[Нейтан Эшкрофт]

[Нейтан Эшкрофт]

Жадность и гнев добили их мир быстрее, чем любая война. Финальная сцена. Надзиратель выпустил их из клетки, которая уже обещала стать домом. Зачем — было неясно. Времени разбираться не было. До спасательной капсулы они добрались быстро. Нейтан знал, как обращаться с техникой, и сразу занял место у управления. Интерфейс оказался знакомым. Он быстро согласовал систему со своим имплантом. Ждать было некогда: люк капсулы ещё не успел задраиться, пассажиры не расселись, но запуск двигателя должен был ускорить этот процесс.
— Бернард, следи за "ошибкой".
После этих слов взгляд Нейтана расфокусировался, будто он на секунду завис, и РУС резко ушёл на себя и вправо. Капсула дёрнулась всем корпусом, на ходу выпуская тепловые ловушки. Визуальный шум. Мерцание. Двигатель работал на половине мощности, движение вверх было невозможно. Взрывом часть посадочной площадки разнесло в клочья, и осколки частично прошили борт. Капсула медленно, с металлическим скрежетом, покатилась вниз, в пропасть, где уже детонировало новое энергетическое оружие прежних работодателей.

«Пуск ракеты. Справа. Сверху. Справа. Ниже. Ниже». 

Голосовой помощник фиксировал новый ракетный удар. Нейтан доверял этим указаниям: помощник не был человеком, а значит, не ошибался. РУС резко ушёл диагонально вправо, переключатель одним движением вывел двигатель на аварийное повышение мощности. Системы инерционной стабилизации отказали ещё после первого взрыва. Капсулу дёрнуло, и её повело вниз. Эшкрофт сразу перевёл внимание на запуск систем экранирования. Теперь нужно было пережить одно столкновение с поверхностью и выдержать взрыв.
По обшивке побежали искры. Экран поднимался от носовой части, с натужным мерцанием собираясь поверх корпуса. Взрыв они не прошли — они в нём увязли, в самой энергии, густой и чужой. Она не отталкивала капсулу, а медленно тянула её внутрь, в точку, у которой не было ни формы, ни нормального центра. Нейтан отпустил РУС. Пальцы сразу перешли на командные клавиши панели, отключая одну систему за другой. Всё, что ещё оставалось в капсуле живого, нужно было отдать экрану. Иначе смерть пришла бы слишком быстро, почти чисто.

Индикаторы гасли один за другим. Сначала навигация. Затем часть стабилизации. Потом связь. На миг даже звук стал другим — будто металл вокруг них ушёл под воду. Пространство впереди сжалось в тонкую, дрожащую воронку, собранную из света, помех и рваной геометрии. Нейтан видел, как интерфейс теряет привычную логику, как цифры на панели запаздывают за реальностью, а затем и вовсе перестают что-либо значить. Капсулу несло уже не по траектории. Её протаскивало сквозь разлом.
Удар пришёл без нормального столкновения. Сначала исчезло чувство веса. Затем корпус вывернуло так, будто его пытались разжать изнутри. Мир за бортом вспыхнул белым, потом рыжим. Экран лопнул по краям, осыпаясь сеткой трещин, и капсулу буквально выплюнуло наружу. Не в пустоту, не в небо — в сухой, раскалённый воздух чужого мира.

Первым в кабину ворвался песок. Жёсткий, мелкий, с металлическим привкусом. Затем свет — тускло-золотой, распластанный по горизонту. Капсула рухнула в дюны Сабаота носом вниз, взрывая вокруг себя целые пласты раскалённого песка. Корпус протащило ещё несколько десятков метров. Металл визжал, обшивка рвалась, перегретые крепления лопались внутри корпуса короткими сухими щелчками. Потом последовал последний удар — тяжёлый, глухой, уже почти земной. И всё замерло.
Некоторое время Нейтан не двигался. Только слушал. Треск умирающей панели. Скрежет остывающего металла. Чужую тишину снаружи. Воздух здесь был другим — более сухим, пыльным, как будто сам мир состоял не из пространства, а из истёртого камня и жары. Новый мир встретил их не словом, не светом, а песком, забившимся в щели корпуса и в каждый вдох. Нейтан медленно поднял взгляд на остатки экрана, где уже не было ни карты, ни маршрута, ни прежней системы координат. Только сбой, помехи и новая точка, в которой им всё же удалось не умереть.
Связь импланта с бортовой осью оборвалась ещё в полёте. Из кресла выбирался сам, ломая задержавшие его защитные фиксаторы. Маску он сорвал следом. Трубки и провода, уже мёртвые, вышли из тела одним резким движением. 
— Бернард, движение. 
«Глаза» ещё калибровались, но сквозь трещины в обшивке Эшкрофт уже ловил снаружи чужие тени.

[Бернард Шварц]

— СВОБОДУ ПОПУГАЯМ!

Именно этот возглас Бернарда внутри открытой камеры ознаменовал начало побега их честно́й компании в сопровождении недавних надзирателей. Интересно, а чисто формально, это можно было назвать конвоированием? Но времени на шутки и глупые вопросы не было, настала пора рвать когти и валить с этой палёной хаты. Бежали они по коридорам быстро, даже стремительно, так словно за ними гналось стадо пи#@Rасов. Но это не помешало Шварцу прихватизировать по пути чей-то пояс с подсумками, надеясь, что там будет что-нибудь интересное и полезное.

А тем временем их механизированный на оба глаза друг не терял времени даром. Он уже подключился к системе капсулы, и даже не вводя «штекер» в её разъём, успел завести эту малышку раньше, чем остальные успели занять места в «зрительном зале». Механическая  рабочая лошадка не стала стоить из себя иномарку на гарантии, а послушно внимала властному управлению нового седока, возбуждённо гудя двигателями в предвкушении.

— Бернард, следи за "ошибкой"  – кратко и чётко отдал команду Нейтан, хотя это была даже не команда, а просьба позаботиться об их сокамернике. Только он подходил под описание, согласно машинной логике этого андроида на базе человека.

Сказано – сделано. Пока их пилот гонял файлы туда-сюда по каналам связи и теребонькал рукоятку управления, едва поспевающий за общим темпом щуплый травник был схвачен Шварцем за шкварник и стремительно, но заботливо, усажен в кресло и тут же пристёгнут ремнями безопасности – крест на крест. Со стороны это всё наверняка выглядело крайне умилительно, словно батя сажает малыша в детское автокресло. Осталось только дать в рот соску или леденец, ну или палец на худой конец, но с этим Клеварий как-нибудь сам справится. В оставшихся двух членах их отряда Бернард даже не сомневался. И, кстати, о них...

— Дамы и дамовладельцы! Занимайте места согласно купленным билетам! Питомцам просьба надеть намордники и не скулить!

Громко и с ехидной усмешкой театрально молвил Бернард, попутно защёлкивая собственные ремни кресла. Он был не в силах удержаться от стоящих колких шуток в адрес Мразволка и её подручного, учитывая их любовь к квадробингу, судя по маскам. Может, кто от души посмеётся, может кто-то презрительно фыркнет. Но главное, что юмор Шварца отвлечёт всех присутствующих от грандиозного шухера, что происходил снаружи.

А там действительно было на что посмотреть. Кто-то закатил настолько грандиозный фейерверк в честь их условно досрочного освобождения, что тюрьма ходила ходуном и трещала по швам, разваливаясь на глазах. И пока стремительный снос здания проходил строго по плану, капсула под управлением Нейтана маневрировала с грацией и ловкостью надоедливой мухи, что уворачивается от хлопушки. Но видимо что-то шло совсем не так, как хотелось бы.

«Были бы крылья, а разбиться сумеем!» - пронеслась в голове Бернарда цитата одного знаменитого лётчика из древнего мультика. Он хотел было произнести это вслух, но то, что произошло дальше, совершенно сбило с мысли и целиком завладело его сознанием.

А если быть точнее, оно врезалось в его сознание. Звон в ушах и давление в висках были сильными, но не выносимыми. А следом пришло совершенно другое, новое ощущение, незнакомое. Словно всё тело как бы на секунду то ли занимает всю вселенную, то ли сжимается до размера атома, а потом снова возвращается в прежние границы. И, по ощущениям, совершенно непонятно длится ли это считанные секунды или тянется целую вечность. Затуманенное сознание Бернарда словно плыло в непонятном потоке энергии, но не растворялось в нём. Он догадался, что они угодили в воронку магического портала и их переносит куда-то в другое место. Откуда Шварц мог знать о таком, если сам был обделён даром магического искусства? Всё просто, он читал очерки магов, проводивших разного рода эксперименты с пространством, но никогда не изучал магию углубленно. Не было нужды.

Из состояния транса Шварца вывел резкий удар капсулы о поверхность, а если быть точнее о песчаные дюны, которые незамедлительно ворвались в кабину как себе домой. Когда аварийная посадка закончилась и их спасательный челнок замер, обездвиженный и разогретый трением о зыбкую поверхность ландшафта, Бернард смог вздохнуть с лёгким облегчением и попытался привести себя в чувство, тряся головой из стороны в сторону и жмуря глаза.

— Бернард, движение  – оповестил доморощенный киборг-убийца, ломая голыми руками застёжки фиксаторов и освобождая себя от объятий трубок и проводов горячей и изрядно поношенной после такого жесткого и грубого обращения «рабочей лошадки». Вот так вот, поматросил и бросил, и песком всё запылесосил.

Чувство юмора вернулась, а значит с головой всё в порядке. Хотя когда она вообще была в порядке последний раз? Но не суть. Сейчас снаружи есть те, кто может оказаться недружелюбной формой жизни, а если так, то их нужно быстро сделать формой смерти. Как говорится, абориген аборигену – друг, товарищ и корм. Бернард ловко выхватил из ножен свой мачете, который был выдан леди Мразволк ещё в начале их побега, и перерезал фиксирующие ремни своего кресла. После чего он быстро оглядел остальных попутчиков и товарищей по несчастью, нужна ли кому какая-либо помощь.

[Клеварий Травогрыз]

Где-то в глубине его изуродованной души тлеет одна и та же мысль — убить надзирателя. Она не гаснет, не умирает, лишь медленно коптит изнутри.
— Ах, если бы только одна... — шепчет Травогрыз, раскачиваясь взад-вперёд, будто пытается вытряхнуть из головы лишние голоса. Он бы ещё долго гнил в этих мыслях, если бы в камеру не влетела сумка — резко, почти зло, будто брошенная не рукой, а намерением. Та самая женщина в волчьей маске. Это она! Та, чьё горло он уже мысленно вскрыл десятки раз. Сумка прокатилась по полу. Клеварий сразу узнал её. Свою. Старую. Родную. Внутри — кусок коры, пиявка в мутной пробирке, горсть ногтей, аккуратно завернутых в ткань, пропитанную чем-то тёплым. Живым. Для кого-то это хлам, дрянь, мусор. Только травник мог любить такое. Он рванулся к сумке — быстро, жадно.
— Ну здравствуй... — шепчет Клеварий, склоняя голову.
— Соскучилась? Сумка, конечно, не отвечает. Но это не страшно.
— Вы меня ждали? — он осторожно касается мешка пальцами.
— Я вернулся, — успокаивает он сумку. Стекло внутри тихо звякает.
— Знаю, знаю... — понимающе отвечает Клеварий.
— Тише. Сейчас не время, — с этими словами он закидывает сумку на плечо. Взгляд скользит по арестантам, по конвоирам — но задерживается ненадолго.
— Не смотрите так, — бормочет он в сторону. — Вы всё равно не поймете.
Вдруг его осенило: арестанты, конвоиры... всё стало ясным. Слишком ясным. Он провёл предплечьем по щеке, размазывая засохшую рвоту. Запах ударил в нос — и это почему-то успокоило. Улыбка появилась сама. Не злая. Хуже. Такая, от которой люди отводят глаза, а по телу пробегает холодок. Пальцы сцепились. Хруст — сухой, ломкий, как будто внутри что-то ломалось. И в этот момент — сигнал. Крик Бернарда. Клеварий вслед за остальными совался с места. Коридоры стали перетекать один в другой. Двери мелькали, как зубы в пасти чего-то огромного. Травогрыз бежал, задыхаясь, спотыкаясь, почти падая. Он был слабее. Медленнее. В нём не было и доли силы Нейтана. Он хватал воздух ртом, как зверь, выброшенный на сушу. В голове звенело. Баночки в сумке звякали — почти ритмично. Где же выход из этого лабиринта?! Тюрьма Кхар'Драз жила, дышала, путала, не хотела отпускать. Но вдруг — выход. Арестанты подбежали к спасательной капсуле, подготовленной, похоже, специально для них. Клеварий остановился, согнувшись пополам. Одышка мучала его. Слюна — густая, зеленоватая — потянулась нитями с губ. Он даже не успел понять, как его схватили сильные руки Бернарда, а затем вдавили в кресло. Ремни впились в тело. Он замычал, задёргался, захрипел — бесполезно. Потом — тишина. Внутри. Глаза открылись шире. Он с большим любопытством смотрел на панели, кнопки. Они мигали, подмигивали, словно звали его. Корабль дёрнулся. Взлёт. Душа ушла вниз, в пятки, и осталась там, дрожа. Он тихо и протяжно застонал. Тошнота пришла несколько позже. Он давился пустотой — желудок был пуст, но тело всё равно пыталось изрыгнуть хоть что-то. Голова закружилась. Мир перевернулся. Клеварий перестал понимать где верх, а где низ. В голову ворвалась мысль. Он — жук. Да. Маленький. Зажатый между ладонями. Его трясут и весело смеются. Он и сам так делал, когда был ребенком. И сейчас бы сделал снова, но не с жуком. С глазом. Живым. Тёплым. Темнота подкралась мягко. Сознание поплыло. И вдруг — резкий и грубый удар. Травогрыз вжался в кресло, зажмурился что было сил. Когда открыл глаза — мир распался. Всё кружилось, как в бреду. Или это он кружился внутри себя. Вновь накатила тошнота, за которой последовал рвотный позыв. Но вместо желчи — песок. Скрип на зубах. Один ремень лопнул. Второй не удержал. Мужчина рухнул. Пол встретил совсем не ласково. Он заскулил, захрипел, свернулся эмбрионом, потом кое-как стал подниматься, цепляясь за свисающий с потолка провод. Он выпрямился. Медленно. С трудом. Лицо перекосило. Висок разбит. Кровь течёт тёплой струйкой по щеке. На руках и ногах виднеются синяки. Но он улыбается. Снова.
— Мог бы и помягче ... калькулятор глазастый ... — бормочет Клкварий, сплёвывая оставшийся во рту песок.
— Спасибо, что не убил... Смешок. Тихий. Ломкий. Он ещё не знает, где оказался. Но что-то внутри уже радуется — непонятно чему.

[Лорн Каэлир (Мразволк)]

🗡🗡🗡

Мразволк не собиралась становиться чьей-либо избавительницей. Когда тюрьма начала захлёбываться собственным дымом, тревогой и треском ломающегося порядка, она шла не за свободой для всех, а за Нейтаном. Всё прочее было только шумом вокруг цели. Коридоры дрожали, охрана металась, кто-то ещё пытался удержать расползающуюся систему на одних приказах и привычке подчиняться, но Лорн уже видела главное: достаточно большая трещина наконец прошла по самой конструкции клетки. И в эту трещину она вошла без колебаний. Двери, замки, люди – разницы почти не было; всё это оставалось лишь формами препятствия, которые мир выставляет между намерением и его исполнением.

Она вскрывала проходы, ломала сопротивление, отдавала короткие, жёсткие приказы тем, кто оказался поблизости, не потому что их жизни внезапно обрели для неё вес, а потому что они находились в орбите Нейтана и мешать не должны были. Кто успевал понять и двигаться – оставался жив. Кто хватался за этот шанс – бежал вместе с ними. Кто оказывался слишком близко к её маршруту – получал ту редкую, почти незаслуженную милость, которую глупцы зовут спасением, хотя на деле это было лишь побочным следствием чужой воли. Лорн не выбирала заключённых. Она выбрала одного человека и вырвала его из пасти рушащейся системы. Остальным просто повезло оказаться рядом в тот миг, когда клетка открылась.

Когда один из бывших надзирателей попытался загородить проход, всё закончилось быстрее, чем он успел вспомнить, кому ещё недавно принадлежало право приказывать. Мразволк не стала задерживаться на нём взглядом. Тела имеют свойство очень быстро терять значение, если перестают стоять между тобой и целью. Она лишь повела остальных дальше, через технический сектор, сквозь жар, дым и сбои освещения, туда, где ещё оставался шанс отхватить у умирающего комплекса последний рабочий выход.

Капсула уже ждала – не как спасение, а как ещё одна форма риска, просто менее немедленная, чем всё прочее вокруг.

— Внутрь.

В её голосе прозвучало то ледяное нетерпение, какое бывает у хищника, если добыча слишком долго не понимает, в какую сторону ей велено бежать.

Она не сажала их бережно. Не проверяла, готовы ли они. Не спрашивала, кто ранен, кто напуган, кто достоин продолжать путь. Она просто загоняла их в капсулу, как загоняют в последний проход всё, что ещё может двигаться и не мешает главному. Потому что Нейтан должен был выбраться. А если для этого требовалось довести до челнока ещё нескольких ошалевших, полуоглохших, запоздало уверовавших в удачу заключённых – что ж, мир иногда допускает побочные спасения. Не из милости. Из небрежности. И когда последний из них всё-таки оказался внутри, когда путь за спиной уже почти схлопнулся, а сама тюрьма вокруг заходилась предсмертным скрежетом, Мразволк на краткий миг обвела этих людей взглядом – холодно, быстро, без тени участия. Не её выбор. Не её ноша. Просто тени, случайно совпавшие с её маршрутом.

А потом она шагнула к капсуле сама, как шагнула бы в любую другую форму опасности. В этот момент Бернард успел разразиться очередным приступом своего дешёвого остроумия; Мразволк отреагировала на него именно так, как и следовало реагировать на Бернарда: медленно повернула к нему голову в маске, будто всерьёз прикидывала, с какой стороны удобнее отрывать язык. Ни слова. Только короткий взгляд – тяжёлый, сухой, обещающий, что после выживания у них, возможно, состоится отдельный воспитательный разговор. Или похоронный. В зависимости от его дальнейшего поведения. Но в следующий миг стало уже не до этого. Капсулу швырнуло, словно жестяную банку в пасть обезумевшей стихии. Пространство перекрутило, вывернуло, протащило через невозможное, и даже её закалённое нутро на краткий миг ощутило не страх даже – оскорбление. Мир не должен был так себя вести. Он обязан был оставаться хотя бы в пределах понятной жестокости. А эта дрянь, этот магический вывих реальности, был уже не жестокостью, а издевательством. Потом пришёл удар. Не один – целая последовательность толчков, скрежета, ломающегося металла и рвущихся креплений, в которой невозможно было отделить одно столкновение от другого. Капсулу понесло по песку с воем и хрипом, словно она не садилась, а умирала на ходу, раздирая собственное брюхо о раскалённую плоть дюн. Корпус дрожал так, будто собирался развалиться на составные проклятия. В салон ворвался песок – наглый, липкий, вездесущий, – и в ту же секунду что-то внутри рвануло Мразволк вперёд и вбок. Ремни удержали тело, но не голову.

Мысль оборвалась на полувздохе.

Потом пришла боль.

Лорн возвращалась к сознанию так, как возвращаются из глубины, где нет ни света, ни времени, а есть только давление – тяжесть, способная раздавить личность в бесформенную массу боли. Первым было именно это: не мысль, не звук, а тупое, вязкое страдание, словно кто-то медленно проворачивал в её черепе раскалённый клин. Затем пришёл воздух. Он оказался сухим до жестокости, с привкусом пыли, старого камня и жара, будто сам мир снаружи веками лежал под солнцем и за это время выжег из себя всё, что только мог. Дышать было неприятно. А значит – она ещё жила. Эта мысль не принесла облегчения. Жизнь редко приносит облегчение тем, кто слишком долго смотрел на неё без утешающих иллюзий. И всё же тело, несмотря на свою избитую, ненадёжную природу, оставалось последним союзником, который не требует доверия, а только проверки.

Она не позволила себе подняться резко. Инстинкт, выученный там, где промедление убивало реже, чем поспешность. Сначала – оценка. Боль в рёбрах. Плечо слева отозвалось глубокой, тянущей тяжестью. Предплечье онемело, однако пальцы двигались. Ноги целы. Позвоночник, по всей видимости, не сломан. И голова. При столкновении капсулы с землёй Мразволк ударилась ею так, что под черепом до сих пор жил глухой, тёмный звон, будто сам удар не закончился, а лишь растянулся во времени, превратившись в пульсирующее присутствие боли. Что-то тёплое и вязкое медленно текло от виска вниз, вдоль скулы, к шее. Кровь. Боль была языком плоти, и плоть, как всегда, говорила грубо, но честно. Она утверждала одно: ты ещё можешь встать. До тех пор, пока это так, жалость к себе – лишь ещё одна форма капитуляции.

Где-то впереди раздался голос Нейтана. Короткий и по делу – он был лишён всякой паники. Голос человека, который или слишком упрям, чтобы признать смерть, или слишком хорошо с нею знаком, чтобы тратить силы на страх. Лорн открыла глаза. Свет здесь был будто не эсхаронский. Не мёртвый свет аварийных ламп, не холод факелов Кхар'Драза, не выжженное сияние техногенных зон. Этот свет лежал на металле иначе – тускло-золотой, пыльный, словно сам воздух был наполнен истолчённым камнем. Сквозь трещины в корпусе двигались бесформенные тени.

Женщина приподнялась медленно, опираясь ладонью о смятую переборку. Мир на миг качнулся – резко, с тошнотворной мягкостью, как качается не пространство, а само сознание, утратившее право доверять собственным чувствам. Металл под рукой простонал, словно и сам не мог решить, считать ли это чудом или ошибкой – то, что его груз всё ещё имеет силы подняться на ноги. Снаружи с тихим шорохом осыпался песок. Уже началось. Мир принимал их в себя так, как принимает всё чужое: сначала покрывая пылью, затем – забвением.

Лорн повернула голову и увидела Нейтана. Он уже успел освободиться от части кабелей и креплений. Маска сорвана. На нём висели остатки технической упряжи, и весь он выглядел как человек, которого удерживает на ногах не сила, а привычка. Старая, въевшаяся в кости привычка продолжать движение после той точки, где любой разумный организм предпочёл бы лечь и не вставать. И, разумеется, он смотрел наружу. Не на себя. Не на раны. Наружу. В этом было что-то почти смешное – если бы смех не принадлежал более лёгким мирам. Под маской Мразволка она могла бы позволить себе тень усмешки. Без маски – сдержалась.

Она поднялась окончательно. Повела плечом. Боль вошла глубже, вспыхнула и улеглась. Терпимо. Голова отозвалась новой тяжёлой волной, и на краткий миг ей показалось, что где-то за глазами снова вспыхнул удар – ремни, металл, резкий бросок вперёд, внутренняя обшивка, встретившая её череп с тупой беспощадностью неодушевлённого мира. Она подняла руку и коснулась виска. Пальцы под изорванной кожаной перчаткой тут же стали тёмными. Кровь всё ещё текла – не обильно, но упрямо, словно тело считало нужным напомнить: цена этого пробуждения уже уплачена плотью. На фоне памяти о других болях – почти ничто. Человеку свойственно переоценивать текущее страдание, пока память не напомнит ему о прошлом. В этом, возможно, и кроется одна из немногих милостей разума: он умеет искажать шкалу ужаса, чтобы плоть соглашалась идти дальше.

— Вижу, – сказала она.

Голос прозвучал хрипло, но не дрогнул.

Она окинула взглядом разломанный проём, исковерканные внутренности капсулы, полосы песка, уже тянущиеся внутрь, словно время обрело физическую форму и решило начать работу немедленно. Дальше, в дрожащем мареве, двигалось несколько фигур. Без спешки. Без беспорядка. Осторожно. Осторожность – одно из древнейших проявлений разума. И одно из древнейших проявлений хищничества. Зачастую между ними меньше различий, чем люди любят думать.

Лорн наклонилась и стала собирать уцелевшее.

Кинжал.

Хорошо.

Один из крепёжных ремней.

Хлам.

Фрагмент обшивки с острым, рваным краем.

Тоже оружие, если мир достаточно плох. А их мир, как правило, именно таков.

Чуть дальше лежала её маска – наполовину присыпанная песком, будто уже наполовину ставшая местным артефактом, извлечённым из какой-то древней могилы. Лорн несколько мгновений смотрела на неё. Потом подняла. Пальцы скользнули по потемневшей стали. Эта тяжесть была знакомой. Не утешающей – утешение вообще редко приходит от вещей, созданных для войны, страха и власти, – но узнаваемой. В руке маска казалась почти живой; не в том дешёвом смысле, который любят вкладывать в слово суеверные глупцы, а по-настоящему: как бывают живыми древние клятвы, старые преступления и неупокоенная память. Некоторые предметы слишком долго находятся рядом с насилием и в конце концов начинают хранить его форму, как металл хранит след ковки. Здесь, в этом воздухе, она ощущалась иначе. Будто слушала. Не только её. Сам мир тоже.

Лорн не надела маску сразу.

— Если это Охотники, – произнесла она негромко, – они уже поняли, что капсула не стала могилой. Если разумные, сейчас решают, можно ли нас добить малыми силами.

Слова прозвучали ровно. Не потому, что она не знала страха, а потому, что страх, вынесенный наружу, редко меняет расчёт. Он только заражает пространство вокруг. А заражённое страхом пространство всегда начинает работать на смерть. Она шагнула к пробоине и встала так, чтобы видеть подходы, не отдавая силуэту всего тела. Движение старое. Отточенное не тренировкой даже, а многократным подтверждением одной простой истины: выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто дольше не совершает окончательную ошибку.

— Зейн, если стоишь, смотри левый сектор. Не геройствуй. Травогрыза держите в поле зрения. Паника сейчас будет самым тупым способом умереть.

Жёстко. Возможно, излишне. Но мягкость – это роскошь мира, в котором ещё остаётся запас будущего. В местах же, где смерть уже стоит рядом и просто выбирает порядок, в каком брать своё, мягкость становится разновидностью лжи. Она посмотрела на Нейтана. На одно краткое мгновение в её лице появилось то, что посторонний мог бы назвать человеческим теплом, если бы был достаточно наивен. На деле это было не тепло. Просто признание общего факта, более древнего, чем доверие, и более прочного, чем слова: ты ещё жив. Я тоже. Значит, нить пока не оборвана. Иногда этого достаточно, чтобы продолжать. Потом выражение исчезло. Лорн надела маску.

Мир изменился. Не буквально – песок не остановился, руины не приблизились, тени не обратились в прах, – но восприятие обрело жестокую точность. Всё стало уже, суше, опаснее. Маска не скрывала мир; она отсекала от него всё лишнее, будто милосердие было лишь помехой зрению. Воздух в прорезях дрогнул. Где-то вдали, за переливами жара, поднимались руины – бледно-зелёный контур, слишком правильный, слишком крупный, чтобы быть прихотью природы. Замок. Крепость. Дворец. Или памятник чьей-то самонадеянности, переживший своих создателей и потому ставший мудрее их. Все великие строения в конце концов приходят к одному и тому же: они перестают быть

домами и становятся вопросами. Кто строил? Для чего? Что осталось от замысла, когда исчезли руки? И сколько крови было пролито, чтобы эти стены однажды смогли так красиво стареть под чужим солнцем? Но это – потом. Сначала тени. Лорн сделала ещё шаг к пролому, и чёрный силуэт в разбитом корпусе обозначился для приближающихся уже не как выжившая жертва падения, а как нечто иное – как предупреждение, принявшее форму человека.

— Пусть подходят, – сказала Мразволк.

И голос, искажённый маской, прозвучал так, будто говорил не один человек, а сама память о насилии, отлитая в тёмный металл.

— Мне тоже очень хочется узнать, что за великодушная корпорация решила не убивать нас сразу.

Потому что у всякой пощады есть причина. И слишком часто этой причиной оказывается лишь то, что смерть предпочла подойти ближе.

🗡🗡🗡

[Зейн]

Его мир рушился.
Он строил новый.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Сложно представить, но в Кхар'Дразе время шло как-то по-особенному, тягучей смолой, поэтому события, развернувшиеся перед носом, напоминали апокалипсис во всей своей красе. Гул серен, звуки взрывов, голоса сотрудников, все смешалось в единую какофонию, наполняя каменные стены суетой народа. Пробираться через толпу, к намеченной цели, было отнюдь не легко, но они двигались, расчищая путь любыми возможными методами. Сопровождение Мразоволка было неизменным даже в момент диверсионных действий - это стало чем-то сродни уставу. Сопровождать, поддерживать, несмотря на обстоятельства, столкновения, угрозы для его, её жизни. Важность сие действа вызывало въевшиеся ощущения напряжения, ни смотря на обстоятельства, никакого страха, он знал, все закончится успехом.

В их побеге Зейн был замыкающим цепочку, следил, чтобы все добрались до капсулы в целости и сохранности. В такие моменты время словно ускорялось, часы становились минутами, минуты секундами, нужно действовать быстро, быстро, ооочень быстро.

Добравшись до капсулы, дождался пока все займут свои места, затем уселся сам, быстрыми, рефлекторными движениями намертво закрепил ремни безопасности крест на крест. Расслабятся было некогда, события накалялись с удивительной регрессией, что заставляло все ощущения обострится до предела, погрузится с головой в изучение того, чем активно был занят Нейтан. Быстрые движения рук по клавишам, приборам, мерцания датчиков - все въедалось в память, схватывалось на лету. От действий Нейтана зависели их жизнь, но мог ли Зейн ему доверится?

Человеку, о котором знал только из рассказов Лорн.

- Дамы и дамовладельцы! Занимайте места согласно купленным билетам! Питомцам просьба надеть намордники и не скулить! - слова белобрысого подействовали утягивающе, все внимания тут же перешло на него. Сначала перевёл взгляд, а потом медленно повернул голову. Несмотря на тряску, резкие скачки капсулы из стороны в сторону, движения вышло неимоверно плавным. Ни угроза, ни предупреждение, простой интерес. Словно он вспомнил о присутствии, которого не замечал за отсутствием угрозы. Это как обнаружить новую загадку в картине великого художника, хотя видел её не единожды. Рядом сидел второй, Зейн прозвал его «чудиком» потому, что чудил он действительно знатно. Стоило вспомнить все события, которые пришлось лицезреть в камере, как история начинала играть новыми красками. Не всегда приятными, но очень занимательными.

«С этими проблем станет куда больше»  - мысль ворвавшееся в голову, навеянная моментом. Вопреки мыслям губы Зейна растянулись в улыбке, спрятанной за бронзовой маской шакала. В своей жизни он поведал много людей, ему нравилась наблюдать за их эмоциями, микро выражениями, движениями, тембром голоса. Зейн видел многое моменты: как люди замирают в волнении, в ожидании важного для их жизни ответа, как дрожат руки, расширяются зрачки в момент страха, как твердят о любви, пряча все за вуалью расчёта. Набор биохимии. Даже пытаясь скрыть что-то, люди дают тебе много информации. Столько же, сколько можно сказать словами.

«Ты должен внимательно наблюдать за всем, не упускай из виду даже самые незначительные мелочи. Мы должны видеть лживые маски, различать истину, скрытую за красивыми словами. Я верю, ты точно сможешь это сделать, Зейн.» - слова сказанные наставником, когда-то единственным близким человеком, Хейли Освин. Всë, что осталось от её присутствия - это кулон. Маленький кулончик на серебряной цепочки у него на шее. 

Он понял, что события начали катиться по наклонной за пару каких-то секунд. Как обычно, сработало чутье, но сделать с этим ничего не мог, пришлось позволить всему идти своим чередом, отдаться воли случая. Жизнь всегда похожа на колесо фортуны. Сегодня ты наслаждаешься победами, всеми возможными лаврами, а уже завтра твоя жизнь висит на волоске.

Напряжение вернулось столь же быстро, как исчезло, вены в голове запульсировали, в ушах зазвенело. Зейн поднял руки, стянул маску, сжал руками голову, закрывая ими уши. Словно пытаясь отделаться от навязчиво возникшего из неоткуда феномена, но лучше не становилось, становилось хуже. Зейну совсем не нравились ощущения с которыми пришлось столкнуться, переживать. Они сменялись стремительно, подобно шторму, перерастающему в проливной дождь, а затем в ураган, сносящий все на своём пути. Сначала ощущения мира вокруг стало необъятным, всеобъемлющим, затем плавно, все начинало сжиматься в единую точку, которой по его мнению оказался он. Все закончилось так же, как началось, оставляя Зейна в дезориентации. Он точно не знал, что именно произошло, но был уверен в одном - это ему не понравится.

Капсулу снова затрясло, а потом случилась неприветливая встреча с местным, раскалённым, палящим солнцем, песками, охватывающими, разметавшимися в разные стороны, волнами, обшивку. Та натужно заскрипела, начала срываться вместе со всеми креплениями, открывая вид на новую, до сели невиданную местность.

Всю эту карусель он перенёс, благодаря ремням безопасности, группировки тела, вцепившимися руками в сидушку, зажмуренными глазами. Защищая от прорвавшегося внутрь незваного гостя. Итогом всего стало тихое, похожее на змеиное, шипение.

Зейн открыл глаза в которые тут же ударил яркий, немного аловатый, свет песчаной гробницы, заставившей прищуриться.

О беспощадности пустыни он знал только из историй случайно услышанных из разговоров коллег или людей на той стороне решёток. О том, как жарит солнце, о том как разительно все меняется ночью. Резкий, почти моментальный спад температуры, превращающий пекло в самые настоящие заморозки, с которыми им, к сожалению, только предстоит столкнуться.

- Мы в полной жопе - хриплым, тихим от непривычки разговаривать в слух, голосом произнёс Зейн, избавляясь от ремней безопасности. Для него это приключения закончилось ушибами, синяками и ссадинами. Лучший исход, что мог произойти из наблюдений за Лорн, которую нехило потрепало, что вызвало уйму беспокойства. Но он знал, лесть не стоит, она упряма, отчасти горделива.

Все своё внимание он отдал пескам.

«Сколько времени человек способен прожить без воды и еды в таком пекле?» - он знал ответ на этот вопрос, но все ровно задал его самому себе. Зейн встал со своего места медленно, взглядом нашёл маску, подошёл и так же медленно поднял её с остатков изодранного пола. Надевать маску казалось безумной идеей, в таком адском пекле она могла оставить клеймо на пол лица, поэтому Зейн крепко закрепил её на поясе, попутно проверяя метательные ножи, пару клинков. Всё оказалось на месте. 

И тут чутье снова зазвенело, кто-то был рядом, он не знал кто, но Лорн подкинула, довольно ожидаемую, мысль.

- Зейн, если стоишь, смотри левый сектор. Не геройствуй. - он тут же приступил к выполнению приказа, наблюдая за периметром. Тени метались по песку из стороны в сторону, немного хаотично, а вдалеке виднелись острые шпили. Здание, но какое точно Зейн не знал, одно было понятно, если выживем, может, возможно, послужит укрытием. Он втянул носом воздух, тот не создавал насыщения кислородом, казалось вовсе обжигал лёгкие. Пыль, мелкие песчинки, заскрипели на зубах, он тут же достал тканевую маску, повязал так, чтобы она закрывала нос и рот. Следом надел чёрный капюшон, снова подумав о воде, было бы чудесно облить ею ткань, накрывающую голову, когда пойдёт перегрев. Одежда была плотной, не подходящий для походов в пустыню, на лбу уже начинали выступать испарины. Но это не могло отвлечь от выполнения приказа, все должно быть идеально, как всегда.

[Нейтан Эшкрофт]

Глаза завершили калибровку. Глубина, температура, пыль, остаточное свечение - всё складывалось в незнакомую схему. Нейтан поднялся с кресла пилота. Температурный фон не совпадал ни с одним регионом их планеты. Уровень заряжения по «визуальным» данным отсутствовал. Значит, переход был межпланетным. Пауза. Рука нашла рукоять сразу. Клинок вышел вниз, без лишнего звука. Линия нарушена. Временно. Глаза скользнули по беглецам: ранены, критических повреждений нет. Клеварий - ошибка. Выжил. Взгляд остановился на ногах надзирательницы. Взгляд остановился на её ногах. Так было удобнее. Глаза считывали не лицо, а опору: как она стоит, как дышит, куда уйдёт корпус, если придётся двигаться. Но взгляд задержался на мгновение дольше. 

—Движутся рывками, изучают капсулу.
Глаза держали не головы, а паузы между движениями, дистанцию и угол корпуса. Этого уже хватало, чтобы понять главное: одновременно они не бросятся. Слишком осторожны. Слишком заняты оценкой. Ближайшая возьмёт рывок первой, остальные подключатся следом, когда увидят траекторию удара. Эшкрофт отошёл к последней рабочей панели. Пальцы один за другим ввели несколько кодов, коротко, без задержек, будто система ещё имела право на штатную работу. На последнем вводе остатки реактора отозвались тяжёлым гулом. Где-то под обшивкой пошла низкая вибрация, сначала едва заметная, затем уже уверенная. Перегрузка предохранителя. Топливный элемент скоро войдёт в детонацию. Хорошо. Теперь капсула переставала быть укрытием и становилась ловушкой для любого, кто подойдёт слишком близко.
— Выходим. Оценка ситуации. В комплекс - по дуге. При необходимости - устранить свидетелей.

Последний код ушёл в панель без задержки. На миг система будто не отреагировала, затем под обшивкой пошёл тяжёлый низкий гул. Остатки реактора начали добирать нагрузку через сорванный предохранитель.  Не рывком, а вязко, обратного хода уже не будет. Нейтан держал руку на панели до тех пор, пока корпус не отозвался нужной вибрацией. Только после этого убрал ладонь. Хватит. Расчёт сошёлся. До детонации оставалось немного, но этого времени было достаточно.

Клинок был готов к работе на входе в движение. Взгляд скользнул по пролому и сразу собрал число. Пять. Низкие. Крупные. Четыре опорные точки, длинные клинообразные головы, спины под минеральной коркой блестят так, будто их облили расплавленным стеклом и красным песком. Двигались они рвано, но без хаоса — с той неприятной экономией, которая бывает у хищника, не привыкшего тратить усилие впустую. Почти стелились по дюнам. Одна замерла на долю секунды. Не остановилась. Примерялась к траектории. Глаза сразу отметили паузу как начало броска. Голова пугала формой, но настоящий сигнал шёл по корпусу: в плечи, в лапы, в перенос веса. Остальные держали дистанцию и ждали первого удара.

Линия выхода перестроилась сразу. Не через пролом. Не прямо к руинам. Не в лоб. По дуге, вправо, через мёртвую зону, где разбитая капсула ещё ломала им вектор броска. Передний сектор был слишком чистым. Песок там лежал ровнее, а подход читался слишком хорошо. Они взяли бы этот коридор без задержки. Справа картина была другой. Обломки корпуса торчали из дюн рваными углами. Сорванные панели, искривлённые крепления, полосы вспоротого песка — всё это ещё резало пространство на неудобные отрезки. Глаза собрали схему сразу. Первый рывок существ уйдёт в обломки. Второму придётся менять угол. Остальные потеряют темп на долю секунды. Этого достаточно. Больше и не требовалось.

Нейтан сорвал с крепления последний уцелевший фиксатор. Пустая пластина ушла в сторону. Аварийную защёлку внешнего люка он провернул коротким движением, без лишнего усилия. Металл поддался не сразу. Сначала упёрся, потом ответил сухим, неприятным скрежетом. Щель открылась. Внутрь ударил жаркий воздух, сухой, с привкусом пыли и раскалённого камня. Следом потянуло тонкую рыжую взвесь. Снаружи всё уже выглядело чужим. Свет, песок, руины, даже расстояние между предметами. Но схема оставалась рабочей. Капсула ещё несколько минут могла быть укрытием. Потом - только приманкой.

Жара ударила сразу. Сухая. Плотная. Чужая. Песок потянуло внутрь тонкой рыжей пылью. Он шёл по полу, цеплялся за металл, ложился на края пролома. Свет снаружи был тускло-золотым. Не мёртвым, как аварийный. Не холодным. Просто чужим. Нейтан вышел первым. Низко. Без лишнего размаха. Почти сразу сместился вправо от корпуса, туда, где капсула ещё ломала сектор и резала возможный вход. Не бегом. Пока нет. Сначала опора. Один шаг. Второй. Проверка. Песок здесь был плотнее, чем у переднего сектора. Хорошо. Третий шаг он сделал уже быстрее. Глаза держали не головы тварей. Плечи. Лапы. Паузы между движениями. Там не было лишнего. Там начинался бросок. Одна из тварей уже примерялась. Не к нему - к траектории. Остальные ещё держали разрыв. Значит, первая атака будет не общей. Рывок пойдёт одной, потом второй, если первая продавит темп. Эшкрофту этого было достаточно. Одновременный вход опаснее. Раздельный - удобнее. Сорвалась с места. Для обычного взгляда -  резко. Для Глаз Аргуса  - вовремя. Они увидели бросок ещё в той доле секунды, когда тварь только собирала корпус. Передние опоры просели. Плечевой пояс пошёл вперёд. Голова осталась лишь частью формы. Настоящий сигнал шёл ниже.

Нейтан сместился вправо ещё до удара. Не резко. Точно. Под тот угол, который Глаза уже собрали из обломков, песка и линии входа. Существо прошло по старой точке. В пустоту. Передняя лапа ударила в вывернутую пластину. Корпус дёрнуло. Баланс треснул на одно мгновение. Этого хватило. Клинок пошёл вниз и внутрь, вместе с шагом. Не для силы. Для доступа. Для короткой работы там, где масса твари уже предала её собственную траекторию. Клинок не рубил сверху и не шёл широким движением. Он ударил снизу, коротко, почти без замаха, на одном развороте предплечья. Остриё вошло под край минеральной корки, туда, где после сбоя в опоре на миг открылся мягкий стык. Удар был не силовым, а точным. Не пробить тварь целиком, а вскрыть уязвимую линию, пока её вес ещё не собрался обратно. Сразу после входа  не оставил руку внутри - кисть дёрнула клинок на себя под углом, расширяя рану, и он тут же сместил корпус дальше, чтобы не остаться под ответным рывком.