[Регистратор Искажений]

[Клеварий Травогрыз]

Путь через горы выдался не из лёгких. Путникам пришлось буквально прокладывать себе дорогу сквозь густую, цепкую траву и острые выступы скал. Затяжные подъёмы заставили Клевария почувствовать, как ноющая боль в ногах превращается в глухое, неотвратимое жжение — след тюремной слабости, разъевшей его некогда крепкое тело. Он забыл, каково это — идти так долго, бороться с силами самой природы. В моменте тропа стала настолько узкой, что по ней можно было пройти лишь короткими приставными шагами. Одно неверное движение заставило мир в одночасье перевернуться. Земля ушла из-под ног. Он потерял равновесие и сорвался горного хребта. Единственный человек, кто мог бы оказать ему помощь это идущая впереди него девушка, скрывающая лицо за волчьей маской. Она на мгновение замерла, услышав крик позади, и обернулась. Секунда — и её взгляд, холодный и отстранённый, скользнул по краю обрыва. Но она не сделала ни шага вперёд, не протянула руку. Лишь молча наблюдала, как фигура Клевария исчезает в клубящейся мгле, а эхо его отчаянного крика растворяется в рёве ветра. Рука травника жадно хватает воздух в надежде ухватиться за дружескую руку, за выступающий камень, за ветку, за надежду спастись. Все бесполезно. Его крик утонул в порыве ветра. Река, чёрная и ледяная, как сама вечность, подхватила его и понесла вниз, в пропасть, где не было ни света, ни надежды. Клеварию ненадолго удается всплыть, но волна каждый раз заставляет его погрузиться вглубь. Он борется. Из последних сил. Руки и ноги хаотично движутся в воде, цепляясь за пустоту, отталкиваясь от невидимых преград. Он пытается плыть, но река неумолимо тащит его за собой, бьёт о камни, лишает остатков сил. В ушах шумит вода, в груди горит огонь, а лёгкие разрываются от нехватки воздуха. Ещё один рывок. Последняя попытка глотнуть воздуха. Но тело уже не слушается. Мышцы сводит судорогой от напряжения. В глазах начинает темнеть, мир расплывается в мутной пелене. Сознание ускользает, растворяется в воде, и кажется, что всё кончено.
Река выбрасывает бездыханное тело мужчины на берег, словно наскучившую игрушку. Несколько долгих мгновений он остаётся неподвижным. Затем с губ срывается слабый кашель. Ещё один, более отчётливый. Клеварий резко вдыхает, содрогаясь всем телом, и закашливается, выплёвывая остатки речной воды. Его дыхание прерывисто, хрипло, но оно есть! Грудь судорожно вздымается, пальцы слабо шевелятся. Он пытается подняться, но тело не слушается — мышцы дрожат, руки подкашиваются, ноги не держат. Собрав остатки воли, он упирается ладонями в комковую коричнево-черную массу с незначительным количеством растительных волокон, отталкивается, перекатывается на бок. Боль пронзает каждый мускул, но он заставляет себя встать хотя бы на четвереньки. Клеварий глотает воздух жадно, судорожно. Перед глазами всё ещё плывёт, но постепенно очертания мира обретают чёткость: берег, бурлящая река, вместо светлого неба грязно-зеленые тучи. Он опускает голову, упирается лбом в низинный торф, тяжело дышит. Капли воды стекают по лицу. Медленно, метр за метром, он отползает подальше от кромки воды. Устраивается у подножия валуна, прижимается к его шероховатой поверхности. Клеварий закрывает глаза, прислушивается к собственному дыханию. Оно становится ровнее. Он жив. И это — пока главное. 

[Регистратор Искажений]

Торф под щекой оказался тёплым.

Не нагретым солнцем — его здесь почти не было, — а именно тёплым, как бывает тёплой земля, в которой слишком долго что-то прело, зрело и медленно жило своей отдельной, скрытой жизнью. Сквозь влажную, комковатую массу пробивались жёсткие волокна корней, и от них к коже тянуло слабой, сладковато-гнилой сыростью. Запах был не речной. Не горный. Совсем другой — низинный, вязкий, болотный.

Когда хриплое дыхание перестало рваться в груди так, будто лёгкие вот-вот лопнут, тишина вокруг сделалась заметнее.

Сначала — как облегчение.
Потом — как что-то неправильное.

Ни переклички сверху. Ни эха чужих шагов по кромке обрыва. Ни сорвавшихся следом камней. Даже река, выбросившая его на берег, здесь уже не ревела, как в ущелье, а только тяжело, мутно ворочалась у кромки, будто, выполнив свою работу, успокоилась и теперь наблюдала.

Оазис, спрятанный внизу между склонами, не был большим, но и тесным не казался. Скорее — замкнутым. Чашей, в которую стекалось всё лишнее: вода, гниль, корни, туман и то, что обычно не должно жить так близко друг к другу. По чёрной земле стелились мхи — плотные, мясистые, местами даже слишком ровные, словно их кто-то укладывал ладонью. Между валунами росла высокая осока, и её острые листья почти не качались, хотя воздух здесь всё ещё был сырым и подвижным после реки. Дальше, за зарослями, темнели заводи с неподвижной водой, густой и тёмной, как застарелый отвар.

И всё это — без единой птицы.

Клеварий успел прожить достаточно, чтобы понимать: места, где есть вода, но нет голосов, редко бывают добрыми.

Чуть правее, у самой кромки, в корягах застряло что-то из его вещей — ремень или лямка, мокрая, облепленная тиной. Ещё дальше, почти на границе чёрной воды и берега, светлело нечто гладкое, слишком светлое для обычного камня. А в нескольких шагах от валуна, под которым он нашёл себе опору, на глинистой полосе виднелись следы.

Человеческие.

Не свежие — края уже расплылись, местами их тронула вода, — но достаточно явные, чтобы не спутать с игрой корней или трещинами почвы. Они шли в глубину оазиса, туда, где осока расходилась узким, почти тропяным проходом между камней. И, если присмотреться, таких следов было больше одного. Старые наслаивались на старые. Кто-то бывал здесь раньше.

Или жил.

В этот же миг до слуха донёсся тихий, вязкий звук.

Не всплеск.
Не шаг.
Скорее мягкий щелчок, как если бы где-то в зарослях лопнул наполненный жидкостью стебель.

Почти сразу после этого ветер — если это вообще был ветер — принёс ещё один запах. Сквозь торф, воду и прель проступила знакомая горечь болотных трав. Аптечная, въедливая, до странного уместная здесь и потому особенно тревожная. У самого входа в заросли, на тёмной земле, среди длинных стеблей действительно лежал небольшой перевязанный пучок растений.

Слишком аккуратно собранный для случайного мусора.
Слишком целый для места, куда, казалось бы, никто не спускается.
И узел на нити даже отсюда выглядел небрежно-знакомым.

Над чашей оазиса висело мутное, грязно-зелёное небо, но света становилось не больше. Склоны вокруг казались слишком крутыми, чтобы вылезти сходу, особенно в таком состоянии. Река за спиной была плохой дорогой. Заросли впереди — ещё хуже.

И всё же именно оттуда, из глубины осоки и чёрных заводей, тянуло не только сыростью и сладковатой гнилью, но и первым намёком на ответ.

Оазис не выглядел случайной ямой, в которую его швырнула судьба.
Он выглядел местом, куда что-то уже приводило людей раньше.

И теперь, когда Клеварий выжил и впервые по-настоящему огляделся, место будто заметило это тоже.