[Симбер Ресинджер]

Предыдущие части:

Реквием по мечте
Симфония огня

[Шанайра Энэд]

«Во что ты веришь, брат мой? Во всепрощение?

В глазах твоих застыл багряный свет.

Я для тебя сейчас, как осквернение.

Запятнанный Уроборосом след.

И в этой скверне мы потонем вместе.

Змея вползает в лёгкие, как смерть.

Застынь же в этом леденящем жесте.

Пытаясь лик мой бледный разглядеть.

В ней не найти тебе ни правды, ни доли чести.

Она полна той, чей взор тебе не мил.

Ты разгляди в её умелой лести.

Ту самую, кто выбился из сил.

Во что ты веришь, брат мой? Во взгляд змеиный?

В яд, что по венам медленно бежит?

И зов её, холодный и пустынный.

Внутри меня проклятьем дребезжит.

Она всё стелится под грудью.

Тяжёлым мрамором лежит.

Нас накрывает этой ртутью.

И Бездна вновь судьбу свою вершит.»

Что есть пустота? Сама Тьма, возможно? Вокруг нет ничего и никого. Ничто тебя не тревожит и не беспокоит. Ты проваливаешься в эту мглу, и словно весь мир перестаёт существовать. Хуже всего, что в эти моменты ты можешь остаться один на один с самим собой. Почему хуже? Сам себе ты самый жестокий судья и палач. Казнить себя ты можешь долго и упорно. И большей боли тебе никто и никогда не принесёт, чем ты сам. Проще, когда вместе с Тьмой тебя накрывает бессознательность. Тогда даже твой собственный «каратель» дремлет в этой сладкой неге.

Шанайру спасало то, что она была сейчас именно в таком состоянии. Сознание, отключившись, погрузило свою хозяйку в энергосберегающий режим. Что видела сейчас она? В каких мечтах пребывал её измученный разум? Быть может, холод Бездны окутал каждый уголок растревоженных мыслей девушки и Айра не видела ничего, кроме пустоты? Где сейчас находилась элементаль? В каком из бесконечных лабиринтов внутреннего «Я» покоилось её сознание? Тревожно ли ей? Страшно? А может, впервые, с момента попадания в Пандемониум, спокойно как никогда?

Холод и пустота скрывали собой все вопросы. Змея окутала разум носителя плотным и непроницаемым коконом своей тёмной энергии, погружая Ша в некое подобие искусственного сна. Хрупкий и не окрепший разум Айры буквально трещал по швам, разрываясь от событий происходящих. Оставь она элементаля в сознании, то дитя, наверняка, могла лишиться рассудка. Но сейчас ещё рано... Рано лепить из неё ту, кто сможет встать рядом с Владыкой. Для начала змее нужно самой стать сильнее, чтобы в любой момент помочь Айре. Чтобы они обе смогли выжить.

Когда-то Бездна и сама являлась частью той самой «пустоты». Змея не помнила себя. Не ведала, почему и как оказалась запечатанной на свитке. Всё, чем руководствовалась магическая тварь сейчас – инстинкты хищника. Древние, заложенные ещё праотцами, они являлись основой того, что представляла из себя сама суть змеиная. Разбавлялся нрав звериный безумием Лжебога. Его Бездна впитала через магию и кровь предыдущего Владыки. Ещё в ней присутствовал сегмент нового правителя. Она вобрала его долю во время заключения магической клятвы. Фрагментом в ней была и сама Ша. Только поэтому змея сохраняла какую-то часть благоразумия. Но... Основой всё равно являлся тот, кто заслуживал смерти. По крайней мере, в глазах большинства.

Уроборос не был великим. Владыка Инфирмукс не стал произносить это слово и Бездна ощутила, как тяжесть от него ложится ему поперёк горла. Лжебог стал неизбежным, как голод, кровоточащая рана, смерть, война – всё, то, что олицетворяло Климбах. Сам принцип выживания для Уробороса превратился в замкнутый круг. В символ его. В змею, пытавшуюся поймать саму себя за хвост. Он выстраивал на Некроделе то, что впоследствии восхваляло его величие. Создавал бесконечный цикл страданий и упивался этим. Он врос в территории, которые были ему подвластны. Вцепился в них корнями так крепко, что Владыке Инфирмуксу потребуется вся его жизнь, чтобы выкорчевать Лжебога из отравленной почвы. 

Его идеология проросла так глубоко, что сейчас страдания и изуверские эксперименты культов Уробороса не являлись актом жестокости. Напротив – так помешенные на Лжебоге отдавали дань павшему Владыке. Дань своему Богу. Идолу. Творцу. Для них он оставался чист. Оставался живым олицетворением гениальности, пусть она и была чудовищной.

Как Лжебог смотрел на того, кто поднял восстание? Бездна не знала. Как на одну из переменных? Сегодня мятежник жив, а завтра нет. Со страхом? Безумием? С любопытством? Как долго можно пытать «подопытную крысу», вжимая её в прутья клетки, пока она не решит укусить? А когда укусит, то понравится ли ей вкус плоти и сладка ли она будет на вкус? Что почувствует тот, кого мучили, когда глотку обожжёт кровь горячая? Громко ли он будет кричать, подцепляя то самое «безумие» которым был пропитан каждый кусок тела Уробороса? И как горько осознавать, что он продолжает существовать даже тогда, когда его сердце поглощено.

Пока жива память о его «величии», пока уробороситы несут его волю – он остаётся той самой неизменной константой Некроделлы.

Бездне хотелось видеть те события... Любопытно было знать... Безумно было думать об этом... И вместо того, чтобы замолчать и молча сидеть в источнике, тварь магическая решила стать той самой «красной тряпкой».

Она не просто симбиоз всех троих, вобравший в себя самое «лучшее» от каждого. Она живое напоминание Того, кто пал. Поселившись в Шанайру и слившись с ней всем своим существом, змея стала той самой «скверной». Той самой «чёрной дырой», которая даже после того, как Владыка Инфирмукс заткнул её, продолжала тянуть его за собой.

Пальцы мужские смыкаются на тонкой шее. Бездна подаётся вперёд настолько, насколько позволяет крепкий хват Владыки. Движение её короткое, резкое, хлёсткое, точно кобра, змея бросается вперёд. Когти впиваются в нежную кожу девичью, вспарывая ту точно шёлк. Капли воды на её щеках блеснули в тусклом полумраке, стекая вниз и смешиваясь с кровью. Зрачки вертикальные расширились, поглощая собой образ Владыки. Бездна не отталкивает в страхе – пытается прижаться плавно, грудью втечь в его торс.

Тело её лишено тепла человеческого. Оно до безумия холодное, словно не живое. Бездна медленно обвивает рукой шею мужскую, почти любовно, не сдавливая, устраивая ладонь на затылке Владыки. В её жесте нет ненависти или злобы. Двусмысленного намёка или «человеческого контекста» – холодный, звериный расчёт и любопытство того, кто пробует жизнь на вкус.

Глубокий, бесшумный почти что вдох. Грудная клетка вздымается так сильно, что грудь проскальзывает по голой коже. Кровь, лентой тончайшей стекает вниз. Звук произнесённый, рождается глубоко в горле хищника. Не голос – чистая, низкая вибрация. Губы не шевелятся. Они полуоткрыты, слегка оголяют кончик языка: В-в-в-в-ы-ы-ыжжж-ш-ш-шиитььь... — выдохнула она полустонном, судорожно сглатывая. Борьба человеческой гортани Ша и нутра животного выдают шелестящий шёпот, растянутый до свиста. И прежде чем вода их накроет с головой, Бездна вытягивает шёпот этот до ультразвука, пальцами длинными путаясь в волосах багряных. 

Контроль – слабых удел. Иллюзия для тех, кто пытается ограничить себя рамками и запретами. Бездна ведает – истинная мощь не нуждается в том, чтобы её подавляли. Контроль Владыки Инфирмукса – это отсрочка неизбежного. Он не слаб. И она знала, где та самая «рана», которую так легко вскрыть, выпуская наружу не кровь, а скрытую, истинную силу хтоника. Его ярость неимоверную. Звериное начало хищника.

Для древней змеи понятие боль, ничто иное, как напоминание о том, что она существует. Она не воспринимает её так, как воспринимают люди. И в данный момент она понимает, что за болью приходит осознание – жива. И впрямь жива!

Бездна прищуривается. Зрачки змеиные сужаются, становясь похожими на две тонкие, чёрные иглы. Они неподвижно замирают на лице Владыки. Тварь видит, как он тонет в собственном «контроле» и это зрелище кажется ей прекраснее того дня, когда она возродилась. Что видит в нём змея? Не насилие – искренность – несдержанную и самую настоящую правду его чувств к ней.

Вода вокруг них вибрирует. Змея впитывает энергию исходящую от Владыки каждой клеткой своего тела. Вбирает эту дрожь каждой чешуйкой. Она чувствует, как когти рвут кожу. Раздирают податливую плоть, подобно острозаточенным клинкам. И это тёплое, тяжёлое ощущение вызывает у неё новую эмоцию, которую она не знала прежде.

Ей не нужен воздух. Не нужно спасение. Пусть сожмёт ещё крепче хвостом, пока их кости не станут одним целым.

— ...дыка ... — пузырьки воздуха срываются с губ, вместе с заглушённым шипением змеи.

Вязкая, насыщенная энергией вода источника устремляется в гортань. Змея не может утонуть, но вторжение воды в глотку заставляет поморщиться. Она хочет произнести его имя и вода затекает внутрь – тяжелым и неприятным потоком. Она ощущает её привкус. Металлический, густой, древний, как и она сама.

Сначала вода заполняет рот. Тяжёлым комом забирается внутрь, проваливаясь глубже. Змея сглатывает. Гортань сокращается в судорогах, срываясь надрывно под удушающим жестом Владыки. Привыкшие к лёгкому воздуху лёгкие больно распирает. Бездне кажется, что клетка грудная не выдержит и треснет.
Она выталкивает последние остатки кислорода изо рта. Те срываются с губ крупными, ленивыми пузырьками, щекоча лицо её и броню Владыки.

Она чувствует, что всё внутри неё словно заполняется ртутью. Приятной тяжестью, от которой хочется прикрыть глаза. Ей нравится это чувство – чувство того, что она больше не просто руны на свитке Лжебога. Она жива.

ЖИВА!

И всё это ничто, в сравнении с тем, как хвост сжимает её ноги. Змея льнёт к рукам Инфирмукса. Не сопротивляется. Подаётся навстречу телу, прижавшему её ко дну. Позволь он ей, она бы оголила шею. Подставила б ту навстречу его клыкам. Пресекла бы все возможности уйти от этого желания – вонзить острые когти в плоть младую. Горячую. Живую. Её и не её одновременно.

В понимании змеи «человеческий контекст» выдумка. Эфемерная попытка заключить себя под тот же контроль. Для Бездны нет «правильного» и «неправильного». Она не знает о нормах поведения и всего того бреда, которым окружают себя люди. Для хищника есть только голод. И если Владыка желает съесть её. Если хочет впитать каждую каплю её крови. Разодрать кожу – разве это не высшая форма близости, которую она может предложить ему?

И она тянет дрожащую ладонь к его лицу. Едва касается кончиками пальцев его тёмных глаз. Очерчивает эскизом его профиль. Её улыбка слишком широкая. Безумная. Нечеловеческая. Оголённый ряд зубов будто заострён.

Что пытается прошептать тварь магическая? Клятву верности? Сказать, что зверь всегда будет принадлежать одному хозяину? Своему Владыке?

Глазами просит дать возможность обвить его плечи, до которых ей трудно дотянуться. Колено Владыки давит и мешает пошевелиться. А ей так хочется прижаться к броне берсерка. Врасти в неё узором змеиным. Для неё это не агония в схватке. Это возрождение. Возвращение домой. Приход к беспорядку. К хаосу. Здесь нет места жалости. Только безумное и животное «хочу».

Она замирает, наконец-то прикрыв глаза. Достойная смерть сейчас придёт к ней. Сладкая. Омытая этим мгновением. И даже тогда, когда тяжесть сменяется лёгкостью, а под толщей воды слышится ругань змея древнего, Бездна не шевелится, разведя руки в стороны. Вода, и без того имевшая оттенок красный, разбавляется её кровью, словно размытой рябью.

Шатаясь, змея пытается устоять на ногах, когда Эреб помогает ей выйти из воды. Но слабое тело Айры буквально падает на пол. Змея начинает кашлять, отплёвываясь водой. Желудок болезненно сокращается, вызывая недовольное шипение. 

— Ж-ж-жш-ш-ив-ф-фа... Спи-и-ит. — горло саднит и она морщится, вновь сглатывая. — Не в-в-и-и-идела этого она. Не пока-ж-жш-ш-шу... — глубокий вдох. За ним ещё один.

Тело содрагается, как от озноба. По коже голой стекают струи крови. Эреб залечивает раны, а Бездна смотрит за этим с любопытством и с таким видом, будто ничего не произошло.

— Тебе нужна одежда. Справишься сама или требуется помощь? — змея склоняет голову, вперив взгляд в костяную морду.

— Помо-щ-щ-щь? Ч-ч-чш-ш-што ес-с-с-сть помо-щ-щ-щь в этом деле? Одеж-ж-жш-ш-да-а-а-а-а...— морщится, отплёвываясь от слова и растягивая то, словно специально, —  Ты не нос-с-сз-з-зиш-шь... по-ч-ч-ш-ш-шему я должна-а-а-а-а? —  спрашивает удивлённо и возмущённо.

Бездна медленно поднимается, пошатываясь. Почему не может пойти вот так? В подтёках кровавых и в бисере вод. Красиво ведь.

Склоняет голову, рассматривая Владыку. Улыбается странно. Зрачки – щели вертикальные, то сужаются, то расширяются вновь. Она выгибается мягко,  телом круг совершив. Позвоночник, в неестественном ему движении, повторяет змеиные действия, плавно скользнув всем столбом. Бездна взмахивает рукой. Воздух тяжелеет от запаха озона и купороса медного. С ладони срывается субстанция багровая, похожая на живую ртуть. Тягучей вязкостью она выбивается из пор, превращаясь в ленты.

Ленты становятся широкими. Они не опадают вниз, к босым ступням – устремляются вверх, обвивая нагое тело, ласкающим шелестом по коже. Бездна извивается всем телом, двигая руками по воздуху, в такт этим лентам. Совершает волнообразные движения бёдрами и плечами. Бардовая материя буквально скрывает девичье тело, слой за слоем создавая вторую «кожу».

Когда субстанция застывает, лишняя материя растворяется в воздухе. Наряд  получается схожим с бронёй органической и напоминает собой чешую змеиную, цвета бордо. Поверхность её неровная, испещрённая мелким рельефом. Она гладкая на ощупь, с отливом то в более тёмный цвет, то, местами, в ярко-алый.

«Одежда» полностью повторяет каждый изящный изгиб тела, становясь с ним единым целым. Ленты переплетаются на груди и талии, образуя своеобразный крест, концы которого стягиваются за спиной, оставляя открытым впалый живот. Бардовая материя стягивает запястья и лодыжки, заходя на пальцы треугольником. Ступни покрыты тонким слоем «чешуи» и словно остаются босые.

Бездна делает шаг и он больше не напоминает хождение. Это движение хищника, готового броситься в атаку в любой момент. Её голова замирает под углом, отчего волосы рассыпаются пепельной роскошью по плечам хрупким.

Змея подходит к порталу, обращаясь взглядом к Владыке и молча ступает в него. Бордовая чешуя вспыхивает яркой вспышкой последний раз у вод источника и меркнет на той стороне.
Ступни, скрытые под тонким слоем материи, соприкасаются с песком. Пыль мёртвого города, погрязшего в вечном сне, встречает её тихим шелестом. Ветер вырывается из трещин на камнях, развивая перед лицом Бездны прах павшей цивилизации.

Она вдыхает сухой воздух руин. Щурится.

Так пахнет свобода. Контроль здесь давно проиграл. Вот он – чистый, неприкрытый ложью, не скованный рамками и контекстами, её любимый хаос.

[Инфирмукс]

Больной откат накрыл его только тогда, когда за спиной схлопнулся портал, отрезав стигийские руины от пандемониумских купален. До этого он просто делал, что должен. Сейчас — делать уже было нечего, оставалось жить с тем, что он только что едва не сотворил.

Он знал запах мёртвого города. Древняя Стигия давно лишилась «плоти жителей» и оставила после себя поросший мхом, оплетённый лианами остов — будто обугленный нерв. Пепел, потрескавшийся камень, отполированный ветром и близостью хтонического разлома, а под ними — ровное, как инфарктная линия, эхо минувшего: обглоданные временем арки театра, ржавые контуры некогда уютных балконов. Мелкие, упрямые осколки некогда чьего‑то быта, взбухшие в погибшем городе, как оспины.

Инфирмукс краем сознания отметил: отложенный откат — самый честный лакмус того ада, что клокочет внутри. Как у смертных, когда в момент смертельной опасности тело творит невозможное, а истерика приходит потом. В «безопасности». Под рёбрами всё ещё полыхало. Именно там и вспыхнуло, когда он почувствовал её горло своими пальцами. Сначала — тёплая кожа. Выше — чешуя. Под ней — извращённая природа, пропитанная тем, что он ненавидел сильнее всего в своей длинной, слишком длинной жизни. Слишком знакомая аура. Слишком родной холод и то самое горячечное безумие. Она не просто позволила ему вонзить когти — она сама подала голову в петлю. Голову Шанайры.

Он тысячу раз клялся себе, что больше не позволит никому срывать ему тормоза. Что никакая сигнатура Уробороса не перехватит над ним контроль. Ошеломительно красиво клялся. А потом одно движение — и он держит собственную названную сестру так, будто в руках снова глотка лжебога.

Инфирмукс давно уже не «птенец». Чувства для него — помеха долгу. Помехи нужно рубить на корню. Легко сказать, когда под пальцами дрожит не просто носитель осколка, а та, за кого ты сам вписался кровью. Кожа жгла наэлектризованным жаром, рёбра сводило судорогой — так он держал себя, чтобы не вогнать зубы в эту молочную шею с россыпью чешуи на изгибе от уха к плечу. Мерзко сладкий укол желания дотянуться до артерии едва не сносил крышу. Знал: стоит хоть на миг поддаться, сомкнуть челюсти, почувствовать, как по пищеводу втекает сладко‑солёная кровь, — и остановиться он уже не сможет. Язык ощутит тёплое живое мясо, и все стоп‑краны сорвёт к чёрту. Он слишком хорошо помнил это состояние, потому что уже проходил его не единожды — не только на сердце Уробороса.

Глаза Бездны распахнулись. Зрачок сузился в тонкую нить, затягивая его внутрь звериного фокуса. В этом взгляде не было ни мольбы, ни страха. Только голая, бесстыдная честность хищника, который нашёл болевую точку более опасного монстра и с наслаждением давит на неё, вкушает чужое бешенство. Кровавая пелена перед глазами сжалась в иглу.

Он ей поклялся. Собственными словами, собственной силой: они будут драться за каждый вдох — или она сгинет. И расплата за эту клятву пришла сразу, без отсрочек и «подготовительных периодов». Вода взорвалась пузырями, хвост дёрнулся, отрываясь от её ног и оставляя на коже сине‑бардовые следы. Если бы не Эреб, этих следов оказалось достаточно, чтобы потом опознать труп. Если бы хоть что-то осталось, конечно.

Прошло совсем немного — каких‑то четыре минуты, как она больше не вжимается в него, не подставляет горло и грудь так, словно предлагает откусить сладкий кусок в знак звериной верности. А он снова и снова прокручивает в голове сцену у Источника. Каждый раз — с тем же тошнотворным эффектом. Его передёргивает — то от липкого отвращения к себе, то от старого, почти забытого ужаса: потерять контроль окончательно.

Он привык держать всё в руках — самого себя в первую очередь. Но тело не слушалось. Бездна подзуживала, подталкивала, с холодной радостью играла на каждом его нерве. Казалось, даже за свою слишком длинную жизнь он редко видел кураж кощунственнее, чем тот, что сиял в её взгляде.

Женские руки ещё минуту назад обвивали ему шею — спокойно, уверенно, как будто приглашали к столу. Эта фантомная хватка до сих пор шевелила в нём звериные инстинкты: жажду убийства, голод, древнюю привычку добивать. В тот момент воли едва хватало, чтобы прижимать её к дну коленом, не давая обхватить себя, подползти столь близко, чтобы сорваться в берсерк. Интересно, её кости хрустели бы так же, как хрустели кости Уробороса? Разум холодно фиксировал: на зубах легли бы иначе. Зверь внутри отвечал: разницы нет.

Если бы она хоть на пару секунд перестала улыбаться и дала передышку, он бы справился. Возможно. Но она не перестала. И ему всерьёз захотелось выдрать эту улыбку когтями, разодрать рот и челюсть до шеи, стереть с её лица всё, что напоминало о лжебоге. Все силы уходили на то, чтобы это желание не стало импульсом. Одно лишнее дрожание ауры, одна сотая доля секунды — и он собственноручно уничтожит в Шанайре жизнь.

«Ты готова бороться за нас вместе со мной...» — отстукивает память фразой, которой он сам не так давно её окрестил. Этот вопрос следовало задать себе. Готов ли он бороться за них? За неё, за их будущее... за всех, кого уже подвязал к своей бесконечной войне.

Ответ он знал. Да. И это «да» было хуже ножа по горлу, потому что вступало в прямой клинч с тем, что случилось у Источника. Во время ритуала настройки связи она открылась ему сильнее, чем кто‑либо способен открываться в своей жизни: память, страхи, мечты, неуверенность, надежда, сострадание, упорство — целая, упрямая, нереальная для Климбаха роскошь. Перечеркнуть её сперва собственной ошибкой, а потом собственной слабостью... Для Владыки Некроделлы в этом не было ничего более унизительного.

Её плоть — странный гибрид твёрдости и хрупкости. Под пальцами — тёплая, податливая нежность, которая, как ни странно, почти останавливала когти. Тело Уробороса он помнил слишком хорошо. Целое произведение, отвратительно совершенное, вылепленное для войны и культа. Он выглядел и ощущался так, как и должен лжебог: для Инфирмукса — мерзкий, смертоносный артефакт; для остальных — порочный идол, самая сладкая тьма. Шанайра будто пропиталась его первородным ядом, вкусила не просто ритуал, а греховное яблоко — как в старых хуманских легендах про первых людей. Только тех изгнали из рая. А они с Ша уже давно живут в аду, и выхода «наверх» не предусмотрено.

В последние секунды у Источника он успел увидеть её взгляд сквозь воду, кровь и рваные струи света. В глазах Бездны всё ещё ни тени страха. Там было то, что он ненавидел и боялся одновременно: изумлённое восхищение и немая готовность «принадлежать». С такой улыбкой сама мысль о верности сводила с ума сильнее любого наркотика. Хуже бедтрипа в его жизни, пожалуй, не случалось. Словно он только что подарил ей высшее наслаждение тем, что едва не свернул шею.

Тело свело судорогой, к горлу подкатил рваный ком. На миг он всерьёз считал, что сейчас его вывернет на стигийский камень желчью и полупереваренным завтраком. Было бы честно.

А ещё... дерьмо. Ему хотелось смеяться — от облегчения и от мерзкого, липкого самобичевания — когда она пообещала молчать. Сможет ли он сам? Вряд ли. Но пока лучше, если Айра не будет знать подробностей. Как она отреагирует, услышав будничным тоном: «Я чуть тебя не убил. И убил бы. Просто поблагодари Эреба — без него твоя голова осталась бы на дне купальной чаши»?

В подобные моменты ему всегда хотелось двух вещей: до беспамятства накачаться наркотой и кого‑нибудь убить. В терапефтическом идеале всё — по очереди. Он давно держался, строил из себя «функционального Владыку», но после сегодняшнего откровенно чувствовал: сорвётся. С превеликим удовольствием пустит яд по венам, уйдёт на месяц в Гилею, растворится в псило‑флоре до потери человеческого облика. Никто не увидит, как он колется, как его рвёт на камни после очередного трипа. Такие, как он, могут сидеть на игле тысячелетиями и при этом успевать и разорять города, или спасать их. Климбах любит парадоксы.

Бездна облачалась, будто проводила священный обряд. Причастие? Крещение? Чёрт его знает. Открытый живот, подчеркнутые линии тела, багряный цвет, как свернувшаяся кровь. Инфирмукс оглянулся. На фоне зелени Стигии и почерневших камней руин она выглядела как ядовитая мамба, как пантера в прыжке перед тем, как перегрызть шею. Красиво. Слишком красиво для того, чтобы ему это нравилось.

Он давно, тысячелетия назад, перестал смотреть на людей с эстетическим интересом. Во взгляде не горело ни восхищение красотой, ни простое мужское любование. Всё это выжгли давным‑давно — Некроделла, мятеж, Уроборос, столетия бойни. Тела для него — утилитарные объекты: насколько опасна, каков удар, как держит броня, кто быстрее — он или Бездна. Пока ответ очевиден: его тело куда лучше приспособлено к войне, чем любое в радиусе многих тысяч километров. Красиво ли оно? Да. Он прекрасно знал, какой отклик вызывает его сильное, тренированное тело, созданное под машину войны. Тонкая хищная красота лица только подчёркивала смертоносность. Но оба понимали: эстетика — дерьмо. Они стоят друг напротив друга посреди стигийских руин и оценивают не «красоту», а калибр.

Красные волосы ещё влажные, но на нём уже привычная тёмная походная одежда: кожаная куртка, армейские сапоги, штаны из прочной ткани. Под курткой — чёрная майка, плотно сидящая на груди и не мешающая двигаться. Всё это — броня не хуже берсерка: привычный образ, в котором проще держать себя в руках.

— Стой, — говорит он, и голос всё ещё чуть отдаёт надрывом. Он прислушивается и расширяет ауру до предела: где‑то вспорхнула птица, слева шуршит зверёк, километрах в двух на запад движется стая диких дархатов. Мир ведёт себя нормально. В отличие от него.

— ...что ты хотела сказать под водой? — он смотрит ей прямо в глаза, рубиновые радужки чуть мерцают трескучем пламенем. — И... спасибо, что не покажешь, — эти слова приходится выталкивать. Он не собирается вечно это скрывать и скажет сам. Просто не сейчас. Не пока она настолько хрупка. — Бездна. Посмотри на меня.

Она фокусирует взгляд и Инфирмукс делает шаг ближе. Матовые чёрные рога остриями направлены вперёд, будто отмечая линию столкновения. На этой линии — она.

— Я уже не первый раз имею дело с такими, как ты, — он говорит спокойно, но внутри всё сжимается. — С осколками Уробороса. 

Ему до сих пор хочется назвать это одним словом — «скверна». Но после её обещания молчать он выбирает другой тон.

— С теми, кого его эксперименты мутировали под его наследие. Я почти уверен: к концу своего существования мозг бывшего владыки вошёл в терминальную стадию и всерьёз решил, что через эти магические потроха сможет возродиться. В чём‑то он оказался прав. Я не знаю, как это работает: структура ДНК, заразительный сорт безумия или ещё что. И, если честно, мне насрать на детали, — он почти рычит последнее слово.

Продолжает, уже жёстче:

— Так вот. Я убиваю его порождения, как только нахожу. Их мало. Таких, как ты, — ещё меньше. Шанайра... сильно уробороснулась, — уголок губ дёргается; даже ему самому фраза кажется абсурдной, но точной.

— Тебя будет тянуть к нему. К знаниям о нём. Как будто всем его воплощениям вшили одну и ту же программу: собирать мозаику. Вы ищете себе подобных, культистов, цепляетесь за всё, что напоминает его, пытаетесь воссоздать образ, запах, голос... Скажи, — он чуть склоняет голову, вглядываясь в её хищное лицо, — ты ведь хотела бы узнать больше? Может, даже вскрыть мне череп и посмотреть всё собственными глазами. Да?

Верхняя губа сама приподнимается, обнажая клыки. Это не угроза — привычная гримаса зверя, который слишком хорошо знает, что может сделать челюстями. В груди шевелится Эреб, мягко обволакивая кости изнутри, как страховочная система, на которую он сам себя подсадил.

— А если я предложу сделку, — голос Инфирмукса становится тише, но жёстче. — Ты не лезешь к его наследию. А я сам даю тебе всё, что хочешь. Любой вопрос. Любое моё воспоминание о нём. Всё, что смогу выдержать. Но без запретной магии и без всего, что навредит Шанайре... как она?

Он делает короткую паузу, позволяя словам осесть у себя в глотке.

— Я не прошу ответ сейчас. Подумай. Ты пока ещё новорождённая и сама не знаешь, чем являешься. Я — тоже не до конца понимаю, чем именно ты стала.

Он замолкает, считая удары сердца. Десять секунд. Хватает, чтобы не передумать.

— Тебе придётся снова открыть ауру, — тихо говорит он. — Потихоньку. Не спеши. По капле. Я выдержу, — это обещание он бросает уже себе, а не ей.

— «Тебя подстраховать? Могу привязать к вон той колонне...» — лениво предлагает Эреб.

— «Очень смешно. Чтобы я на неё напал, а сверху нас пришибло? Просто следи, чтобы меня не триггернуло...»

— Сначала я уйду в скрытность, — он почти шепчет. Тело накрывает тонкая, мерцающая плёнка, силуэт размывается, сливается с пространством. Бездна всё равно чувствует его сигнатуру рядом — горячую, знакомую, готовую рвануться вперёд.

Он отлично понимает, насколько опасно с ней работать в паре. Но в нём уже сидит та самая безбашенность, которая стирает грань между безумием и расчётом. Идея взять её с собой на миссию звучит одинаково дико и логично. В сущности, вся его нынешняя жизнь — об этом.

— «Никто не удивится твоему появлению, — его голос мягко скользит по её слуху. — Таких, как ты, всегда заносит в подобные места. Паломничества, храмы, клочки его мира. Твоя аура настолько яркая, что я могу спрятаться в ней, если накину маскировку. Она слепит тех, кто жаждет встречи. Они просто выберут меня не замечать».

И если всё пойдёт по плану, думает он, они выберут не замечать и то, как далеко он сам зашёл в собственный ад.

[Шанайра Энэд]

Ветер играет в её волосах. Мягко приподнимает пряди пепельные. Щекочет ими щёки девичьи, на которых не осталось и следа от прежнего, девичьего, румянца.

Бездна подёргивает плечами. Расставляет руки в стороны, слегка запрокинув голову под неестественным углом. Ловит ветер ртом и жадно глотает мелкие песчинки, что он привносит своим порывом. Змея наслаждается происходящим. Ладонями ведёт по воздуху. Рассматривает пальцы свои и не свои одновременно. Разве прежде она не видела их или же не обращала на них внимание? Разве до этого момента эти руки не были ей подвластны?

Нет.

Осознание того, что здесь, в городе мёртвом, она вдыхает грудью тот самый воздух, который проникает в лёгкие с каждым вдохом и не приносит должного успокоения, накрывает медленно. Он не ощущается ею так, как если бы она вырвалась из этого тела. Оставила бы позади себя ту стеклянную стену, за которой сейчас спрятана Шанайра.

Бездна вернёт себе то, что принадлежит ей по праву, но заперто под магической печатью на позвонках элементаля. Через боль и кровь вырвет свою свободу, причинив, пусть и лёгкий, но вред носителю. Только так они смогут выжить в этом мире. Только так они обе будут в безопасности. Айре придётся пройти через это, даже если сама она того не желает.

Пандемониум позади. Тюрьма, о которой она и не помнила, осталась за коридорами цитадели. Здесь её больше ничего не сдерживает. Мешает лишь отсутствие памяти.

Бездна не помнила ничего о том, как оказалась заключённой в основу контракта. Как кровь Лжебога пропитывала собой символы, выводимые им. Пленницей этих рун она была казалось целую вечность...

Способен ли чувствовать хищник, живущий только инстинктами? Станет ли свобода для него безумно пьянящей? Змею словно спустили с поводка, на котором держали много столетий.

Несколько минут в тишине. Минуты, которые кажутся ей мучительно долгими. Она обводит взглядом руины павшего города. Лицезреет былое величие цивилизации, от которой ныне остался лишь прах.

Ей хотелось прикоснуться к каждому камню, дабы ощутить «настоящее» тепло. Шероховатые поверхности колонн манили к себе. Стёртые временем, разбитые дождём и грозами – они несли в себе след чего-то древнего. Сохраняли часть памяти о некогда ушедшей жизни.

Почва здесь была горяча. Архей нещадно согревал её своими лучами. Сквозь тонкую материю на стопах, Бездна ощущала каждую неровность на земле, плавно двигая стопой из стороны в сторону. Прямо сейчас ей хотелось одного – вырваться из этого костяного мешка. Сбросить дрянную одежду – такую лишнюю и чужеродную. И просто ползти... Ползти, огибая колонны и камни. Заглядывать в трещины. Чувствовать, как каждая мышца сокращается, и связки эластичные помогают раздвинуть челюсть шире. Бездна хотела бы ощутить, как раскрывается собственная пасть, выпуская раздвоенный язык наружу. А дальше... Ей хотелось поглотить этой пастью чью-нибудь тушку... Желательно ещё живую. Трепыхающуюся. С бьющимся сердцем. С горящими в агонии жилами.

Вкус плоти она не ведала. Помнила только, как сладка кровь Владыки. Как живо та играет  на кончике человеческого языка Айры. Как тянется это послевкусие и распределяется по внутренней стороне щёк. Заволакивает слизистую... Ей было мало этих жалких капель. 

Ничтожно мало.

Она была голодна.

Её голод не ровня голоду элементаля. Её голод вековой. Лишённый человеческой шелухи, контекстов, сомнений, страхов – всё это нелепый шум на пути к истинным целям. Воля Бездны – чистая воля зверя – в ней нет места морали. И там, находясь под водами источника, Бездна добровольно хотела подставить шею под когти, если бы могла. Жест равный не слабости. Так она проявляла своё доверие. Смешивала его со своей тёмной стороной. С природой, которая объединяла её и Владыку. Змея кожей ощущала, что какая-то часть Владыки была так же голодна.

Змея видела во Владыке то, что возможно не видел он сам или же не желал видеть. Она видела хищника – зверя, умеющего жить инстинктами – его Бездна не страшилась. И всем своим обездвиженным на тот момент видом; взором глаз змеиных, Бездна твердила ему: «Я принимаю тебя любым, даже если ты решишь меня уничтожить. Прими и ты меня.»

Зверь чувствует другого зверя. «Дышит» им. Змея видит во Владыке Инфирмуксе не спасителя Шанайры, не защитника Некроделлы, а какую-то часть себя самой. Она выпустила свою ауру. Обнажила перед ним облик истинный. Прошлась по нему разрядом электрическим, и он откликнулся на этот зов. Оставит ли она его теперь? О, нет. Не теперь. Никогда. Ни за что. Даже если носитель будет умолять её уйти от Владыки – Бездна не сдвинется с места. Она не отдаст его никому. Звериной верностью окружит своего... Хозяина? Своего Владыку. С жадностью хищника покарает каждого, кто покуситься на этот извращённый союз.

Частота импульсов хищника была считана ею. Его вес в пищевой цепи. Его статус и сила – Бездна ощутила всё и сразу. Словно в тот момент, когда он сжимал её под водой, она понимала его на уровне древней, первобытной телепатии. Вступила с ним в резонанс. Вибрировала на одной частоте. Стала тем самым «камертоном», что нашёл второй, настроенный так же и звенящий с ней на одной волне.

Зверь не может молчать, когда рядом звучит его родной хаос.

Хотел ли Владыка, чтобы Бездна оставила их в покое? Несомненно. Но что они могли поделать? Ничего. Всем придётся мириться и уживаться в сложившейся ситуации. Сложно ли будет? Наверняка. Но каждый из них останется в плюсе.

Она замерла, когда хлопок портала разрушил тишину. «Больш-ш-шс-с-е не одна» – проносится в голове. Её расслабленные плечи застыли, создавая силуэт, который казался частью Стигии.

— Стой. — она застывает, опутываемая той самой тонкой нитью, которая протянута между Владыкой и Айрой. — ... что ты хотела сказать под водой? — движения её плавные. Медленные. Тягучие. Словно всё вокруг утонуло в этой самой вязкой ртути.

Бездна поворачивается. Ловит его взгляд. Языком «прощупывает» воздух. Вся её фигура до того расслаблена, будто ничего не произошло. Будто не было того мгновения, когда его когти рвали собой плоть младую. Из них двоих мучился только он. Змея же никому и ничего не обещала. Никаких клятв и попыток сдержать саму себя.  

— И... спасибо, что не покажешь. — змея морщится. Эти слова даются ему тяжело и она чувствует насколько. И вместе с тем, где-то внутри, она ценит его честность и боль. — Бездна. Посмотри на меня. — он зовёт её по имени. Просит взглянуть на него. Делает шаг вперёд. 
 
Резонанс между ними доходит до пика. Ветер путается в беспорядке его волос, и в этом багряном венце глаза Владыки кажутся горящим пламенем, что готово вот-вот сорваться. Инстинктивно змея сжимается. Делает шаг назад, втягивая голову в плечи. Будто спружинивается, готовая прыгнуть в ответ.

Владыка признаёт её суть? Признаёт имя её? Говорит «спасибо»? И в этих словах для неё больше интимной близости, чем в любой другой человеческой ласке и нежности.

— Под водой нельз-з-з-с-ся гов-в-в-ф-форить... Но ты у-с-с-лыш-ш-шал. Не было там с-с-слов-в-ф-ф, В-в-владыка мой... Только-о-о тяж-ж-е-с-сть тв-в-воя. — голос звучит её эхом пустынным, лишённым звона человеческого. — С-с-каз-з-с-сать хотела, что не боюс-с-ь умереть от ру-ук твоих-х-ш. Х-х-отела, ч-ш-штобы з-з-с-нал ты... Приму... Приму любого т-т-х-хебя. Нас-с-стоящ-щ-шего или того, кем ка-з-з-ать-с-ся ж-ж-ш-шелае-ш-шь...

Полшага вперёд. Ему навстречу. Она останавливается там, где он может дотянуться до неё, если захочет. Взгляд её прикован к лицу – он прицельный, острый, пробирающий до костей. Змея видит то, что не способны узреть другие. Будто заглядывает в глубь его. Зрит в корень. Понимает саму суть. 

В ней не шевелится то, что Айра называет «трепетом». Она видит не мужчину, чей лик красив и вызывает желание прильнуть к его телу. Нет... Она видит яркий эскиз. Безупречный чертёж, из которого выкован самый опасный клинок – тяжёлый, сбалансированный, идеальный.

На лице его – холод веков и умение держать всё под контролем. Внутри – та самая стихийная мощь, которая является родной частью Айры. Шторм, который только и ждёт повода, чтобы сорваться наружу. Именно эта разрушительная сила манит её сильнее, чем любое низменное желание человека.

Как через фильтр она отметает всё то, что диктует женская природа. Не разменивается на эмоции. Цепляется за детали. Черты лица его заострённые. Кто воссоздавал их? Какому творцу нужно отдать должное? Вычерченные, будто иглами алмазными, линии создают тень надбровных дуг. Его волосы – не просто цвет – сгусток энергии. Яркое пятно. Густой, глубокий, сравнимый с оттенком киновари и крови венозной, беспорядок. В нём нет отражения света. Волосы впитывают лучи Архея, словно становясь темнее, опаснее, хищнее.

Расправленные плечи Владыки – идеальная ось, по которой распределяется сила и инерция удара. Под одеждой этой и кожей спрятаны мышц жгуты. И они перекатываются не для красоты и попытки произвести эффект. В нужный момент они сократятся и принесут кому-то гибель. Быть может... Ей?

Эстетика? Жалкий мусор для тех, кто страшится вглядываться в суть. И Бездна ликует внутри, когда слышит его слова. Они оба не двигаются. Застывают в этом пространстве. Воздух между ними содрогается от напряжения. Вытесняет собой всю ту лёгкость, которую должен нести. Две стихии сталкиваются друг с другом в немом молчании.

Владыка чеканит каждое слово. Выверяет. Делает паузы, словно проверяет реакцию змеи. Произносит речь так, что губы Бездны кривятся в горькой усмешке – вполне себе человеческой. Она слышит не рычание – так метал скрежет по костям. Царапает их. Выжигает на тех свою собственную правду. И когда он произносит «уробороснулась» сердце пропускает болезненный удар. Бездна шипит, скаля зубы. Морщит нос от фантомной боли.

Для неё это слово не диагноз – клеймо паразита, который живёт внутри этого тела. Было бы хуже, назови он снова её скверной.

Лицо бледное остаётся неподвижным. В мерцании глаз его рубиновых она склоняет голову в том самом жесте, в каком Владыка склоняет свою минутами ранее. Внутри змеи вскипает кровь. Неужели она заслужила такие речи? Что сделала? Чем обидела? За что клеймит он Бездну? За ошибки тех, с кем и знакома не была? Разве может она за них отвечать перед ним?

— В-с-с-крыть ч-ч-ш-ш-ереп?! — повторяет фразу с неприкрытой дрожью в голосе. Морщится болезненно и смотрит так непонимающе, будто не верит всему тому, что он говорил, — Не меня бои-ш-ш-с-ся... С-с-с-ам подс-с-тавляе-ш-шь мне в руки мес-с-то уяз-з-с-с-вимое. — резкий шаг, почти рывок в его сторону. Вновь она стирает его границы которые не признаёт. Рушит тот барьер, что он выстраивает. Невидимые искры слетают с губ змеи, пока она шипит в лицо Владыки, — Прав-в-ф-ф в одном:  т-х-хтянет меня. Но не к т-о-ому, кто мёрт-в-в-ф-ф и пыталс-с-ся ув-в-ф-феков-в-феч-ш-ить эго ч-ч-ерез-с-с с-страх. Тянет к другому... Чью в-в-ф-олю он пытал-с-ся с-с-ломить. Кого старалс-с-ся обуз-з-с-сдать и с-с-сила чья его с-с-сгубила.

Взгляд её змеиный невыносимо проницателен. Без привычного тепла Шанайры. Но в нём есть то, что видно даже сквозь зрачок узкий – безумие до ужаса знакомое.

— Ты убив-в-аеш-шь порож-ж-ш-шдения его не потому ч-ч-ш-што верш-шишь правосудие. З-з-с-серкала в них видиш-ш-шь. И в каж-ж-ш-шдом возмож-ж-ное отражение... С-с-воё? Его? Бои-ш-шься однаж-ж-ш-шды вс-с-третить того, кто уроборос-с... Обез-з-з-с-сумел нас-с-столько, что не с-с-сможешь убить? Контроль пот-т-х-херять бои-ш-ш-шься. Говорил... «Ч-ч-ш-шелов-в-феч-шеский контекс-с-ст»... Но с-с-сам помни-ш-шь ш-ш-то з-з-с-снач-ч-ш-ит с-с-слово это? Ведь ч-ч-ш-што прис-с-сущ-ш-ше людям – з-з-з-с-сабыто тобой... С-с-стёрто войнами... С-с-мыто реками алы-х-хми... И ты прав – х-х-хоч-ш-шу з-з-с-снать больш-ш-ше. Но не вс-с-крыть твой ч-ч-ш-шереп, дабы лицез-з-среть образ мёртв-вх-вого Владыки. — Бездна протягивает руку приподнявшись на носочках и медля, стараясь не оттолкнуть его, касается кончиками пальцев волос у виска. — В-виж-жш-шу его в памяти кров-ви, которой т-х-хы обменялс-с-ся с-с-с телом этим. Виж-ж-ш-ш-у в ш-ш-шрамах-х-х, ч-ш-што с-с-крыты внутри тебя. Ты – его пораж-ж-ш-шение.

Пальцы тонкие скользнули ниже, чертя короткими ноготками незримую полосу. 

Змея прямолинейна. Неужели он ошибся? Сам говорит, что не знает, что она такое и сам же обрекает её на ту судьбу, через которую прошли другие «осколки». Ведь Она не равно они. Бездна другая. Её основа иная. В ней не только Лжебог. Но Владыка упрямо продолжает идти по намеченному пути, буквально ломая себя, чтобы дать змее шанс на выживание. И если бы не Шанайра, то этого бы шанса не было. Её не стали бы даже слушать.

Голос змеи падает до шёпота, который слышен в его сознании.

— «Не ж-ж-ш-шелаю с-с-собирать образ пав-вш-ш-шего по кус-с-с-шочкам. Х-хоч-ч-шу понять, по-ч-чш-шему ты, пропитав-вш-шийся этой отравой нас-сквозь... Вку-с-сивш-ш-с-сий п-п-лоть той с-с-амой с-скверны, п-п-продол-ж-ж-ш-шаеш-шь не принимать меня?» — она замолкает, заглядывая в его глаза. Голос её уже не звучит в голове Владыки. Он рядом. Прямо напротив него, — По-с-смотри на меня с-с-ам, Владыка. Ты ч-ч-увствуе-ш-шь это... З-з-с-снаю... Ч-ч-увс-ствуеш-шь... Твои убеж-ж-ш-шдения требуют унич-ч-то-ж-жишть меня, как оч-ч-ш-шередное его порож-ж-ш-шдение. С-с-тереть этот яд с-с-с земли этой. Мои ж-ж-ш-ше ин-с-стинкты и ч-ч-ш-шас-с-сть от контракта магич-ч-ш-шес-с-ского диктуют впле-с-сти-с-сть в тебя так крепк-х-хо, ч-ч-што да-ж-ш-е если вырв-в-х-хать попробуе-ш-шь – противф-фиться ст-х-хану. Взгляни-и-и, В-в-ф-фладыка мой. Взгляни не как, на с-с-сестру. Не как на с-с-кверну. А как на ч-ч-ш-шас-с-сть тебя с-с-с-самого... И эта ч-ч-а-ш-ша-с-сть не отринет. Не отвер-х-хнёт-с-с-я, когда ты с-с-стане-ш-шь тем, кого так бои-ш-шься.

Бездна не говорит «если». Она говорит когда. Тварь магическая знает – у хаоса одно начало и он всегда заканчивается одинаково. Неизбежное «когда» наступит и как хищник следящий за биением сердца своей цели, змея фиксирует обратный отсчёт.

Он торгуется. Предлагает сделку. Раз за разом выстраивает между ними невидимые преграды. Пытается спасти тем самым, то человеческое в Шанайре, что пока ещё существует. Понимает ли Владыка, что его контроль тает? Осязает, что перед ним первый прорыв на той самой конструкции, за которой скрывается его ненависть к ней подобным? И «прорыв» этот уже затягивает его в свои сети. Лукавит. Пользуется тем, что он поклялся Айре бороться за них.

Владыка готов добровольно впустит её в свой разум, отчего Бездна испытывает приятное чувство... Странное и неведомое ей. Удовлетворение? Он зовёт её «новорождённой», а ей кажется, что так Владыка пытается сказать ей, что он здесь наставник. Он старше. Сильнее. И она должна подчиниться. Но инстинкты не обманывают никогда: он сам обескуражен тем, как она себя ведёт? Масштаб непредсказуемости Бездны будоражит. Кто из них просчитает второго? Откуда тварь берёт смелость играть в эти игры, когда в считанные секунды он может свернуть ей шею? Чем руководствуется безумная? На что ещё способна?

Для Бездны предложенное выглядит иронично. Он предлагает «клочки» памяти тогда, когда она уже прощупала его всего целиком. Вкусила капли крови. Познала гнев и ярость. Что для неё те самые клочки? Верно. Ничто, в сравнении со всем «калибром» целиком.

— Я подумаю. – коротко. Ёмко. Лаконично. Без привычного шипения. Будто молвит человек.

Вопрос о носителе Бездна оставляет без ответа. Улыбается широко и всё также неспешно поворачивается к Владыке спиной, но взгляд её твердит: «Она в порядке.»

Змея не выпустит элементаля из своих ледяных объятий, пока не посчитает нужным. Носитель может сорвать весь план, если неожиданно возьмёт контроль над телом. Змея не может позволить ей так поступить. Поэтому... Пусть отдыхает? Ведь... Это гуманно? Кажется, так подобный поступок именуется у людей?

Бездна делает вдох. Глубокий, медленный, протяжный, как он и просил. Сначала воздух тяжелеет, а порыв сильного ветра разносит петрикор. Из пор кожи бархатистой, словно тень ртутная, выскальзывает тёмное марево – вязкое, мерзкое, противное. Капля за каплей тварь магическая выпускает свою ауру наружу. Тонкими струями та сочится из-под кожи. Выползает из неё, подобно тьме. Это невозможно не почувствовать. Невозможно не ощутить насколько всё вокруг становится густым. Оно будто поглощает собой пространство вокруг, вытесняя всё живое. Ласкается об арки разрушенного театра и стелется у подножия колонн. Бездна двигает бёдрами по кругу, словно в танце распределяя руками всплески ауры.

Энергия тёмная, мазутная, бросается на плёнку, за которой скрывается Владыка. Она скатывается по ней и поднимается вновь. Облизывает маскировку, пытаясь раздавить. Бьётся о полог, будто ищет в ней брешь, дабы забраться вовнутрь. Добраться до того, кого не видно. Расплющить его. Впитать в себя. Сделать частью этого хаоса. 

Змея выгибается неестественно. Запрокидывает руки вверх. Сейчас бы ещё лишиться этой одежды... Нагим телом внимать всему тому, что изливается из неё. Наконец-то выходит наружу, больше не прикрытое и не сдерживаемое. Это пьянит её. Заставляет всё внутри клокотать от восторга. Воздух вибрирует от давления, что исходит от Бездны.

Змея плывёт вперёд, неся за собой отчётливый след Лжебога. Ползёт им по руинам Стигии. Слепит звенящим наследием Уробороса. Всё возле неё становится настолько «грязным», что каждый вдох наполняет лёгкие жидкой субстанцией, которая липнет буквально ко всему. От неё не отделаться. Не отмыться. Попав один раз на кожу, она будет тревожить очень долго.

Беглый взгляд на Владыку. Он обещал выдержать. Бездна проверяет и во взгляде её словно проскальзывает... Сострадание Шанайры?

Когда аура полностью растекается вокруг её фигуры, превращаясь в тягучую ртуть, лабиринты Стигии, для уробороситов, перестают быть мёртвыми. Культисты засекают её не глазами. Кожей, по которой пробегают разряды тока – часть от магической составляющей Айры.

— «З-з-з-с-с-сде-с-с-ь они... Вс-с-с-с-е з-з-з-с-с-де-с-с-ь. С-с-с-сведу каж-ж-жш-ш-шдого с ума...» — шелестит она по связи ментальной, выбрасывая мощный напор своей энергии прямо перед собой.

Пусть сканируют её. Считывают. Слепнут, пока она слышит биение их сердец. Проводит языком по пересыхающим губам. Сглатывает жадно и судорожно.

Бездна двигается медленно. Текучей ртутью преодолевает пространство, ступень за ступенью. Обволакивает аурой каждого. Забирается в уши, рот, ноздри. Змея не смотрит ни на кого. Молча идёт вперёд, пока не останавливается, взором выискивая того, за кого можно зацепиться.

И все вокруг видят только её, а она единственная, кто ощущает присутствие своего Владыки рядом. Для неё одной он остаётся горячим силуэтом, расположившимся поблизости. 

Как же зудят её дёсны...