[Симбер Ресинджер]

[Мастер Рен]

— Ты, мерзкое чудовище, занявшее тело моей дочери, — Рене сжалась, сидя в казематах, и не смея поднять глаза на отца, — принесла в наш дом лишь позор и трагедию!

Отец никогда не смотрел на так. Да, он был отстранен, да, он разочаровался в никчемной младшей дочери, да, он использовал ее для заключения союза... Но на нее никогда не смотрели с таким яростным презрением.

— Чудовище, — продолжал разглагольствовать отец, трясясь от ненависти, — пришло в наш дом, выманило дочь мою и разорвало ее на части! — слова щелкали и жгли будто удары кнутом, заставляя ее вздрагивать.

— Отец, — пробормотала она, обхватив себя крыльями, — отец, но я ведь тоже твоя дочь...

Рене не была уверена, услышит ли ее отец, ей казалось, что даже она сама не слышит слов своих за оглушающими разглагольствованиями, но отец услышал.

— Ты не моя дочь! — возопил он, расправив крылья, угрожающе распушив перья, и заняв, казалось, все пространство комнаты, — Ты никогда не была моей дочерью!

Рене втянула голову в плечи, — наверное, он имел ввиду, что раз она сейчас связана с Хэйю, то она не была Рене. Он же это имел ввиду, верно? Он же не имел ввиду, что он никогда ее не считал семьей?

«О, моя дорогая» , — Хэйю, до того сидевшая тихо, и с наслаждением наблюдавшая за драмой, оживилась, и Рене почувствовала копошение в своем мозгу, будто сотни крохотных пальчиков касались напрямую ее лобных долей «Заплачь. Раскайся. Упади ему в ноги и взмолись о прощении, скажи ему, что ты его доченька, любимая и единственная».

«Но ведь я не единственная», — возразила Рене про себя, и Хэйю залилась хохотом.

«Теперь единственная, моя дорогая».

Рене дернулась, опустив голову «И... быть может я и правда не его дочь. Вы меня убили, разве нет?»

Хэйю послала ей образ, как она закатывает глаза. «Это было давно, моя дорогая. Мне кажется, мы это уже обсуждали» — в мозгу Рене раздалось фырканье, отчего у нее зачесалось между глаз, — «И потом, тебя сейчас правда это волнует? Ты хочешь умереть во второй раз? Думаешь, тебе опять повезет и ты снова воскреснешь? Давай, шевелись, дорогая, и спасай наши жизни».

Рен посмотрела на отца, — тот продолжал говорить, и речь его становилась все более и более бессвязной, будто он уже забыл, с чего начал, — сейчас, прислушавшись, она уловила обвинения в том, что она прокралась ночью в их родовое гнездо и рассыпала там каких-то личинок, пожравших запасы их урожая.

Рене даже не ступала вблизи гнезда.

«Не думаю, что он меня послушает» — заметила она, отвернулась и закрылась крыльями, как делала всегда, когда мир вокруг становился слишком оглушающим, прижав к груди связанные руки, «Он ничего не слышит.»

Кажется, ее сдача разозлила Хэйю. Та фыркнула еще раз, более раздраженно, заворчала: «О нет, моя дорогая, так дело не пойдет. Не знаю, что насчет тебя, но я совершенно не собираюсь умирать так жалко, это унизительно для прекрасной дамы, как я», — и, не успела Рене хоть что-то сказать, как голос Хэйю изменился, став гулким и глубоким «Давай, большой мальчик, иди сюда! Не притворяйся, что меня не слышишь, приди и спаси принцессу!»

Рене хотела спросить, что это значит — но тут ее схватили за крыло, вывернув его болезненно, и над ней навис отец, рыча прямо в лицо.

— Прятаться вздумала, тварь?! — из его рта брызгала слюна, как у бешенного пса, — Не думай, что я тебя так оставлю. Вставай! — он потянул за крыло, заставив Рене поднятся. — Эшафот уже подготовлен, и петля тебя дожидается!

И он потянул ее прочь из камеры, — Рене спотыкалась, шагая босыми ногами, чувствуя, как камешки на площади протыкают ноги.

Снаружи собралась толпа — Рене знала их, она знала практически всех в их клане, но сейчас смотрела и не видела ни одного знакомого лица, только восковые маски, застывшие в диком, безумном немом реве отчаяния и какого-то экстатического, нездорового возбуждения.

Они окружили деревянный помост, — на нем была установлена перекладина, веревка с петлей на конце. Отец толкнул ее вперед, в руки палачей — и Рене пронзила резкая боль, она дернулась, закричала, но боль все не проходила, дергала и тянула вниз. К ее крыльям прибили тяжелые железные скобы, тянущие вниз и разрывающие плоть.

«Давай, моя дорогая, сосредоточься на моем голосе» — Хэйю зазвучала несколько торопливо, — «Мне совершенно не нужна твоя смерть от болевого шока. Расскажи мне, зачем они так с тобой сделали?»

Рене толкнули вперед, заставив идти к эшафоту.

«Это» — она сжала зубы, чувствуя, как они трескаются от давления, «Это для того, чтобы... когда меня... вешали.... я... почувствую пустоту и буду махать крыльями.... чтоб сделать вдох... они... потянут меня вниз...» — камень под ее сменился на доски, кровь текла по ногам, впитываясь в необтесанное дерево, «и... крылья бы... начали рваться... и... мучать...»

«Какая замечательная пытка» — оценила Хэйю, «наверняка придумавший ее этнарх обладал потрясающей фантазией. Да где же носит эту гадкую змеюку?!» — она звучала все встревоженнее, но Рене не могла ее спросить, потому как боль начала заглушать даже собственные мысли. Ее поставили прямо, глашатай начал зачтывать ее преступления, но расслышать, в чем ее обвиняют, Рене не смогла.

В глазах плыло от слез, толпа колыхалась и ревела, и напоминала одну пульсирующую, ожившую массу плоти, стремящуюся накинутся на все вокруг и пожрать, — будто это не она тут чудовище, а все люди вокруг превратились в жадных до мяса хтонов, слились в уродливой пародии на человечность.

— ... И потому монстр сей приговаривается к казни через повешение! — сквозь гул прорвались слова глашатая, — Да покарает ее Гиасес, владыка северных ветров!

Ей даже не дали сказать последние слова.

Сбоку щелкнул рычаг, — и внезапно вместо дерева под ногами оказалась лишь пустота. Рене дернулась, схватилась за сжавшуюся вдруг петлю связанными руками, задрыгалась, пытаясь вдохнуть воздуха — легкие начало резать, крылья тянули вниз.

Почему ее крылья тянут, почему они не двигаются, почему она не может взлететь, почему, почему, почему?

Пожалуйста. Помогите ей.

Вдруг с неба обрушилось что-то огромное, сияющее, будто кусок Архея упал прямо на них посреди дня. Раздался громкий треск, веревки щелкнули и порвались, и Рене рухнула под помост, внезапно оказавшись в темноте, отделенная от мира толстой деревянной стеной. Она стянула петлю кое-как, задышала судорожно, захлебываясь воздухом, которого вдруг стало чересчур много.

«Ну наконец-то» — довольно заметила Хэйю, — «Явился».

[Инфирмукс]

Захватническая война не затихала. Некроделла, как раковая опухоль, расползалась с крошечного островка вокруг Пандемониума во все стороны. Армии мутантов, химер и бесчисленные орды нежити шаг за шагом захватывали новые земли, продвигаясь в глубины Сайбера. Радиалис, рудодобывающие районы и владения коренных кланов переходили под власть Уробороса. К пятой сотне лет его правления Некроделла стала одной из крупнейших хтонократий Климбаха.

В горы Инфирмукс выдвинулся на рассвете. До подножия летел на собственных крыльях, а когда города остались в сотнях километров, оседлал Эреба. Можно было продолжать путь самому, но огромный костяной монстр лучше отпугивал хищников и шёл быстрее, чем хтоник способен был махать крыльями.

Первое поселение этнархов показалось к закату. Регионы, не так давно попавшие под иго Уробороса, охотно поддерживали любых мятежников. Власть регулярно объявляла на него охоту, но парни и девчонки всё равно по‑тихому сбегали в стихийно образовывающиеся местный «герильи». Большинство погибало через пару десятилетий, их место занимали новые. Но кто‑то доживал до воевод. Тогда сам он был обречён, как голодный пёс, откусывать куски чужой политической верности, забирая всех, кто не хотел ложиться под лжебога. Поначалу Инфирмукс ещё думал, не чудовище ли он. Теперь — нет.

Здешние этнархи не любили чужаков, а ему так и не привили алькорские привычки: крылья он скрывал чаще, чем хвост. Здесь следовало поступить наоборот: местные ненавидели хтоников — один конкретный хтоник и его генералы лишили их родины. Освоившись, Инфирмукс быстро уловил местные реалии. Ненависть к Уроборосу кипела под тонкой коркой страха. Уже через неделю вокруг него начали собираться первые соратники, потихоньку втягиваясь в мятеж.

Ему рассказали о странностях в поселении Лхаканг к западу отсюда: мутировавшие звери, люди, будто сорвавшиеся с катушек, вспышки беспричинной агрессии. Был ли виноват в этом Уроборос со своей искажающей магией, или что‑то ещё, Инфирмукс не знал, но собирался выяснить, как обычно встав на сторону жителей против той скверны, что тащил за собой нынешний Владыка. А уж потом заберёт плату людьми — это был давний, честный договор с самим собой.

— «Инфирмукс, не хочешь спасти принцессу?» — неожиданно изрёк Эреб, когда плавные очертания Лхаканга уже показались на горизонте.

— С чего бы тут взяться принцессе? — он хмыкнул, не уловив подвоха.

— «У любой территории может зовестись своя принцесса. Есть правитель — граф, князь, владыка, хоть вождь. У него дочь. Чем не принцесса?» — в голосе Эреба скользнуло лёгкое ехидство.

— Местные обычно ревниво относятся к своим женщинам. И что с этой? Спасти от чего? Только не говори, что от нелюбимого жениха. В это я не играю. Пусть выходит за кого велят и радуется, что её вообще оставили в живых... — он поймал себя на том, насколько за последние столетия зачерствел. Очередная мыльная опера из клановых интриг была сейчас последним, чем ему хотелось заниматься.

— «Нет, никаких романчиков. Даже обидно, что ты подумал. Всё гораздо хуже, тебе понравится. Дочь князя Раймониуса, Рене. Хтоник в симбиозе с внеранговым хтоном по имени Хэйю...»

— С местного этнархского диалекта это не переводится ли как... «Эй, ты»? — фыркнул Инфирмукс.

Эреб отозвался презрительным фырканьем:

— «Вот поэтому я и представился сам, когда мы с тобой встретились. Ах, этот прекрасный день! Чтобы ты не обозвал меня как‑нибудь вроде «Данунах» или «Вотдерьмо» — костяной змей полыхал смехом.

— Высокомерная костяная рожа... — беззлобно откликнулся Инфирмукс. — Ладно, что с девчонкой? Заперли — мол, раз хтоник, небо увидишь только во сне?

— «Её казнят. Многого сказать не могу, дело запутанное. Хэйю пытается удержать её разум, но ты сам понимаешь: паника бьёт и по хтону. Надо поторопиться. Этот способ казни очень калечит крылья. Не хочу, чтобы ты это видел. Так что давай успеем до того, как их сломают...»

— Какая трогательная деликатность. Раньше тебя не заботило, сколько на нас намотано чужих кишок. Так и скажи, жалко девчонку или печёшься о сородиче?.. — в голосе Инфирмукса прозвучала сухая усмешка, скрывая укол собственного беспокойства.

— «Элитные хтоны в таком прекрасном симбиозе по дороге не валяются. А там, внизу, уже почти чистый кошмар. Жители этого племени, судя по тому, что показывает Хэйю, не в себе. Я бы не советовал тебе рубить их направо и налево. Возможно, если снять воздействие этой аномалии или артефакта, они сами ужаснутся тому, что творили...»

— Если я ввалюсь на казнь, мне будет сложно никого не убить. Вряд ли они смиренно разойдутся по домам... — он не любил вилять: на Климбахе часто бойня была самым честным языком.

— «Калечь. Убьёшь — не трагедия, но я бы на твоём месте позаботился, чтобы здесь потом ещё оставалось кому шептать о мятеже...»

***

Они рухнули сверху — и всё вспыхнуло. Не огнём, а ослепительным светом, прожигающим зрачки до обратной стороны черепа. Кто слабее — падал, зажимал глаза, кричал. Кто успел — выставлял барьеры. Половина жителей получила ожоги роговицы разной степени: не смертельно, но более чем достаточно, чтобы ослепить толпу на время.

Инфирмукс заметил девушку краем глаза: юное, до обидного худое тело, чёрные волосы, огромные глаза, больше подходящие голодному подростку, чем дочери князя. Но аура била наотмашь. Она не была особо опасным бойцом, не тянула на серьёзный ранг, зато элитный хтон ощущался отчётливо — и их тонкий, живой симбиоз. Он умел улавливать такие вещи и почти наслаждался ими: хтоники, раскрывающиеся в паре ярче, чем по одиночке, вызывали у него особое уважение.

— Эреб! Держи баррикаду! — в этом не было нужды, но крик вырвался сам.

Костяной змей обвился вокруг помоста, отрезая палачей и толпу. Горящий скелет высился на шесть человеческих ростов — живая стена между двумя хтониками и людским безумием. Его инфернальный рёв раскатился по площади, словно смешали вой турбины, треск гигантского пожара и хруст тысяч ломаемых костей. Те, у кого нервы были слабее, в ужасе бросились прочь.

Инфирмукс легко спрыгнул в деревянную коробку эшафота. Вблизи Рене показалась ещё мельче и тоньше.

— Привет, принцесса, — бросил он. В голосе звенели и боевое возбуждение, и хищное счастье удачно сорванной казни, и странное облегчение: он успел.

Он подхватил её под мышки и забросил себе на плечо. Сейчас важны были скорость и манёвренность, не деликатность. Перехватив под коленями и притянув хвостом за пояс, он рванул вверх, на ходу вычерчивая в голове траекторию, где старт с Эребом обойдётся без лишних попаданий под массовый огонь.

— «Эй, мясная дива, мы того хтоника спасли? Этот желтоглазый птенец твой?» — Эреб спросил не из сомнения, а чтобы дать Хэйю удобную точку опоры, за которую можно зацепиться ментально. Хтоны не ошибались в своих.

От вида помятых крыльев и сломанных перьев по спине Инфирмукса пробежал холодок. Он слишком хорошо знал, во что превращается этнарх, которому ломают крылья.

Он взвился, закручиваясь в воздухе крутым виражом, и поднял вокруг себя четыре щита. По ним с треском прошла лавина огненных залпов из зачарованных арбалетов. Болты свистели, норовя пробить тело и раскрыться в плоти стальными цветами.

Как только подошвы сапог коснулись чёрного шершавого черепа Эреба, тот рванул вверх ракетой, унося их в тёмно‑синее небо.

— «Моего хтоника зовут Инфирмукс», — спокойный голос прозвучал, как обещание сотрудничества. Имя было маркером большего, чем краткий союз.

От погони они оторвались только через семь минут — ни один местный не мог тягаться по скорости с хтоном. Теперь они просто летели над угольными пиками Сайбера, подпирающими облака. Лхакангцы не были слабыми, и числом могли доставить неприятности, если бы им дали зацепиться.

— Ты как? — он поставил Рене на ноги, не убирая хвоста, всё ещё охватывая её за пояс, не давая завалиться. — Давай, я осмотрю тебя.

К крыльям он даже не притронулся — это заняло бы слишком много времени и принесло лишнюю боль. Вместо этого бросил по телу плотную диагностическую вязь [критуспех].

— Эреб, понадобится твоя помощь...

[Рене Фаренталь]

Сильные руки схватили Рене и вытащили наружу, она задергалась и забилась в чужой хватке, пытаясь понять, что от нее хотят, почему ее трогают, неужели ей опять хотят сделать больно — снаружи что-то ревело, искрило, слышался хруст костей, который она ни с чем не могла спутать, и ей показалось, что ее сейчас отправят в пасть огромного чудовища, который ее сожрет, и будет переваривать медленно, расщепляя плоть атом за атомом, как в прошлый раз.

— и — пробормотала она едва слышно, стараясь вывернутся из чужой хватки, — пожалуйста, не трога-

Договорить ей не дало ощущение сдавленной гортани, она закашлялась, дернулась назад — и провалилась куда-то в глубину. Края ее взгляда потемнели, размылись, звуки стали приглушенными, будто она под водой, а тело обмякло, словно онемело, и Рене поняла, что не может пошевелить и пальцем. Даже боль ощущалась странно далекой, будто боль из сна, когда она вроде бы есть, и ты даже знаешь, что она должна быть, но осознать в полной мере ее не в силах.

«Не нервничай, моя дорогая. Будешь много нервничать, появятся морщины», — укоризненно заметила Хэйю, приподнимая бровь. Бровь, принадлежащую Рене, — «посиди пока в сторонке и успокойся. Не хочу, чтоб ты опозорилась перед нашим принцем».

Успокаиваться было сложно, — Рене не чувствовала собственных, а перед глазами все еще стояли картины петли, мертвой сестры и искаженного лица отца, — но Хэйю, видимо, это не волновало, потому как тело ее приподняло голову, улыбнулась так, как Рене не улыбалась никогда и вежливо произнесло.

— Ах, добрый день, могучий господин, — произнесла она, — мы чрезвычайно благодарны Вам за спасение наших прекрасных персон. Вы можете называть меня Хэйю, а ту, что вы держите в своих мускулистых руках, — Рене. К сожалению, она не слишком хорошо перенесла собственную казнь. Не судите девочку строго, совсем еще малышка.

Рене попыталась нахмурится — получалось плохо, собственное лицо отказывалось слушаться. Хэйю очень редко захватывала ее тело под контроль, предпочитая либо сидеть внутри и наблюдать, либо выходить наружу полностью, когда Рене ей разрешала, — обычно, когда на них нападали чудовища.

Отец чудовищем не был.

Она попыталась сосредоточится на собственном теле, на окружении вокруг. Руки у принца Инфирмукса действительно оказались мускулистые — за свободной рубашкой это было не очень заметно, но сейчас, будучи прижатой к нему, она ощущала и двухглавую мышцу, лучевую, и даже вздувшуюся сейчас латеральную подкожную вену. Она попыталась представить, как это будет выглядеть, если снять с него кожу — сокращенные бицепсы, надувшиеся от крови артерии, и мягкий, расслабленный трицепс.

«Ты отвлеклась, дорогая» — заметила Хэйю, — «Помечтать о препарировании сможешь потом. Лучше скажи мне, что конкретно с тобой сделали, а не думай о красивых мальчиках» .

Рене нахмурилась — в этот раз получилось легче.

«Верни мне контроль» — она постаралась звучать строго и напористо «и я сама ему все скажу. Ты запутаешься в названиях».

«Я не уверена, что господин захочет сейчас знать правильные названия сухожилий. И потом, если я верну сейчас, ты снова почувствуешь боль, и поверь мне, ты этого не хочешь. Это ужасно.»

Рене притихла. Это первый раз, когда она об это услышала.

«Ты сейчас... терпишь мою боль? Зачем? Ты не обязана».

«Ну кто-то же должен, дорогая» — Хэйю пожала ее плечами, «И мне совершенно не нужна твоя кататония.»

Их поставили на землю, — поняла это Рене не сразу, только когда мир вокруг вдруг начал наклонятся, и их поймали, обхватив за талию. Хэйю едва слышно ругнулась.

«Ну, насколько я могу судить, у меня...»

— ... поврежден пропатагиум с двух сторон. Так же, вероятно, задета верхняя часть летной дельтовидной мышцы, крылья согнуть нет никакой возможности. Присутствуют симптомы начальной стадии анемии, и, вероятно, нарушена целостность перьевого покрова...

Рене попыталась оглянуться назад, чтоб понять, что именно случилось с ее крыльями, но Хэйю не дала, горло снова будто бы сжали.

— Нет, моя дорогая, тебе совершенно не стоит это видеть, — пробормотала она.

Рене моргнула.

«Ты говоришь вслух» — сообщила она ей. Хэйю напряглась, поджала губы.

— Вот жешь, — пробормотала она под нос, потом выпрямилась, и попыталась поклонится, снова немного заваливаясь, — приношу свои извинения, господа. Девочки немного посекретничали. Так... какой у нас план действий? Вы же не бросите двух красавиц одних в лесу?