

Клеварий успел прожить достаточно, чтобы понимать: места, где есть вода, но нет голосов, редко бывают добрыми.

Чуть правее, у самой кромки, в корягах застряло что-то из его вещей — ремень или лямка, мокрая, облепленная тиной. Ещё дальше, почти на границе чёрной воды и берега, светлело нечто гладкое, слишком светлое для обычного камня. А в нескольких шагах от валуна, под которым он нашёл себе опору, на глинистой полосе виднелись следы.

Человеческие.

Не свежие — края уже расплылись, местами их тронула вода, — но достаточно явные, чтобы не спутать с игрой корней или трещинами почвы. Они шли в глубину оазиса, туда, где осока расходилась узким, почти тропяным проходом между камней. И, если присмотреться, таких следов было больше одного. Старые наслаивались на старые. Кто-то бывал здесь раньше.

Или жил.

В этот же миг до слуха донёсся тихий, вязкий звук.

Не всплеск.
Не шаг.
Скорее мягкий щелчок, как если бы где-то в зарослях лопнул наполненный жидкостью стебель.

Почти сразу после этого ветер — если это вообще был ветер — принёс ещё один запах. Сквозь торф, воду и прель проступила знакомая горечь болотных трав. Аптечная, въедливая, до странного уместная здесь и потому особенно тревожная. У самого входа в заросли, на тёмной земле, среди длинных стеблей действительно лежал небольшой перевязанный пучок растений.

Слишком аккуратно собранный для случайного мусора.
Слишком целый для места, куда, казалось бы, никто не спускается.
И узел на нити даже отсюда выглядел небрежно-знакомым.

Над чашей оазиса висело мутное, грязно-зелёное небо, но света становилось не больше. Склоны вокруг казались слишком крутыми, чтобы вылезти сходу, особенно в таком состоянии. Река за спиной была плохой дорогой. Заросли впереди — ещё хуже.

И всё же именно оттуда, из глубины осоки и чёрных заводей, тянуло не только сыростью и сладковатой гнилью, но и первым намёком на ответ.

Оазис не выглядел случайной ямой, в которую его швырнула судьба.
Он выглядел местом, куда что-то уже приводило людей раньше.

И теперь, когда Клеварий выжил и впервые по-настоящему огляделся, место будто заметило это тоже.

[Клеварий Травогрыз]

Какое-то время Клеварий неподвижно сидит, пытаясь восстановить дыхание. Воздух с хрипом вырывается из груди, каждый вдох отдаётся болью в рёбрах. Потихоньку он возвращается в реальность — к липкому холоду промокшей одежды, к тяжести в конечностях, к гнетущей тишине, нарушаемой лишь тяжёлым биением сердца. Одежда неприятно прилипает к телу, словно вторая кожа, пропитанная речной водой и потом. Шляпа куда‑то делась. Скорее всего унесена течением. Чёрные волосы, влажные и спутанные, ниспадают со лба, закрывая глаза, липнут к лицу. Он машинально откидывает их назад, но пряди тут же падают обратно. На лице возникает кривая, неестественная улыбка. Её раскалывает смех настоящего безумца, хриплый и надрывный, будто вырвавшийся из самых глубин души. Клеварий запрокидывает голову к мутному, грязно‑зелёному небу и продолжает хохотать, пока смех не переходит в кашель.
— Паршивая сука, ты сполна заплатишь за всё! — грозит он, сжимая кулаки и вспоминая женскую фигуру в момент его падения. В памяти вспыхивает картина: силуэт на краю обрыва, насмешливый взгляд, толчок. Так ли это было на самом деле или память позаботилась дополнить недостающие воспоминания ложными — неизвестно.
Оттолкнувшись фалангами пальцев от холодной, влажной земли, травник не без труда поднимается на ноги. Передвигаться тяжело — тело будто налито свинцом, каждая мышца протестует против движения. Но в этом движении чувствуется странная, пугающая лёгкость. Возникает ощущение, что чего‑то не хватает.  Тревога холодит затылок. Бросив взгляд к реке, он замечает лямку своей сумки — она зацепилась за корягу, торчащую из воды, мокрая, облепленная тиной. Медленными, осторожными шагами он движется к ней. Ботинки не шагают по торфу, а буквально таранят его, оставляя глубокие следы, словно ковши трактора. Земля податливо прогибается под весом, будто пытается удержать, затянуть глубже. Оказавшись по колено в воде, Клеварий принимается освобождать сумку. Вода вокруг мутная, почти чёрная, и в ней что‑то шевелится — то ли корни, то ли что‑то ещё, чего лучше не видеть. В какой‑то момент его чуть снова не уносит течением: река, будто живое существо, тянет его за собой, хватает за ноги холодными пальцами. Но ему удаётся ухватиться рукой за корягу и удержаться на ногах. Выбравшись на сушу, он садится на землю, скрестив ноги, и принимается проверять содержимое сумки. После кораблекрушения в ней осталось ещё меньше полезных артефактов — жалкие остатки того, что он собирал годами. Годы трудов и поисков — коту под хвост. Отчаяние сдавливает грудь, но он заставляет себя сосредоточиться. Неожиданно рука нащупывает в глубине сумки что‑то твёрдое — старый изогнутый чёрный гвоздь, зацепившийся за ткань, словно рыболовный крючок. Металл холодный, почти ледяной. Настроение Клевария заметно улучшается. Он почти счастлив своей находке — нелепому кусочку железа, который теперь кажется ему талисманом, знаком судьбы. Взяв гвоздь, как пишущее перо, мужчина принимается водить его остриём по внутренней стороне раскрытой ладони. Линии получаются неровными, прерывистыми. Сквозь пальцы он замечает свои следы — или не свои? Взгляд невольно движется по цепочке отпечатков чьих‑то ног, отпечатавшихся в торфе. Они ведут вперёд — к узкой тропе, змеёй вьющейся между зарослями осоки и валунами, вглубь оазиса. И тут он чувствует на себе чей‑то взгляд. Не просто ощущение — он знает, что за ним наблюдают. Сердце сжимается от страха, по спине пробегает ледяной озноб. Рука дёргается — гвоздь глубоко врезается в кожу, оставляя длинную, кровоточащую рану. Зубы сжимаются от боли. Металл выпадает из руки, плюхается в лужу, тут же темнея от воды. Клеварий сжал кровоточащую кисть в кулак, чувствуя, как тёплая кровь просачивается между пальцами. Собравшись с силами, он поднимается на ноги — уже более уверенно, расправив плечи. Закидывает на плечо сумку, бросает последний взгляд на реку — и шагает в сторону оазиса. Чувство страха отговаривает, пытается его остановить, нашептывает о ловушках и опасностях. Но человеческое любопытство оказывается гораздо сильнее. Оно манит вперёд, обещая ответы — или новые загадки, ещё более страшные. Сквозь торф, воду и прель проступила горечь болотных трав.  Это был знакомый резкий, въедливый запах, будто вырвавшийся из забытых аптечных склянок. Он проник в ноздри и осел на языке металлическим привкусом, словно сам оазис выдохнул его, чтобы напомнить: ты в его власти. У самого входа в заросли, на тёмной, почти чёрной земле, среди длинных стеблей осоки лежал небольшой перевязанный пучок растений. Он выглядел неестественно аккуратным — будто его положили здесь специально, для него. Стебли сухие, но не ломкие, а какие‑то упругие, словно пропитанные чем‑то вязким. Листья отливали нездоровым, тускло‑зелёным блеском, будто их смазали маслом или какой‑то другой субстанцией. Он осторожно наклонился, протянул руку. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от стеблей — воздух вокруг пучка словно сгустился, стал плотнее, сопротивляясь прикосновению. На мгновение ему показалось, что растения шевелились. Клеварий резко отдёрнул руку. По спине пробежал ледяной озноб. Он огляделся: осока вокруг шелестела не в такт ветру, её длинные стебли покачивались внутрь, к пучку, словно притягиваемые невидимой силой. Тени между валунами стали гуще, глубже — они будто вытягивались, тянулись к нему, пытаясь ухватить за край промокшей одежды. Запах усилился. Теперь он не просто напоминал аптечную горечь — он давил, проникал в голову, вызывая лёгкое головокружение и странное ощущение дежавю. В ушах зазвучал отдалённый шёпот — не слова, а лишь обрывки звуков. Клеварий сжал кулаки, заставляя себя сосредоточиться. Он снова посмотрел на пучок. «Кто тебя оставил?» — прошептал он, и собственный голос прозвучал глухо, будто поглощённый самой землёй. Ответа не последовало. Но запах стал ещё гуще, а тени вокруг — ещё темнее. И Клеварий понял: этот пучок — не случайность. Это знак. И он должен последовать за ним — хочет он того или нет. Едва он сделал пару шагов, как откуда-то снизу визгливый голосок: — ТИ УМРИЕШЬ! УМРИЕШЬ! СМЕАРТЬ! УБЬЕТ ТЕБЯ СМИЕРТЬ, СМЕАРТЬ, СМИАРТЬ!!!

[Регистратор Искажений]

Визг рванул воздух так резко, что Клеварий не успел даже понять, откуда именно он пришёл.

— ТИ УМРИЕШЬ! УМРИЕШЬ! СМЕАРТЬ!..

И почти сразу торф под его сапогом дрогнул.

Не осел, не просто хлюпнул от влаги — именно дрогнул, будто под тонкой чёрной коркой что-то мягкое и живое сдвинулось в сторону, уходя от давления. В следующую секунду поверхность под ногами медленно, вязко разошлась мелкими трещинами, и из одной такой щели наружу выполз тонкий бледный корешок. Он был слишком белым для болотной дряни, слишком подвижным для растения и слишком торопливо дёрнулся обратно, едва на него упала тень.

Кровь с ладони капнула вниз.

Торф втянул её сразу.

Не впитал — втянул. Жадно, с тихим, почти постыдным всасывающим звуком, от которого по спине пробежал холод. Там, где упали алые капли, чёрная масса на миг взбухла, а потом осела, будто сглотнула.

Пучок трав у входа в заросли лежал уже не так, как раньше.

Клеварий мог бы поклясться, что один из стеблей ещё мгновение назад смотрел в сторону, а теперь был повёрнут к нему. Узел на нити потемнел и влажно поблёскивал. Запах, и без того тяжёлый, стал гуще — болотная горечь, прель, лекарственная сладость и металлический привкус, будто кто-то растёр старую аптеку прямо в мокрой земле.

Справа у валуна качнулось белое.

Мелкий черепок, застрявший в мхе и корнях, медленно повернулся пустыми глазницами в его сторону. Нижняя челюсть судорожно дёрнулась вниз.

— Смеа-арть...

Звук вышел визгливый, ломаный, но теперь было видно ясно: рот у этой дряни слишком мал для такого голоса.

Значит, говорил не он.

Из чёрной воды за спиной поднялась длинная складка. Поверхность заводи пошла не кругами, а одной ровной, тяжёлой морщиной, словно под ней неторопливо разворачивалось что-то длинное. Что-то, что раньше лежало тихо, а теперь услышало кровь.

Осока впереди зашелестела разом.

Не от ветра.
Ветра здесь по-прежнему не было.

Стебли качнулись внутрь, к тропе, к пучку, к нему. Между ними на миг открылся узкий проход глубже в оазис — слишком правильный, чтобы быть случайным. И из этой глубины донёсся звук, от которого у тела всегда бывает на мгновение своя, отдельная память:

тихий женский вдох.

Не слово. Не крик. Просто вдох, будто кто-то очень долго молчал и наконец увидел перед собой знакомое лицо.

В тот же миг что-то мелкое и мокрое скользнуло у самой ноги Клевария, задев сапог. Ещё одно — с другой стороны. Вдоль тропы вздулись несколько чёрных бугорков, и один из них с неприятным хлопком раскрылся, показав влажную внутренность, полную тонких, белёсых усиков.

Оазис перестал смотреть издали.

Он уже трогал.
Пробовал.
Проверял, как именно человек перед ним будет бояться.

За спиной оставалась река, справа шевелилась вода, впереди открывался проход в осоку, а под ногами торф всё менее охотно притворялся просто землёй.