[Сейран]

Циркон / Лоссум / 5025

@Мэйв & @Сейран

Сложно открыть дверь, закрытую изнутри. Иногда её проще сломать. Спустя неделю после совместной миссии.

Эпизод является игрой в настоящем времени и закрыт для вступления любых других персонажей. Если в данном эпизоде будут боевые элементы, я предпочту без боевой системы.

[Сейран]

Несмотря на соседство, квартира Сейрана скорее пустовала. Он действительно использовал её как перевалочный пункт, чем собственное жильё. И пока не было предпосылок, чтобы это ощущение как-то изменилось.

Его флайт или же пылился на парковке. Или же был задействован вместе с центурионом на миссиях, на которых, спустя после того, как они с Мэйв уничтожили того хтона. Тот уже успел побывать на двух. А в перерывах тоже почти не появлялся дома. Всё это время он был или с штабе, или ещё где на учениях. Даже собственные выходные он не проводил праздно. Наоборот, он жадно изучал информацию о новом мире Аркхейма, изучая все детали.

А, несмотря на то, что сам он был выходец из Аркхейма, познакомиться ему предстояло со многим. Например, с тем, как противодействовать некромантам, опыта взаимодействия с которыми раньше не было, и взяться ему было неоткуда - в Иллирии не было некромантии. Нужно было научиться пилотировать местные самолёты. Осваивать новые технологии, принесённые хуманами. И многое-много другое, что как бы намекало, что из тренировочных залов-симуляторов и библиотек с базами данных он вылезет ещё очень не скоро. И мужчина активно наверстывал эти пробелы в знаниях, что под вечер башка гудела как колокол, который вот-вот готов расколоться. Так что можно было сказать, что выходных у него не было. А свет в его квартире если и зажигался, то поздно вечером и на очень короткий срок.

Сегодняшний день не стал исключением. Сначала тренировочные полёты на тренажерах. Благо, что сегодня он справился по личным ощущениям на хорошо и отлично: все же разница между самолётами Иллирии и самолётами Циркона не была столь значительной.

А потом - три тренировочных боя в комнате-симуляторе с дополненной реальностью против этих самых некромантов. И, если первые разы действительно давались ему очень сложно. То, как говорится: тяжело в учении - легко в бою. То теперь три победы подряд давали надеяться, что и этот соперник ему тоже окажется по зубам.

Но как же он устал...

Теперь можно было собраться и отправиться в душ, после чего ехать домой. Он за сегодня так намахался мечом, что руки противно ныли, когда их нужно было поднимать. И пот тёк из всех щелей водопадом. Поэтому в душевой он сегодня подзадержался, наслаждаясь простой, но такой важной процедурой как омовение. После сегодняшнего дня она была такой же сладкой, как пончик с шоколадом, который он планировал сегодня съесть после по пути домой.

Он уже представлял, как сделает это на обратном пути из раздевалки, как вдруг услышал знакомый голос. Мэйв с кем-то говорила. Сейран хотел было поприветствовать её и своих коллег, как вдруг что-то остановило от этого шага. Чуйка и опыт. Нет, он не любил подслушивать чужие разговоры. Наоборот, сбегал от этого как от огня. Но иногда чуйка эта говорила остановиться и послушать.

В его жизни бывало, что именно в такие моменты он мог услышать то, что меняло его жизнь на "до" и "после". И вот сейчас, стоя в простой тренировочной белой футболке и спортивных штанах, с досыхающими волосами, он решил послушать, о чём нынче разговоры ведут более социальные и компанейские люди.

[Мэйв]

После охоты на хтона Мэйв вернулась к привычному распорядку — к той жизни, где опасность была не эпизодом, а фоном, где адреналин тек по венам как вторая кровь, а покой приходил лишь в короткие паузы между испытаниями. Дома она снимала ботинки, бросала куртку на спинку кресла и на мгновение закрывала глаза. Тишина. Пустота. Иногда тишина так давила, что девушка от одиночества забивалась в угол и тихонько поплакала. Такой её никто не видел, и она надеялась, что не увидит.
 
Потом шла на кухню, наливала воды, выходила на балкон и смотрела вдаль. Город жил своей жизнью — огни, шум, движение. Но внутри неё всё ещё звучал ритм:
рёв мотора;
щелчок затвора;
удар кулака о перчатку.
 
Это была её жизнь. Не спокойная, не безопасная, но настоящая. Она знала: завтра снова будет мотоцикл, стрельба, бой. И где‑то там, за горизонтом, — новый враг, новая охота.
 
Но сейчас она могла позволить себе выдохнуть. Потому что пока она держала ритм — всё было в порядке.
 
Каждое утро начиналось с мотоцикла. Стальной зверь под ней оживал с первым поворотом ключа, двигатель рычал, будто вторя её внутреннему ритму. Она выводила машину на трассу — пустую в ранние часы — и отпускала тормоза.
 
Скорость накрывала волной. Ветер бил в лицо, размывал очертания мира в стремительные полосы света и тени. Машины вокруг — редкие, осторожные — казались медлительными тенями. Мэйв лавировала между ними с хладнокровной точностью: наклон корпуса, лёгкий поворот руля, мгновенный расчёт дистанции.
 
Это было больше, чем езда. Это было полёт.
 
В эти моменты она чувствовала себя свободной — по‑настоящему, без оговорок. Адреналин пульсировал в висках, мышцы напрягались в унисон с машиной, а мысли очищались, оставляя только:
траекторию;
скорость;
равновесие.
 
Она знала: если ошибётся, если потеряет контроль — всё закончится в долю секунды. Но именно это делало ощущение живым. Именно это заставляло её возвращаться к мотоциклу снова и снова.
 
Военные сборы были другой гранью её мира — местом, где скорость сменялась неподвижностью, а импульсы — расчётом.
 
На стрельбище она становилась тенью. Винтовка ложилась в руки как продолжение тела. Прицел — узкий, безжалостный — выхватывал мишень из пространства. Дыхание замедлялось. Палец на спусковом крючке — ни дрожи, ни сомнения.
 
Выстрел.
 
Пуля входила точно в центр. Мэйв не улыбалась — она отмечала результат, перестраивала прицел, готовилась к следующему. Здесь не было места эмоциям. Только техника. Только точность.
 
Иногда она уходила в процесс слишком глубоко. Мир сужался до перекрестья прицела, до биения сердца, до едва уловимого движения мишени на дальнем рубеже. В такие моменты она забывала, что вокруг — коллеги, а не враги. И когда очередная пуля пробивала край защитной панели, за которой стоял один из коллег, раздавался строгий голос инструктора:
 
— Мэйв, контроль! Это не поле боя. Хорошо хоть у нас тут тренировочные патроны. Не убивают, но больно делают.
 
Она опускала винтовку, кивала. Никаких оправданий. Только короткое: «Поняла».
 
Но позже, в кулуарах, кто‑то из сослуживцев подходил с улыбкой:
— Ты стреляешь, как сущий дьявол. Научишь как нибуть?
 
И тогда она позволяла себе лёгкую усмешку.
 
Тренировки по рукопашному бою были её отдушиной — местом, где можно было дать волю силе, не сдерживаясь. Ринг. Запах пота, кожи, разогретых мышц. Противник напротив — опытный, настороженный.
 
Первый удар — её. Быстрый, точный, но не жестокий. Она проверяла оборону, искала бреши. Второй — ответный, мощный. Мэйв уходила в сторону, разворачивалась, контратаковала.
 
Её стиль был жёстким, почти безжалостным. Она не играла. Она работала — как с винтовкой, как с мотоциклом. Каждый приём — расчёт, каждый шаг — предугадывание.
 
Иногда увлечённость брала верх. В азарте она пропускала момент, когда нужно остановиться. И тогда:
хруст сбитого дыхания;
стон напарника, упавшего на мат;
строгий взгляд инструктора.
 
— Мэйв, ты не на войне, — повторяли ей.
 
Она кивала, протягивала руку, помогала подняться. Извинялась — не словами, а делом: подавала воду, проверяла, нет ли травмы.
 
А вечером, в раздевалке, кто‑то из «пострадавших» подходил и тихо говорил:
— Это был хороший бой и проверка моих способностей. Спасибо.
 
И в этих словах была правда.
 
 
 
Ближе к вечеру Мэйв вышла из душевой, ощущая приятную свежесть после тренировки. Волосы она собрала в небрежный хвост, накинула лёгкую куртку — хотелось поскорее оказаться дома. В голове — тишина, редкая и драгоценная после часов тренировок. Она направлялась к выходу, мечтая о чашке крепкого чая и тишине.
 
Но едва она шагнула в зал направляясь к выходу, её окликнули.
— Мэйв, подожди!
 
Она обернулась. Трое коллег — те самые, кто вечно цеплялись к ней с пустыми шутками, будто проверяли на прочность. Обычно она отвечала холодно, с лёгкой усмешкой, давая понять: их слова её не задевают. Но сегодня... сегодня они заговорили о нём.
 
— Слышь, Мэйв, а ты всё ещё с этим Сейраном работаешь? — один из них, Ларс, ухмыльнулся, поигрывая ключами. — Не удивлюсь, если он скоро начнёт позировать перед зеркалом вместо того, чтобы делом заниматься.
 
Второй подхватил:
— Да уж, с таким и в приличное место не выйдешь. Любая девушка будет стыдиться показывать его друзьям. Слишком тщеславный. И вообще... странный он какой‑то.
 
Мэйв замерла. Внутри что‑то треснуло — тонкая грань, за которой копилось молчание.
 
Не помня себя, она рванулась вперёд. Рука сама схватила Ларса за ворот рубашки, рывком прижав его к стене. Удар спиной о бетон заставил его глаза расшириться от неожиданности. А последующий удар кулаком рядом с его головой выбил остатки смелости.
 
— Ты. Не имеешь права. Так о нём говорить, — её голос звучал тихо, но в нём звенела сталь. — Ни малейшего.
 
Ларс попытался что‑то сказать, но она не дала.
 
— Сейран — потрясающий человек. Лучший напарник, с которым мне довелось работать. Он умён, надёжен, бесстрашен. Он не тщеславен — он уверен в себе. И это не одно и то же.
 
Её пальцы сжались крепче.
 
— А «странный»? — она усмехнулась, но в улыбке не было тепла. — Да, он не такой, как вы. Он не тратит время на пустые разговоры. Он не пытается казаться лучше, чем есть. Он просто... есть. И этого достаточно.
 
Она почувствовала, как дрожат руки — не от напряжения, а от нахлынувших чувств. Слова рвались наружу, и она больше не могла их сдерживать.
 
— И знаешь что? — её голос дрогнул, но она продолжила. — Он мне нравится. Очень. И я бы с радостью проводила с ним время. Не минуты. Не часы. А столько, сколько он позволит. И я ни капли его не стыжусь. Ни его, ни его поступков, ни его взглядов.
 
Она отпустила Ларса, шагнула назад, глубоко вдохнула. Только сейчас осознала: эти слова были не только для них. Они были и для неё самой.
 
«Я правда так думаю. Я правда так чувствую».
 
Внутри всё ещё бушевал ураган, но теперь к гневу примешивалось что‑то новое — лёгкость. Как будто она сбросила груз, который долго носила в себе.
 
Ларс прокашлялся, попытался улыбнуться, но вышло жалко.
 
— Ладно, Мэйв... Мы просто пошутили. Не кипятись.
 
Она посмотрела на него холодно, без тени сочувствия.
 
— Шутки должны быть смешными. Ваши — нет.
 
Только теперь она заметила: кулак правой руки саднил. Оглянувшись, увидела внушительную вмятину в стене рядом с тем местом, где только что было лицо Ларса. Костяшки пальцев покраснели, на одной выступила капля крови.
 
Мэйв тихо рассмеялась. Это был странный смех — смесь облегчения и изумления.
 
— Ну что ж, — прошептала она, разглядывая руку. — Похоже, я действительно разошлась.
 
Она достала платок, осторожно промокнула ранку. Боль была приятной — реальным подтверждением того, что она наконец высказала то, что так долго держала внутри.
 
Достав телефон, она нашла контакт Сейрана. Пальцы замерли над экраном.
 
«Написать? Позвонить? Просто подойти завтра и сказать всё это ему?»
 
Она улыбнулась — искренне, без маски.
 
«А вдруг он сочтет меня навязчивой? Или даже сумасшедшей...».

[Сейран]

А... Старые-добрые сплетни! Как же он по ним.. не скучал. Но в социальных обществах без этого фактора нельзя обойтись. Оно - как неистребимое зло. И хоть на поверку кажется малым и незначительным... Похоже на ржавчину, очень маленькими рыжими точками подтачивающие огромный механизм. Между тем, проще от них абстрагироваться и просто не замечать.

Мужчина уже хотел было пройти мимо, внутри посмеявшись над абсурдностью сказанного: да, только о человеке в клинической депрессии, который в зеркало смотрится только для того, чтобы на работу не лохматым и не бритым приехать, сейчас сказать про самолюбование перед этим самым зеркалом. Чем глупее и абсурднее предположения, тем они смешнее. Однако парадокс жизни: хочешь, чтобы тебе не поверили - скажи правду. Но в ложь верят охотней и вернее. Так что, порой, чтобы кого-то обмануть, Элиоту не приходилось даже изворачиваться. Достаточно было просто сказать правду.

Однако реакция Мэйв его остановила. Точнее, его остановило не то, что она о нём говорила, а как. Точнее, как чуть не приложила говорящего. Центурион было хотел вмешаться - только драк не хватало в рабочее время, однако коллега не стала доводить до греха и выговора.

"Зачем?.. Они того не стоят", - искренне сокрушался мужчина. Думая "они", он подразумевал в том числе и себя. Мало ли, что собаки своими языками носят. Ещё не хватало встать на коленки и начать гавкать на них ответ. Лучший ответ таким - не вовлечённое, искреннее безразличие. Не перед всеми надо метать бисер. По крайней мере аристократическое воспитание позволяло пренебрежительно не обращать на такие вещи внимания. Элиот даже иногда так веселился, что сам подбрасывал таким собакам кости - пищу для ложных сплетен. Но Элиота больше нет... Есть Сейран, которому всё равно, что о нём думают его коллеги и коллектив. Однако, как говорится, с такими бы он в разведку не пошёл. Мелкий человек, обычно, мелок и неглубок во всём остальном.

В остальном же, надо будет как-то наедине сказать ей, чтобы она научилась держать удар. Держать удар физический она умела. А вот такому не мешало бы немного подучиться.

— И знаешь что? Он мне нравится. Очень. И я бы с радостью проводила с ним время. Не минуты. Не часы. А столько, сколько он позволит. И я ни капли его не стыжусь. Ни его, ни его поступков, ни его взглядов.

Пусть эти слова не стали ушатом холодной воды, которую на него вылили, Сейран и так понимал, что он ей понравился. Но понятие "нравится" - весьма растяжимое. Нравится можно и на одну ночь, после чего больше никогда не написать и не позвонить. Нравится может собственная фантазия о человеке, не имеющая ничего общего с реальностью. Что она знала о нём? Ровным счётом ничего большего кроме рабочих ТТХ. И какого же страдания и огорчения тех, чьи придуманные розовые очки разобьются стеклом внутрь. Нравится может многое. И не глубоко. Сильнее всего его резанули слова "не стыжусь".

На самом деле последнее, чего он ждал от женского поведения - чтобы его защищали. Нет, для него это было ненужным и даже крайне унизительным, как ему казалось в своё время. Но лишь столкнувшись вживую со стыдом и неудобством некогда своей бывшей возлюбленной, он вдруг понял, как сильно это его ранило. Она стыдилась его в кругу своих друзей как нечто стыдное... Не соответствующее.

Раньше ему казалось, что это, пожалуй, последнее качество, которое нужно девушке. Ведь он смелый. Храбрый. Дерзкий. Этой решительности хватит на десятерых.

Как оказалось, не хватило...

Это даже не предательство. Не тянуло по размаху. Слишком мелко. Незначительно. Но чувство, будто рукой вляпался в чужие сопли. Неприятно, мерзко, хочется сразу отряхнуться и помыть руки с мылом. Десять раз. Чтобы наверняка. 
Правильное слово "мелко". Как мелкая, неглубокая душа.

Не то, чтобы ему нужна была опора. Он сам себе был опорой. Но даже иногда и он проседал. И в моменты слабости хотел, чтобы его не окружали люди, похожие на гнилую трость - только обопрёшься на неё, как она сломается и вонзится тебе в руку. Нет уж, лучше быть действительно одному, чем быть окруженными именно такими.

Конфликт быстро сошёл на "нет". Его вмешательства не потребовалось. Более того, оно было излишним. Разумеется, можно было появиться как бравый рыцарь на белом коне. И подлить в этот костёр масла. Но ему действительно было плевать, что о нём думают коллеги. О нём или его отношениях. Не нужно метать бисер.

"Как бабы базарные", - фыркнул он, и, когда, скопление это разошлось, продолжил свой путь, чтобы одеться в верхнюю одежду. Накинув на себя куртку-дутик и капюшон, он встретил Мэйв у выхода с видом, будто не видел и не слышал этого разговора.

- Привет. Ты сегодня тоже здесь? - улыбнулся он. - Домой? Поехали вместе?

[Мэйв]

Мэйв вздрогнула, услышав за спиной знакомый голос. Пальцы судорожно сжали телефон — и в тот же миг она спрятала его в карман, словно улику. Резко выдохнула, пытаясь унять внезапное волнение, и медленно повернулась.
 
Перед ней стоял Сейран.
 
Он выглядел так же, как всегда: спокойная уверенность в осанке, внимательный взгляд, чуть приподнятая бровь — будто он уже заметил её замешательство, но не спешил делать выводов. Не смотря на свой обычный вид, для Мэйв он вдруг стал ослепительно ярким, будто весь мир сузился до его силуэта.
 
Её сердце билось так громко, что, казалось, он мог услышать. Мысли рассыпались:
«Что он здесь делает?»
«Он слышал? Нет, не мог...»
«Почему я спрятала телефон? Как глупо...»
«Сейчас он спросит, почему я вздрогнула. Что ответить?»
 
Она сжала кулаки в карманах, пытаясь унять дрожь. Лицо горело — то ли от недавнего гнева, то ли от смущения. Они стояли друг напротив друга. Между ними — не больше двух шагов, но эти шаги казались пропастью.
 
Сейран поприветствовал её и предложил вместе идти домой, жили то они в одном доме... да даже их квартиры находились друг на друге. А он просто смотрел — не насмешливо, не требовательно, а так, как умел только он: будто видел больше, чем она хотела показать. Мэйв открыла рот, чтобы что‑то сказать — но слова застряли в горле. Всё, что она репетировала в голове («Привет», «Как дела», «Я как раз думала о тебе...»), теперь казалось нелепым, неуместным.
 
А в памяти вспыхнули её собственные слова, брошенные минуту назад коллегам:
«Он мне нравится. Очень».
 
Теперь эти слова будто висели между ними — не произнесённые вслух, но ощутимые, как электрический разряд. Она заставила себя расслабить плечи. Сделала медленный вдох через нос, выдох через рот.
 
«Спокойно. Просто скажи, что‑нибудь. Обычное. Нейтральное».
 
Но вместо этого её взгляд невольно скользнул по его лицу — по линии скул, по едва заметной тени от ресниц, по губам, которые сейчас были чуть сжаты в немом вопросе. И тут же она отвела глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам, и ответила:
—Привет. А ты откуда тут? То есть рада тебя видеть, конечно.
 
Они вышли из здания вместе. Вечерний воздух был прохладным, с лёгкой примесью озона — похоже, надвигалась гроза. Мэйв невольно втянула носом этот запах, чувствуя, как успокаивается пульс после недавней вспышки гнева.
 
— Может, пойдём через парк? — неожиданно для себя предложила она, глядя в сторону тёмной полосы деревьев за дорогой. — Там тише. И... красивее.
 
Они пересекли улицу и зашли в парк, оставив позади гул машин и мигающие неоновые вывески. С каждым шагом город словно отступал: сначала приглушились сигналы светофоров, потом растаяли в воздухе обрывки чужих разговоров, а вскоре даже свет фонарей стал мягче, рассеяннее.
 
Парк встретил их тишиной. Узкая дорожка уводила вглубь, обрамлённая старыми клёнами. Их ветви переплетались над головой, создавая естественный свод, сквозь который проглядывали первые звёзды.
 
Мэйв невольно замедлила шаг. Здесь, среди зелени, всё ощущалось иначе — будто мир сбросил маску суеты. Она глубоко вдохнула: запах влажной земли, листьев, далёкой грозы.
 
— Я часто тут хожу, — тихо сказала она, не глядя на Сейрана. — Когда нужно... подумать. Или просто перестать слышать город.
 
Ветерок качнул ветви, и на дорожку упали пятнистые тени. Мэйв поймала себя на том, что прислушивается не к звукам, а к биению собственного сердца. Оно стучало ровно, но как‑то особенно чутко, будто ждало чего‑то.
 
— Откуда ты? Судя по всему, ты не из этого города. Или может просто купил тут квартиру и переехал, как говорят ближе к работе — вдруг спросила она Сейрана, нарушая тишину так мягко, что сама чуть не вздрогнула, и лишь чуть повернула голову.
 
— Я вот переехала сюда после смерти родителей и как только вступила в Легион.  Этот парк стал для меня как убежище. — Она улыбнулась уголком рта. — Глупо, наверное. Но когда вокруг слишком много шума, я просто иду сюда. И всё становится проще. Я уже давно одна, у меня никого нету из родных и может даже привыкла к этому. Быть одной.
 
Мэйв замолчала, глядя куда‑то сквозь деревья. В её глазах, подсвеченных тусклым светом фонарей, мелькнуло что‑то хрупкое — будто маска хладнокровной снайперши на миг дала трещину.
 
— Я никогда никому этого не рассказывала, — тихо произнесла она, словно сама удивляясь собственному голосу. — Даже себе боялась признаться... насколько это больно.
 
Она глубоко вдохнула, будто набираясь смелости. Её губы дрогнули в горькой усмешке.
 
— Когда я возвращаюсь домой... там никого. Ни звука. Ни движения. Только эхо моих шагов по пустым комнатам. Я даже кошку завести не могу. Потому что... — она запнулась, — потому что, если я уйду на миссию, кто будет её кормить? Кто будет гладить её, когда ей страшно? Кто будет просто быть рядом?
 
Голос сорвался. Она быстро моргнула, отгоняя влагу из глаз подумала: «Зачем я это сказала? Он теперь подумает, что я слабая. Что не справляюсь. Что не достойна быть напарником...»
 
— Прости. Это... слишком. Я не должна была...
 
Они снова пошли, теперь медленнее. Дорожка сузилась, и им пришлось идти почти вплотную. Мэйв чувствовала тепло его плеча, но не отстранялась. Где‑то вдали прогремел первый раскат грома. Воздух стал гуще, насыщеннее.

[Сейран]

Разительный контраст на фоне её смелости, когда, как ей казалось, он не слышал, и сейчас, когда он стоял рядом, был очевиден. И это невольно умилило. Сейран не вмешался в ту сцену по очень многим причинам. И одна из них - он не хотел ставить её в неловкое положение. Нет. Лучше так. Для всех. Пусть думает, что он не был свидетелем той сцены. А остальным вовсе этого знать не обязательно. Меньше знают - крепче спят. А мужчина умел хранить чужие секреты.

— С тренировки,  — отвечает он буднично и спокойно, не вдаваясь в подробности, с какой именно тренировки. Впрочем, мало ли у легионеров причин для этих самых тренировок? Когда они выходили из здания, Сейран хотел было предложить подвезти её, видя, как на улице портится погода перед дождем. Скорее всего, будет гроза. Но она предлагает ему пройтись пешком. Что же, Сейран любил гулять пешком. Пожалуй, даже больше, чем передвигаться на флайте. Дорога - это постоянная суета и поток. Пешком - это момент, когда он мог побыть наедине с собой.

Впрочем, учитывая его состояние, наедине с собой ему оставаться было опасно.
— Я тоже,  — отвечает он на её откровение о том, что наедине с собой ей больше нравится проводить время здесь. - В смысле, чем дальше от суеты, тем лучше.
Правда, город не заглушался даже здесь. Он продолжал гудеть вибрацией земли, продолжал пробиваться через завесу листвы и деревьев. Из города нельзя сбежать. Парк - лишь напоминание о диком лесе. Но за тишиной леса нужно отправляться в лес. Городской парк - лишь иллюзия. Впрочем, за неимением лучшего, подойдет.

- Мне кажется, город никогда не замолкает, - отвечает он. - Даже ночью. Когда я сплю, если бы не стеклопакеты, я бы продолжал слушать его у себя в квартире. Правда, свет мне пока спать не мешает.
Потому что он заматывал себя настолько, что домой приходил только с одной целью - упасть и отрубиться до самого утра. Ночь - время кошмаров, когда ему было страшно оставаться наедине со своими мыслями.  Так что этот шум и свет за окнами его отвлекали от тяжелых дум и мыслей о том, что сейф с пистолетом близко. Достаточно пары шагов. Так что в этом плане урбанистика действительно спасала мозги от перегрева.

- Я же, вроде бы, уже отвечал на этот вопрос, - говорит мужчина, впрочем, без упрека к тому, что она была невнимательна в прошлый раз. Но и в прошлый раз он отвечал весьма поверхностно. Тогда он не собирался пускать её в свой мир. - Я прибыл с планетоида, что у пояса астероидов. Социальный строй общества, где я жил, считается феодальным. Ближе к Лирейским. Сам я - выходец из аристократического рода. Перебрался сюда, когда моего дома не стало. Выбирал квартиру по принципу "всё равно мне здесь не жить". То, что мы стали соседями - действительно большая случайность. Впрочем, есть в этой квартире одна особенность, которая меня подкупила. Это чердак с открытыми окнами на крыше. Ты даже не представляешь, как для меня важно видеть небо и свет Архея, а не просто жить в бетонной коробке с окном.

Но... Раз он решил перевести их отношения не просто в разряд коллег, а нечто большее, то пусть лучше знает о нём больше. Всё, что он сказал о себе - чистая правда. Но не вся. Он умолчал о том, что он принц с приставкой "экс", заменив это на скромное "аристократ". А кто там эти аристократы - не разберёшь, уж очень большой разброс. Да и неважно. И про планетоид тоже не сказал всего. Мало ли этих самых планетоидов в Аркхейме? Может, когда-нибудь он расскажет больше. Но не сейчас.

На его откровенность она решила поделиться своей. И Сейран слушал всё это время, не перебивая. Увы, он знал, что такое одиночество. Но, пожалуй, острее всего оно ощущается, когда вокруг тебя очень, очень много людей. В своих покоях и своей квартире он ощущал его удушливость не так сильно, как, пожалуй, когда вокруг тебя слишком много всего. Когда ты со всеми. Но и одновременно далеко. И уже привык к своему состоянию и не собирался ничего менять в своей жизни.

- Не обязательно заводить кошку, чтобы её оставлять на ночь одну, - не акцентирует он внимание на её откровенности и мнимого ощущения слабости. Это не слабость. - Достаточно просто кормить тех, кто приходит. И они будут приходить к тебе всегда, и будут ждать твоего возвращения, при этом не смертельно завися от тебя.

Казалось бы, просто слова, совершенно оторванные от контекста. Дались ему эти кошки. На самом деле, за ними скрывался очень глубокий смысл и принцип жизни самого Сейрана. Он решил посвятить свою жизнь тому, чтобы к нему приходили те, кто нуждается. В еде. В защите. В спасении. Кошки, собаки, птицы, и те, кого принято называть монстрами. Лечить. Отхаживать. А потом отпускать, зная, что они, возможно, никогда не вернутся больше. Но именно тот, кто выбрал свободу и сам хочет возвращаться к тебе, дороже всех, кого мы хотим запереть подле себя в неволе. Помоги и отпусти. Тот, кто захочет остаться - останется. Но уже по собственному желанию.

Невозможно заставить себя полюбить. Ни орденами, ни регалиями, ни заслугами, ни деньгами, ни происхождением. У него было почти триста лет, чтобы набить на лбу эту простую, казалось бы, но в его случае, выстраданную болью и отрицанием истину.

- Твоя рука, - незаметно подвёл он разговор к ней самой, взяв за руку и рассматривая ладонь. Это ладонь не леди, которая в жизни ничего тяжелее пера для письма и платьев не держала. Это рука... Разбитые костяшки, уплотненная кожа на кулаках, скорее всего, давно во многом потерявшаяся чувствительность к боли, - Ты её повредила.

После чего снял с плеча рюкзак и достал оттуда заживляющий спрей и лейкопластыри кругляшками телесного цвета. На самом деле, он заметил это ещё тогда, но ждал удобного момента, чтобы это сказать.
- Дай, я обработаю.

[Мэйв]

Продолжая идти по парку, Сейран рассказывал — неторопливо, без надрыва, но с той редкой откровенностью, которая даётся лишь тогда, когда находишь человека, способного услышать. Мэйв слушала, не перебивая, лишь иногда чуть поворачивая голову, чтобы поймать выражение его лица в тусклом свете редких фонарей.
 
Он говорил о тишине. О том, как в его квартире — на последнем этаже дома со стеклопакетами на окнах — по ночам становится настолько тихо, что можно услышать, как будет пробегать мышь.
 
Мэйв слушала и мысленно сравнивала его тишину со своей.
 
У неё всё было иначе. Её квартира находилась на предпоследнем этаже, окна выходили на оживлённую улицу. По ночам она никогда не закрывала балконную дверь до конца — оставляла щель, сантиметров в десять. Прохладный воздух проникал внутрь, а вместе с ним — звуки города:
приглушённые голоса прохожих;
шуршание шин по асфальту;
далёкие сирены;
ритмичный гул кондиционеров;
изредка — смех или музыка из открытого окна соседнего дома.
 
Для кого‑то это был бы невыносимый шум. Для Мэйв — колыбельная.
 
Она привыкла к этому фону так давно, что перестала его замечать. Как не замечают дыхание или биение сердца. Когда она возвращалась домой и слышала эти звуки, ей становилось... спокойнее. Они напоминали: город жив. Ты не одна. Даже если в квартире никого не было. Даже если на столе ждала остывшая еда и незакрытая книга. Эти звуки говорили: где‑то там люди смеются, любят, спорят, мечтают. И ты — часть этого мира, хоть и одинока в нем.
 
Когда Сейран закончил, Мэйв улыбнулась — тихо, почти про себя.
 
— А у меня всё наоборот, — сказала она, посмотрев на вечернее небо. — Я не могу спать в полной тишине. Мне нужно, чтобы за окном что‑то происходило. Даже если я не вижу этого, даже если уже сплю... я должна слышать.
 
Они шли дальше, и теперь тишина между ними была тёплой, уютной. Мэйв думала о том, как странно: два человека, оба потерявшие близких, оба знающие вкус одиночества, нашли каждый своё лекарство.
 
Он — в тишине, где можно услышать себя.
Она — в шуме, который напоминает, что мир не остановился.
 
И сейчас, рядом с ним, ей впервые за долгое время не хотелось ни бежать, ни прятаться, ни оправдываться. Она просто... была. А город шумел за спиной, как всегда. Как будто поддерживал её в этом новом, хрупком ощущении дома.
 
Мэйв шла рядом с Сейраном по сумрачным аллеям парка, и в её душе клубились чувства — словно тёмные облака, сквозь которые то и дело пробивались робкие лучи света. Когда он признался, что аристократ, что потерял дом и сознательно выбрал жильё «не для жизни», её сердце сжалось. Мысль ударила резко, отчётливо: «он уедет. Однажды найдёт свой новый дом — настоящий, свой — и уйдёт. И она больше не увидит его. Может, никогда. »
 
Она не подала виду. Ни дрогнувшим голосом, ни поспешным движением — ничего, что выдало бы внутреннюю дрожь. Лишь чуть замедлила шаг, словно давая себе время переварить эту правду. В голове крутилось: как же так? Только-только она позволила себе поверить, что между ними зарождается что-то настоящее и она только-только приоткрыла душу.
 
Мэйв не умела делить людей на сорта. Не умела преклоняться перед титулами или сторониться тех, кто стоял выше по рождению. Для неё кровь была всего лишь кровью — красной, тёплой, одинаковой у всех. И боль — она тоже не знала сословий. Поэтому, когда Сейран закончил свой рассказ, она ответила спокойно, без тени осуждения или восхищения:
 
— Аристократы... — произнесла она, глядя прямо перед собой, на тропинку, усыпанную опавшими листьями. — Для меня это просто слово. Кровь у всех одна. И боль — тоже.
 
Она почувствовала, как он бросил на неё короткий взгляд — внимательный, будто проверяющий, искренна ли она. И Мэйв знала: она искренна. Всегда была. Видела, как богатые плачут от потери, как бедные совершают подвиги, как титулы не спасают от одиночества. И сейчас, стоя рядом с ним — аристократом, потерявшим дом, но оставшимся человеком, — она не могла думать иначе.
 
— Когда я впервые увидела тебя, — продолжила она, чуть улыбнувшись, — я не подумала: «О, аристократ!». Я даже не знала, что ты это он. Я подумала: «По виду этого парня, он умеет держать удар». И это было важнее всего.
 
 
Мэйв сглотнула. В груди всё ещё ныло от мысли о его возможном уходе, но теперь к этому примешалось что-то ещё — доверие. Она вдруг осознала, что он не прячет от неё свою суть, но и что-то не договаривает. Мэйв не давила и всегда умела ждать, если он захочет, то расскажет. Так же он не пытается казаться лучше или хуже. Он просто... есть. Такой, какой есть. Мэйв думала о том, как странно устроена жизнь: она боялась одиночества, но именно в нём научилась ценить моменты близости. Сейчас он был рядом. Говорил с ней. Делился тем, что обычно прятал за спокойствием. И этого было достаточно. По крайней мере, пока.
 
Она глубоко вдохнула. В ушах шумел ветер, а где-то вдалеке мерцали огни города — те самые, что каждую ночь напоминали ей: я не одна. И теперь, рядом с ним, она наконец поверила в это. Поверила — и позволила себе хоть на миг отпустить страх, который никому не показывала.
 
Мэйв едва успела осознать, что произошло, — Сейран вдруг взял её за руку, ту самую, которой она недавно ударила по стене. Прикосновение вышло неожиданно нежным, заботливым — и по телу тут же пробежали мурашки, будто от лёгкого электрического разряда. Она невольно задержала дыхание, чувствуя, как тепло его пальцев мягко обнимает её кожу.
 
Она хотела было отдёрнуть руку — привычно отмахнуться, сказать, что‑то беспечное, чтобы скрыть неловкость и ту странную дрожь, что разливалась по телу. Но не смогла. Просто замерла, глядя, как он осторожно осматривает её костяшки — слегка покрасневшие, с едва заметными ссадинами.
 
— Пустяки, — произнесла она чуть тише, чем собиралась. Голос прозвучал непривычно мягко, без обычной твёрдости. — У меня всё заживает быстро. Я... привыкла не чувствовать боль.
 
Слова сорвались сами, и в тот же миг она пожалела о них. В глазах Сейрана мелькнуло недоумение — лёгкое, едва уловимое, но достаточно, чтобы внутри всё сжалось. Не надо было этого говорить.
 
Она тут же мысленно одёрнула себя. Он не должен узнать. Ни за что.
 
Потому что «быстро заживает» и «не чувствует боли» — это не просто особенности её организма. Это могут быть и следы подпольных боёв без правил, куда она ходила, чтобы выплеснуть накопившуюся ярость, чтобы хоть на миг почувствовать себя живой. Туда, где каждый поединок мог стать последним — если противник впадал в бешенство, если удар приходился не туда, если ломались кости, а внутренние кровотечения скрывались под маской невозмутимости.
 
Сейран тем временем достал из рюкзака заживляющий спрей и лейкопластыри. Без слов, аккуратно, почти трепетно он начал обрабатывать её ссадины. Мэйв старалась не шевелиться, не выдавать, как сильно её волнует это простое, будничное действие — как его пальцы легко касаются её кожи, как сосредоточенно он хмурит брови, словно от этого зависит что‑то важное.
 
Она смотрела на него — на линию скул, на тень ресниц, на то, как слегка подрагивают его пальцы, когда он слишком сильно давит на её пальцы. И вдруг осознала, что впервые за долгое время ей не хочется бежать. Не хочется прятаться за сарказмом или холодностью. Ей просто... хочется остаться здесь. Рядом с ним.
 
Но мысль о боях снова кольнула её — острым, неприятным напоминанием. Если он узнает... если увидит, чем я занимаюсь...
 
Она сглотнула, пытаясь отогнать тревогу.
 
— Правда, не стоит так беспокоиться, — повторила она, на этот раз чуть твёрже. — Это всего лишь царапина.
 
Она стояла и просто смотрела на него, чувствуя, как внутри борется желание довериться — и страх потерять то хрупкое, что между ними только начало зарождаться. А Сейран всё ещё держал её руку. И в этом прикосновении было столько заботы, что на миг ей показалось: может, стоит рискнуть. Может, он поймёт. Но она промолчала.
 
Пока парень заканчивал с её рукой, она невольно подняла взгляд к небу, словно могла прочесть в его оттенках грядущие перемены. Она всегда тонко чувствовала погоду — не по сводкам и не по приборам, а каким‑то внутренним чутьём, выработанным годами жизни на грани: в походах, на миссиях, в бесконечных скитаниях по улицам города.
 
Сейчас воздух стал гуще. Пахло влажной землёй и металлом — так пахнет перед грозой. Ветер, ещё недавно лёгкий и тёплый, сменил направление: он дул теперь с запада, неся с собой сырость и едва уловимый треск статического электричества. Листва над головой зашелестела тревожнее, будто переговаривалась сама с собой.
 
— Скоро пойдёт дождь, — произнесла она тихо, скорее себе, чем Сейрану и добавила: — Нам нужно либо ускориться, либо в конце парка есть кафе. Там подают горячий шоколад с корицей и всякую выпечку. И окна выходят на обширную поляну, где есть фонтан и несколько мраморных фигур.

[Сейран]

- Наверное, я тоже скоро к этому привыкну, - усмехнулся Сейран на слова о том, что Мэйв не может спать в тишине. Не то, чтобы мужчина не мог. Пока будет легионером - привыкнет. Но у себя дома.. он привык спать в тишине.

Мужчина рассказал о себе значительно больше, чем мог, и причина тому была банальной - если она действительно серьёзно хотела быть с ним, то он не подложит ей свинью или кота в мешке. Он расскажет о себе всё: и приглядные и самые что ни на есть неприглядные стороны. Но не сразу, постепенно. По мере того, как она сможет это принять и усвоить.

И реакция на слово "аристократ", если честно, его удивила. В его рассказе было много вещей, за которые действительно можно было споткнуться. О том, что она споткнётся о его происхождение.. Было удивительно, хоть и не совсем уж непредсказуемо. Об это спотыкались многие и в ту, и в обратную сторону. Сам Элиот мало уделял внимания именно благородности происхождения. Но не списывал со счетов, стараясь балансировать на грани. В его окружении были как и знатные сэры и леди, так и выходцы из простых семей, но доказавших на деле то, что они действительно чего-то стоят. Потому что не происхождение делает человека, а человек - своё происхождение.

В этот момент Сейран очень внимательно, почти с детективным интересом смотрел в её лицо и реакции, пока она пробовала это слово "на вкус".
"Ты говорила, что не будешь стесняться меня. Но не будешь ли сама стесняться себя рядом со мной?"  - он не хотел, чтобы чаши весов качались в ту или иную сторону. Его самооценка была хорошей, хоть сейчас она и рухнула в самую глубину темного космоса, где нет света, её все ещё хватало, чтобы не пресмыкаться и не преклоняться перед регалиями тех, кто их сохранил. Даже в сильных мира сего он видел равных. Как хотел, чтобы Мэйв чувствовала себя ему равной. Ни лучше, ни хуже.

История показывала, что не всегда возвышение из грязи в князи другим князем делало людей лучшими друзьями. Скорее, обычно, нет. Зачастую тот, кого возвысили и посадили рядом с собой на почётное место, вскоре начинал ненавидеть своего благодетеля лютой ненавистью. Как раз отсутствие внутреннего чувства достоинства порождало зависть и раболепие перед своим благодетелем, а потом и ненависть. Потому что внутри себя он ощущал, что не может ему соответствовать. Но это чувство было только его личным. И вскоре вся благодарность перерождалась в черную как смоль зависть. А зависть всегда приводит к человекоубийству, и неважно: богатый ты или бедный, знатный или нет.

В фильме про крушение огромного космического лайнера при столкновении с астероидом показали всё благородство бедных, и неприглядную сторону богатых. Хотя у реальной истории были совсем иные прототипы, герои и последствия. И зачастую именно те самые "благородные выскочки" и "мерзкие богатеи" оставляли свои спасательные шлюпки своим слугам, детям, а сами оставались на корабле. И это их был добровольный и благородный выбор.

В общем, он был согласен с её мыслью: все преграды и барьеры существуют лишь в головах самих людей. Увидев, что она искренне, Сейран улыбнулся.
- Вообще, я сказал это для того, что если ты вдруг увидишь, что я говорю что-то не то и не так - то это потому, что я ещё не до конца ассимилировался, а не считала меня странным или дурачком, - усмехнулся он, переведя разговор в шутку. - Хотя, скажу честно, от некоторых своих принципов, привычек и манер я не собираюсь отступаться.

— Пустяки.  У меня всё заживает быстро. Я... привыкла не чувствовать боль, - она явно чувствовала себя неловко от его заботы, но Сейран всё равно продолжал молча и с упорством бульдозера. Хотя отклеивать липучки от бежевых кругляшков порой не получалось ловко с первого раза. Его пальцы соскальзывали. Но вскоре он справился и наклеил последний кругляшок.

- Вот, теперь всё, - остался он довольный своей работой. И лишь после этого отпустил её руку. Но, кажется, по ощущению, дальше они от этого не стали. Пожалуй, даже наоборот.

- Я люблю грозу, - с прежней невозмутимостью и совершенно буднично отвечает Сейран. - Люблю, когда молнии сверкают. И, кажется, сама земля вот-вот поколеблется под ними. А вот мокнуть под дождём - не очень. Поэтому пошли в кофейню. Я бы сейчас не отказался от пончика или эклера. И... Наверное, тоже от горячего шоколада. Только без корицы. Не люблю её.

Если кому-то хоть раз доводилось спать под дождем в походах, тот знает, насколько это неприятно и неуютно. Как скоро хочется скрыться под навес и переодеться в теплые и сухие вещи. А не сушить это всё на себе, продрогая до костей. И корицу он тоже не любил. Не находил этот запах приятным. Слишком пряный, слишком сладкий. Чрезмерно яркий запах для его носа. Он любил более тонкие, нежные, почти неосязаемые ароматы. 

- Я сам хотел пригласить тебя куда-нибудь сходить. Но пока я плохо знаю места... И не был уверен, что ты действительно захочешь. Может, ты устала и хотела домой. А тут я.

[Мэйв]

Мэйв едва уловимо вздрогнула, когда Сейран отпустил её руку. Тепло его пальцев ещё будто держалось на коже, и ей вдруг стало прохладно — не от ветра, а от этой внезапной потери прикосновения. Внутри шевельнулась досада, острая и неожиданная, но она тут же спрятала её за лёгкой улыбкой. Не время. Не сейчас.
 
— Ты тоже любишь грозу? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто это не имело для неё особого значения и добавила:  — Есть в ней что‑то... цельное. Как будто весь мир на миг останавливается и говорит: «Смотри, вот я. Вот настоящее».
 
Мэйв тихо рассмеялась, но в этом смехе таилась нежность — та самая, которую она давно не позволяла себе проявлять.
 
И они пошли — не спеша, но и не медля, — туда, где под крышей кафе их ждал горячий шоколад, а на улице начинался дождь: сначала робкий, потом всё настойчивее, будто смывая с города пыль и оставляя после себя свежесть и тишину.
 
А Мэйв, чувствуя, как капли касаются её волос, вдруг подумала: Может, и в жизни так. Иногда нужно просто позволить дождю начаться.
 
Она замолчала, глядя на верх и ловя лицом первые капли, бьющие еще и по листьям. В памяти вспыхнули картинки детства — яркие, почти осязаемые.
 
Вот она, маленькая Мэйв, в старом жёлтом дождевике, который мама купила ей на распродаже. Резиновые сапожки хлюпают по лужам, волосы мокрые, прилипают к щекам, а в ушах — смех и гул дождя. Тогда мир казался огромным и безопасным, а гроза — не угрозой, а чудом. Она кружилась под дождём, раскинув руки, представляя, что летит, что вот‑вот взмоет над домами, над деревьями, над всем городом.
 
«Мэйв! Немедленно домой!» — голос мамы, строгий, но не злой, всегда настигал её в самый разгар веселья. — «А если молния ударит? Ты же знаешь, как это опасно!»
 
Она тогда ворчала, но возвращалась. Мама закутывала её в тёплое полотенце, заваривала чай с мёдом и долькой лимона, а Мэйв сидела у окна и смотрела, как дождь барабанит по крыше, как стекают по стеклу струи, превращая мир снаружи в размытую акварель. И это тоже было счастьем — тихим, уютным, совсем другим.
 
Мама садилась рядом, обнимала её за плечи, и Мэйв прижималась к ней, чувствуя, как уходит тревога.
 
— Видишь, как красиво? — говорила мама, указывая на молнии, прорезающие небо. — Это природа показывает нам свою силу. Но мы в безопасности. Потому что мы вместе.
 
Эти слова согревали больше, чем чай.
 
Сейчас всё изменилось. Нет дома, нет мамы, нет того беззаботного детства. Но любовь к дождю осталась. Только теперь она не бегала под ним — она наблюдала. Стояла на балконе своей пустой квартиры, вдыхала прохладный, влажный воздух, насыщенный озоном, и чувствовала, как внутри что‑то успокаивается.
 
Дождь смывал лишнее. Оставлял только суть.
 
— Я очень люблю дождь, — сказала она тихо, не глядя на Сейрана. — Только уже не бегаю под ним. Теперь мне нравится смотреть. Слушать. Вдыхать его.
 
Он повернул к ней голову, и в его глазах будто мелькнуло понимание — без слов, без вопросов. Будто он видел её насквозь, видел ту маленькую девочку в жёлтом дождевике, видел женщину, которая научилась прятать тоску за улыбкой.
 
Как только дождь из редких капель превратился в плотные, стремительные струи, Мэйв не удержалась — рассмеялась звонко, почти по‑детски, и, не раздумывая, схватила Сейрана за руку.
 
— Бежим! — крикнула она, уже срываясь с места.
 
Их шаги эхом отдавались по мокрой брусчатке, а вокруг всё размывалось: деревья, фонари, очертания скамеек. Мир сузился до узкой дорожки, до тёплого прикосновения его ладони, до хрустального звона капель, бьющих по листьям.
 
Мэйв бежала и чувствовала, как внутри разливается что‑то светлое, почти забытое — то самое ощущение свободы, которое она знала в детстве. Тогда она тоже бегала под дождём, смеясь, раскинув руки, будто могла взлететь. Сейчас — бежала с ним, и это было даже лучше. Потому что теперь она не одна. И от этого становилось легко, будто весь груз последних дней смывался дождём.
 
Кафе уже виднелось впереди — уютное, с горящими окнами, с паром, пробивающимся сквозь стекло. Мэйв чуть сжала его руку, сама не осознавая, насколько ей важно это прикосновение. Она хотела успеть до того, как промокнет насквозь. Хотела удержать это мгновение — смех, бег, его ладонь в своей. Хотела продлить то странное, новое чувство, от которого внутри всё трепетало.
 
Они ворвались под навес кафе почти одновременно, запыхавшиеся, немного мокрые, с блестящими от капель волосами. Мэйв остановилась, тяжело дыша, и только тогда осознала, что всё ещё держит его за руку. Она хотела было отпустить, но сама же слегка сжала его пальцы — как будто сердце говорило: «Не надо».
 
Она подняла глаза и посмотрела на него так, что внутри всё замерло. Не от страха — от чего‑то другого, тёплого и тревожного одновременно.
 
— Успели, — прошептала она, и её голос дрогнул.
 
За окном дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. А здесь, под навесом, было тепло, пахло кофе и специями, и его рука всё ещё лежала на её ладони — тяжёлая, надёжная, живая.
 
Мэйв глубоко вдохнула. Воздух был пропитан влагой, свежей выпечкой и чем‑то ещё — тем, что она боялась назвать, но что уже прорастало в её сердце.
 
Может, это и есть счастье? — подумала она. — Просто бежать под дождём. Просто держать за руку. Просто быть здесь.
 
И впервые за долгое время ей не хотелось ничего больше. Только стоять вот так, рядом с ним, слушать шум ливня и чувствовать, как его пальцы мягко обхватывают её ладонь. Мэйв невольно задержала взгляд на их сцепленных руках — её пальцы всё ещё помнили тепло его ладони. И вдруг, словно очнувшись, она почувствовала, как по шее ползёт жар. Смущение накрыло волной, непривычное, почти незнакомое — она никогда раньше не теряла самообладания так просто, от такого пустяка.
 
— Прости, — выпалила она, торопливо отнимая руку, и тут же пожалела о своей резкости.
 
Мэйв, стараясь скрыть неловкость, шагнула к свободному столику у окна. Капли стучали по стеклу, размывая огни улицы, а она всё ещё чувствовала призрачное прикосновение его пальцев.
 
Усевшись, она поспешно уткнулась в меню, будто оно могло спрятать румянец на щеках. Строчки плясали перед глазами, и она машинально провела ладонью по влажным волосам, откидывая прилипшую прядь.
 
— Горячий шоколад с тремя зефирками и шоколадный пончик, — выпалила она официанту, не поднимая взгляда. — Пожалуйста.
 
Только после этого она осмелилась посмотреть на Сейрана. Он спокойно изучал меню, и в его профиле не было ни насмешки, ни неловкости — только спокойное ожидание. Мэйв сглотнула, пытаясь унять бешеный ритм сердца.
 
— А ты?.. — её голос дрогнул, но она заставила себя закончить: — Что будешь заказывать?
 
Получив заказ и у Сейрана официант ушёл, а они остались сидеть напротив друг друга. За окном дождь барабанил по асфальту, а внутри кафе слабо пахло корицей, ванилью и чем‑то уютным, почти домашним. Мэйв наконец расслабилась, позволяя себе смотреть на него без спешки.
 
Она заметила, как капли воды блестят в его волосах, как тень от ресниц падает на скулы, когда он опускает взгляд. И вдруг осознала: ей нравится вот так — просто сидеть, болтать о пустяках, чувствовать, что можно не прятаться. Мэйв улыбнулась. И впервые за долгое время ей показалось, что мир устроен правильно. Хотя бы на этот вечер.

[Сейран]

- Люблю, - кивает он на её вопрос о грозе.

Когда Элиот сумел освоить полёт на артефакторных крыльев, он развлекался тем, что пытался летать и телепортироваться во время грозы, словно лавируя между ударами молний и грома. Безумие. То поднимался над тучами, видя светлое небо, то снова нырял в облака. Мокрый и холодный от воды и леденящего ветра и высоты, и пьяный от адреналина как от вина. Принц резвился как молодой жеребец, пробуя свои силы и словно испытывая себя и мир на пределы прочности. Да, он прекрасно себе отдавал отчёт, чем опасна гроза для летающих. Да и тех, кто рискнул выйти на открытую местность. Но разве для тех, кто бросал вызов хтонам, гроза - страшное явление? Он телепортировался со скоростью света, носясь как вольный ветер туда-сюда. И чувствуя себя в эти моменты абсолютно счастливым. И живым.

Но теперь в его стеклянных глазах нет и намека на тот прежний задор. Он не просто повзрослел. И сразу постарел. Жизнь согнула его так, что теперь ему оставалось лишь смотреть в лужи на своём пути, чтобы не споткнуться. Теперь он из молодого жеребца, полного сил и задора, превратился в старую клячу, которая устало везёт повозку под понукания и постоянно спотыкается на своём неспешном пути.

— Бежим! — крикнула она, уже срываясь с места.
И Сейран сперва не понимает: зачем? Он же легко может их телепортировать в это самое кафе. Или сразу домой. Поэтому он даже растерялся: куда бежать, зачем бежать? Вместо этого он рассыпался на рой шаров-светлячков и заскользил в этой форме следом за ней, материализовавшись в полное тело у самого входа в кафе.

— Это ты меня прости. Но я уже староват, чтобы играть в такие игры, — честно признаётся он, понимая, что не вытягивает задора своей новой пассии. Впрочем, он изначально знал, что так и будет. И не ему, а ей придётся столкнуться со всей его безжизненной мёртвостью чёрствого механизма, который умеет лишь воевать. Но разучился просто жить. И от этого ощущения погано тяжело. Может, зря он ввязался во всю эту затею?

Нет у того, кто ещё недавно схоронил весь свой народ, сил на радость. И не будет в ближайшее время. Чувство вины неприятно кольнуло в груди. Он же старше. Он знал, что так и будет. Зачем он вообще начал это? Если после этого она передумает - он прекрасно всё поймет. Придержав ей дверь, они зашли внутрь.

- Мне просто горячий шоколад и... - если честно, он хотел есть. И не просто есть, а жрать. После тренировки, казалось, он мог сожрать слона. - Пончик. Три пончика.

И как-то внутри всё снова опустилось от тяжелых угнетающих мыслей.

[Мэйв]

Мэйв неторопливо помешивала горячий шоколад ложкой — ритмично, сосредоточенно, будто в этом движении заключался какой‑то скрытый смысл. Взгляд её был устремлён на Сейрана, но не навязчиво: скорее внимательно‑изучающий, чем любопытный. Она держала спину прямо, как человек, привыкший контролировать себя даже в минуты непринуждённого разговора.
 
Размешав убрала ложку из чашки и стала потягивать горячий шоколад — тёплый, бархатистый, с лёгкой горчинкой. В кафе было уютно: мягкий свет ламп, запах свежей выпечки, приглушённый гул разговоров. Она отломила ложечкой кусочек шоколадного пончика, задумчиво провела взглядом по его глянцевой поверхности, а потом подняла глаза на собеседника.
 
— Знаешь, — произнесла она мягче, чем раньше, — мне нравится вот так сидеть и просто... говорить. Без спешки, без необходимости куда‑то бежать.
 
Она отпила еще глоток, на мгновение прикрыв глаза, будто смакуя не столько вкус напитка, сколько ощущение момента. Когда снова посмотрела на Сейрана, в её взгляде читалась тёплая заинтересованность — не допрос, а искреннее желание узнать его получше.
 
— Расскажи о своём детстве, — произнесла она мягко, чуть наклонив голову. — Каким ты был? Наверное, серьёзным и собранным? Или всё‑таки проказничал, как все мальчишки?
 
Мэйв[color=rgba(0, 0, 0, 0.9)] наконец откусила кусочек пончика, задумчиво прожевала, прежде чем продолжить:[/color]
— Где ты учился? Наверняка какая‑то престижная академия? А друзья у тебя были... настоящие? Не те, кто держится рядом из‑за титула, а такие, с кем можно сбежать на речку или затеять какую‑нибудь авантюру?
 
Она отпила ещё шоколада, чувствуя, как тепло разливается по телу — не только от напитка, но и от этого момента: возможность узнать его, заглянуть за привычную сдержанность.
 
— А чем ты любил заниматься, когда был совсем маленьким? Может, собирал камни, или мечтал стать путешественником, или... — она шутливо приподняла бровь, — ...тайно читал книги под одеялом с фонариком?
 
Она ненадолго замолчала, глядя в окно, где дождь всё ещё стучал по подоконнику. В этом молчании не было неловкости — скорее уютное ощущение общности, будто они оба понимали, что некоторые вещи не требуют объяснений.
 
— Помню, в детстве я думала, что взрослые всегда знают, о чём говорить. А сейчас понимаю: самое ценное — это когда не нужно подбирать слова. Когда можно просто... делиться тем, что на уме. И я, наверное, слишком много спрашиваю, — призналась она с лёгким смешком, чуть покачав головой. — Просто... интересно. Не как с кем‑то из прошлого — там всё было по правилам, по ролям. А с тобой... — она запнулась, подбирая слова, — ...как‑то по‑другому. Словно можно вот так... узнавать тебя получше, или болтать ни о чём и при этом чувствовать, что это важно.
 
Мэйв невольно улыбнулась, наблюдая, как Сейран с явным удовольствием уплетает пончики. Он делал это без излишней спешки, но с такой сосредоточенной увлечённостью, что ей вдруг стало очевидно: он действительно голоден — по‑настоящему, не просто из‑за мимолетные желания перекусить.
 
В голове тут же сложилась простая, но настойчивая мысль: он почти не бывает дома. Только спит там. Вряд ли он находит время готовить себе нормальную еду. От этой догадки внутри шевельнулось что‑то тёплое и чуть тревожное — не жалость, а скорее забота, та, что рождается из понимания: иногда даже сильным людям нужно, чтобы о них просто... позаботились.
 
Она отвела взгляд, делая вид, что изучает узор на скатерти, но решение уже созрело. Тихое, твёрдое, без лишних раздумий.
 
— Когда дойдём до дома... — начала она осторожно, подбирая слова так, чтобы это не прозвучало ни как навязчивость, ни как намёк на что‑то большее, — ...я бы хотела пригласить тебя к себе. Хотя бы просто поужинать. Прошу сразу не отказывайся.
 
Она чуть помедлила, чувствуя, как слегка ускоряется пульс — не от волнения, а от странной смеси решимости и неловкости.
 
— Понимаю, что это может показаться странным, — добавила она, чуть приподняв подбородок, словно готовилась к возможному отказу, — но... ты часто выглядишь уставшим. И если ты действительно почти не готовишь... то это неправильно. Каждый заслуживает нормальной еды, а не перекусов на ходу.
 
Её голос звучал ровно, без излишней мягкости, но в нём сквозила искренность — та, что не требует благодарностей, а просто предлагает тепло.
 
— Ничего особенного, — продолжила она, слегка улыбнувшись. — Просто ужин. Без лишних слов. Если захочешь — я буду рада. Если нет — я пойму.
 
Мэйв снова посмотрела на него, и в её взгляде не было ни давления, ни ожидания. Только тихое предложение: ты не один. И если захочешь, я могу сделать так, чтобы этот вечер был чуть уютнее.
 
Внутри неё самой теплилось странное чувство — не обязанность, не долг, а простое эонское желание позаботиться о том, кто, кажется, давно забыл, как это — быть кому‑то нужным за пределами своих обязанностей.
 
Пусть это будет маленький жест, подумала она. Но иногда именно такие мелочи напоминают, что мир ещё не совсем холодный.
 
Мэйв допила шоколад — последний тёплый глоток скользнул по горлу, оставляя после себя приятное послевкусие и ощущение внутреннего уюта. Она поставила чашку на блюдце с тихим, едва слышным стуком и на мгновение замерла, устремив взгляд куда‑то сквозь окно, за которым всё ещё шёл дождь.
 
Мысли текли плавно, как струйки пара над остывающей чашкой. Она думала о том, как странно устроена жизнь: ещё вчера она была одна, привычно замыкалась в себе, оберегая внутренний мир от чужих взглядов, — а сегодня сидит в кафе с человеком, к которому невольно тянется душой. С человеком, о котором хочется заботиться.
 
«Может, это просто усталость, — мелькнула мысль. — Или желание хоть ненадолго почувствовать себя нужной».
 
Но она тут же отбросила эти сомнения. Нет, дело было не в этом. Дело было в том, как Сейран смотрел на неё на задании и сейчас при встречах— без осуждения, без попыток разгадать, просто видел. Как он отвечал на её вопросы — не формально, не отмахиваясь, а с той сдержанной искренностью, которая ценится дороже любых громких признаний.
 
«Он тоже одинок, — поняла она вдруг с пронзительной ясностью. — Так же, как и я. Только умеет лучше это скрывать».
 
Мэйв слегка сжала пальцы, ощущая на кончиках ещё не до конца ушедшее тепло от чашки. Ей хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался. Чтобы можно было вот так сидеть, молчать, слушать дождь и знать, что рядом есть кто‑то, кто не потребует от неё больше, чем она готова дать.

[Сейран]

Сейран то смотрел на Мэйв, желая увидеть в её глазах разочарование собственных ожиданий. Он знал и, самое главное, умел произвести нужное впечатление. Но не хотел. Не хотел начинать отношения с лицемерия, показухи и фарса. У него не было цели произвести на неё впечатление и обольстить. Он просто рассказывал, какой он настоящий. Не идеальный. Странный. Местами нелепый.
То переводил взгляд на панорамные окна, за которым начала разыгрываться гроза. Он выслушал все вопросы, на которые не спешил бросаться с ответами. Тщательно вымеряя слова. Она действительно должна узнать о нём много. Но не узнать того, чего ей знать не положено.

- Ты знаешь, как воспитывают выходцев из аристократических семей? - когда ему принесли кружку горячего шоколада, он не стал наслаждаться ароматом и оттягивать момент. Он сразу делает глоток, и, лишь ненадолго позволив ему задержаться во рту, проглатывает. - Моё детство и моя юность были расписаны по минутам. Риторика. Науки. Военное дело. Тренировки. Музыка и культура. Когда ты единственный сын своего дома, на тебя возлагают большие надежды. Так же, как контролировалось моё время, так контролировался и мой круг общения. Я не мог себе позволить дружить с кем я хочу. У меня были учителя. Одному из которых я до сих пор благодарен. Он не столько научил меня наукам, сколько научил думать самому. Считаю, это самое ценное умение в нашем мире. Когда я стал постарше, с учебой стало посвободнее. Меня отправили в академию для таких же как мы. И там уже было больше свободного общения. Смутно помню, что детство лет до пяти было относительно свободным... Но помню его я смутно. Мне ведь почти триста лет. Многие детские воспоминания у меня уже давно забыты. Каким я был, когда был маленьким, я практически не помню. Зато у нас каждые полгода проводилась Королевская охота, где мы все были обязаны принимать участие. И не только выходцы благородных семей, но и обычных. Мы охотились на самых опасных монстров. А победу присуждали тому отряду, кто сумеет за определенный срок изловить или убить самого опасного монстра. В пятьдесят я уже командовал отрядами по зачистке хтонов. А потом, когда у нас появились первые самолёты, я отстоял себе право научиться пилотированию, несмотря на то, что это не должно входить в зону моих полномочий. Вот и все мои развлечения. Я привык жить по распорядку. Не как в армейских структурах, конечно. Ел я вкусно и спал на мягкой кровати. Но не скажу, что сильно отличается. Многим пустым и не интересным разговорам с важными людьми я бы предпочёл стричь траву ножницами и красить её в зеленый цвет.

Последнему он даже усмехнулся в конце. Да, языком чесать - не мешки ворочать. Но после мешков болит и отваливается всё тело. А после таких разговоров ты чувствуешь, будто вампиром опустошенный. То ещё "удовольствие".

И всё равно он рассказывает так, будто не на свидании, а на собеседовании. Всё четко. Понятно. В хронологическом порядке. По фактам. И с акцентом на сильных и слабых сторонах. Впрочем, и наносного тут ничего не было. Он всегда был таким.

- Я могу говорить о чём угодно, - честно говорит он, отпивая напиток и начиная уплетать первый пончик. - Однако я не люблю пустые разговоры. Многословие рождает скуку. Я ценю в людях умение сказать то, что попадает в самую суть. И неважно, что это: рабочее или чувственное. Люблю тонкий и интеллектуальный, не оскорбительный юмор. По этой причине многие считают меня довольно скучным собеседником. А некоторые и вовсе - снобом.

Выслушав приглашение, Сейран уже было хотел отказаться. И не только потому, что это могло быть расценено фривольно. Но и скорее потому, что не хотел обременять собой. Однако она попросила её дослушать до конца.
И он дослушал. После чего усмехнулся.

- Здесь на Цирконе ритм жизни такой же стремительный, как полёты в космосе. Я думал, тут не принято заниматься полноценной готовкой. Позволить себе почти сутки вымачивать почки может не каждый. Да и я думал, что местные гордятся своей быстрой сбалансированной едой в тюбиках? Да и... Неприятно признаваться. Но я почти не умею готовить. Я могу съесть почти всё, что угодно. Но... Готовить сложные и долгие блюда я не умею. Впрочем, я почти никогда этим и не занимался. 

На последних словах он действительно смутился. Но дома всегда готовила прислуга. Не то, чтобы он не мог приготовить какое-то блюдо. Нет, у него даже был к этому талант. Ему просто в принципе было совершенно не до этого. Его умения будут куда полезней на поле боя, чем на кухне.

- Но я бы не отказался, - говорит он, приступая ко второму пончику.