[Сейран]

Циркон / Лоссум / 5025

@Мэйв & @Сейран

Сложно открыть дверь, закрытую изнутри. Иногда её проще сломать. Спустя неделю после совместной миссии.

Эпизод является игрой в настоящем времени и закрыт для вступления любых других персонажей. Если в данном эпизоде будут боевые элементы, я предпочту без боевой системы.

[Сейран]

Несмотря на соседство, квартира Сейрана скорее пустовала. Он действительно использовал её как перевалочный пункт, чем собственное жильё. И пока не было предпосылок, чтобы это ощущение как-то изменилось.

Его флайт или же пылился на парковке. Или же был задействован вместе с центурионом на миссиях, на которых, спустя после того, как они с Мэйв уничтожили того хтона. Тот уже успел побывать на двух. А в перерывах тоже почти не появлялся дома. Всё это время он был или с штабе, или ещё где на учениях. Даже собственные выходные он не проводил праздно. Наоборот, он жадно изучал информацию о новом мире Аркхейма, изучая все детали.

А, несмотря на то, что сам он был выходец из Аркхейма, познакомиться ему предстояло со многим. Например, с тем, как противодействовать некромантам, опыта взаимодействия с которыми раньше не было, и взяться ему было неоткуда - в Иллирии не было некромантии. Нужно было научиться пилотировать местные самолёты. Осваивать новые технологии, принесённые хуманами. И многое-много другое, что как бы намекало, что из тренировочных залов-симуляторов и библиотек с базами данных он вылезет ещё очень не скоро. И мужчина активно наверстывал эти пробелы в знаниях, что под вечер башка гудела как колокол, который вот-вот готов расколоться. Так что можно было сказать, что выходных у него не было. А свет в его квартире если и зажигался, то поздно вечером и на очень короткий срок.

Сегодняшний день не стал исключением. Сначала тренировочные полёты на тренажерах. Благо, что сегодня он справился по личным ощущениям на хорошо и отлично: все же разница между самолётами Иллирии и самолётами Циркона не была столь значительной.

А потом - три тренировочных боя в комнате-симуляторе с дополненной реальностью против этих самых некромантов. И, если первые разы действительно давались ему очень сложно. То, как говорится: тяжело в учении - легко в бою. То теперь три победы подряд давали надеяться, что и этот соперник ему тоже окажется по зубам.

Но как же он устал...

Теперь можно было собраться и отправиться в душ, после чего ехать домой. Он за сегодня так намахался мечом, что руки противно ныли, когда их нужно было поднимать. И пот тёк из всех щелей водопадом. Поэтому в душевой он сегодня подзадержался, наслаждаясь простой, но такой важной процедурой как омовение. После сегодняшнего дня она была такой же сладкой, как пончик с шоколадом, который он планировал сегодня съесть после по пути домой.

Он уже представлял, как сделает это на обратном пути из раздевалки, как вдруг услышал знакомый голос. Мэйв с кем-то говорила. Сейран хотел было поприветствовать её и своих коллег, как вдруг что-то остановило от этого шага. Чуйка и опыт. Нет, он не любил подслушивать чужие разговоры. Наоборот, сбегал от этого как от огня. Но иногда чуйка эта говорила остановиться и послушать.

В его жизни бывало, что именно в такие моменты он мог услышать то, что меняло его жизнь на "до" и "после". И вот сейчас, стоя в простой тренировочной белой футболке и спортивных штанах, с досыхающими волосами, он решил послушать, о чём нынче разговоры ведут более социальные и компанейские люди.

[Мэйв]

После охоты на хтона Мэйв вернулась к привычному распорядку — к той жизни, где опасность была не эпизодом, а фоном, где адреналин тек по венам как вторая кровь, а покой приходил лишь в короткие паузы между испытаниями. Дома она снимала ботинки, бросала куртку на спинку кресла и на мгновение закрывала глаза. Тишина. Пустота. Иногда тишина так давила, что девушка от одиночества забивалась в угол и тихонько поплакала. Такой её никто не видел, и она надеялась, что не увидит.
 
Потом шла на кухню, наливала воды, выходила на балкон и смотрела вдаль. Город жил своей жизнью — огни, шум, движение. Но внутри неё всё ещё звучал ритм:
рёв мотора;
щелчок затвора;
удар кулака о перчатку.
 
Это была её жизнь. Не спокойная, не безопасная, но настоящая. Она знала: завтра снова будет мотоцикл, стрельба, бой. И где‑то там, за горизонтом, — новый враг, новая охота.
 
Но сейчас она могла позволить себе выдохнуть. Потому что пока она держала ритм — всё было в порядке.
 
Каждое утро начиналось с мотоцикла. Стальной зверь под ней оживал с первым поворотом ключа, двигатель рычал, будто вторя её внутреннему ритму. Она выводила машину на трассу — пустую в ранние часы — и отпускала тормоза.
 
Скорость накрывала волной. Ветер бил в лицо, размывал очертания мира в стремительные полосы света и тени. Машины вокруг — редкие, осторожные — казались медлительными тенями. Мэйв лавировала между ними с хладнокровной точностью: наклон корпуса, лёгкий поворот руля, мгновенный расчёт дистанции.
 
Это было больше, чем езда. Это было полёт.
 
В эти моменты она чувствовала себя свободной — по‑настоящему, без оговорок. Адреналин пульсировал в висках, мышцы напрягались в унисон с машиной, а мысли очищались, оставляя только:
траекторию;
скорость;
равновесие.
 
Она знала: если ошибётся, если потеряет контроль — всё закончится в долю секунды. Но именно это делало ощущение живым. Именно это заставляло её возвращаться к мотоциклу снова и снова.
 
Военные сборы были другой гранью её мира — местом, где скорость сменялась неподвижностью, а импульсы — расчётом.
 
На стрельбище она становилась тенью. Винтовка ложилась в руки как продолжение тела. Прицел — узкий, безжалостный — выхватывал мишень из пространства. Дыхание замедлялось. Палец на спусковом крючке — ни дрожи, ни сомнения.
 
Выстрел.
 
Пуля входила точно в центр. Мэйв не улыбалась — она отмечала результат, перестраивала прицел, готовилась к следующему. Здесь не было места эмоциям. Только техника. Только точность.
 
Иногда она уходила в процесс слишком глубоко. Мир сужался до перекрестья прицела, до биения сердца, до едва уловимого движения мишени на дальнем рубеже. В такие моменты она забывала, что вокруг — коллеги, а не враги. И когда очередная пуля пробивала край защитной панели, за которой стоял один из коллег, раздавался строгий голос инструктора:
 
— Мэйв, контроль! Это не поле боя. Хорошо хоть у нас тут тренировочные патроны. Не убивают, но больно делают.
 
Она опускала винтовку, кивала. Никаких оправданий. Только короткое: «Поняла».
 
Но позже, в кулуарах, кто‑то из сослуживцев подходил с улыбкой:
— Ты стреляешь, как сущий дьявол. Научишь как нибуть?
 
И тогда она позволяла себе лёгкую усмешку.
 
Тренировки по рукопашному бою были её отдушиной — местом, где можно было дать волю силе, не сдерживаясь. Ринг. Запах пота, кожи, разогретых мышц. Противник напротив — опытный, настороженный.
 
Первый удар — её. Быстрый, точный, но не жестокий. Она проверяла оборону, искала бреши. Второй — ответный, мощный. Мэйв уходила в сторону, разворачивалась, контратаковала.
 
Её стиль был жёстким, почти безжалостным. Она не играла. Она работала — как с винтовкой, как с мотоциклом. Каждый приём — расчёт, каждый шаг — предугадывание.
 
Иногда увлечённость брала верх. В азарте она пропускала момент, когда нужно остановиться. И тогда:
хруст сбитого дыхания;
стон напарника, упавшего на мат;
строгий взгляд инструктора.
 
— Мэйв, ты не на войне, — повторяли ей.
 
Она кивала, протягивала руку, помогала подняться. Извинялась — не словами, а делом: подавала воду, проверяла, нет ли травмы.
 
А вечером, в раздевалке, кто‑то из «пострадавших» подходил и тихо говорил:
— Это был хороший бой и проверка моих способностей. Спасибо.
 
И в этих словах была правда.
 
 
 
Ближе к вечеру Мэйв вышла из душевой, ощущая приятную свежесть после тренировки. Волосы она собрала в небрежный хвост, накинула лёгкую куртку — хотелось поскорее оказаться дома. В голове — тишина, редкая и драгоценная после часов тренировок. Она направлялась к выходу, мечтая о чашке крепкого чая и тишине.
 
Но едва она шагнула в зал направляясь к выходу, её окликнули.
— Мэйв, подожди!
 
Она обернулась. Трое коллег — те самые, кто вечно цеплялись к ней с пустыми шутками, будто проверяли на прочность. Обычно она отвечала холодно, с лёгкой усмешкой, давая понять: их слова её не задевают. Но сегодня... сегодня они заговорили о нём.
 
— Слышь, Мэйв, а ты всё ещё с этим Сейраном работаешь? — один из них, Ларс, ухмыльнулся, поигрывая ключами. — Не удивлюсь, если он скоро начнёт позировать перед зеркалом вместо того, чтобы делом заниматься.
 
Второй подхватил:
— Да уж, с таким и в приличное место не выйдешь. Любая девушка будет стыдиться показывать его друзьям. Слишком тщеславный. И вообще... странный он какой‑то.
 
Мэйв замерла. Внутри что‑то треснуло — тонкая грань, за которой копилось молчание.
 
Не помня себя, она рванулась вперёд. Рука сама схватила Ларса за ворот рубашки, рывком прижав его к стене. Удар спиной о бетон заставил его глаза расшириться от неожиданности. А последующий удар кулаком рядом с его головой выбил остатки смелости.
 
— Ты. Не имеешь права. Так о нём говорить, — её голос звучал тихо, но в нём звенела сталь. — Ни малейшего.
 
Ларс попытался что‑то сказать, но она не дала.
 
— Сейран — потрясающий человек. Лучший напарник, с которым мне довелось работать. Он умён, надёжен, бесстрашен. Он не тщеславен — он уверен в себе. И это не одно и то же.
 
Её пальцы сжались крепче.
 
— А «странный»? — она усмехнулась, но в улыбке не было тепла. — Да, он не такой, как вы. Он не тратит время на пустые разговоры. Он не пытается казаться лучше, чем есть. Он просто... есть. И этого достаточно.
 
Она почувствовала, как дрожат руки — не от напряжения, а от нахлынувших чувств. Слова рвались наружу, и она больше не могла их сдерживать.
 
— И знаешь что? — её голос дрогнул, но она продолжила. — Он мне нравится. Очень. И я бы с радостью проводила с ним время. Не минуты. Не часы. А столько, сколько он позволит. И я ни капли его не стыжусь. Ни его, ни его поступков, ни его взглядов.
 
Она отпустила Ларса, шагнула назад, глубоко вдохнула. Только сейчас осознала: эти слова были не только для них. Они были и для неё самой.
 
«Я правда так думаю. Я правда так чувствую».
 
Внутри всё ещё бушевал ураган, но теперь к гневу примешивалось что‑то новое — лёгкость. Как будто она сбросила груз, который долго носила в себе.
 
Ларс прокашлялся, попытался улыбнуться, но вышло жалко.
 
— Ладно, Мэйв... Мы просто пошутили. Не кипятись.
 
Она посмотрела на него холодно, без тени сочувствия.
 
— Шутки должны быть смешными. Ваши — нет.
 
Только теперь она заметила: кулак правой руки саднил. Оглянувшись, увидела внушительную вмятину в стене рядом с тем местом, где только что было лицо Ларса. Костяшки пальцев покраснели, на одной выступила капля крови.
 
Мэйв тихо рассмеялась. Это был странный смех — смесь облегчения и изумления.
 
— Ну что ж, — прошептала она, разглядывая руку. — Похоже, я действительно разошлась.
 
Она достала платок, осторожно промокнула ранку. Боль была приятной — реальным подтверждением того, что она наконец высказала то, что так долго держала внутри.
 
Достав телефон, она нашла контакт Сейрана. Пальцы замерли над экраном.
 
«Написать? Позвонить? Просто подойти завтра и сказать всё это ему?»
 
Она улыбнулась — искренне, без маски.
 
«А вдруг он сочтет меня навязчивой? Или даже сумасшедшей...».

[Сейран]

А... Старые-добрые сплетни! Как же он по ним.. не скучал. Но в социальных обществах без этого фактора нельзя обойтись. Оно - как неистребимое зло. И хоть на поверку кажется малым и незначительным... Похоже на ржавчину, очень маленькими рыжими точками подтачивающие огромный механизм. Между тем, проще от них абстрагироваться и просто не замечать.

Мужчина уже хотел было пройти мимо, внутри посмеявшись над абсурдностью сказанного: да, только о человеке в клинической депрессии, который в зеркало смотрится только для того, чтобы на работу не лохматым и не бритым приехать, сейчас сказать про самолюбование перед этим самым зеркалом. Чем глупее и абсурднее предположения, тем они смешнее. Однако парадокс жизни: хочешь, чтобы тебе не поверили - скажи правду. Но в ложь верят охотней и вернее. Так что, порой, чтобы кого-то обмануть, Элиоту не приходилось даже изворачиваться. Достаточно было просто сказать правду.

Однако реакция Мэйв его остановила. Точнее, его остановило не то, что она о нём говорила, а как. Точнее, как чуть не приложила говорящего. Центурион было хотел вмешаться - только драк не хватало в рабочее время, однако коллега не стала доводить до греха и выговора.

"Зачем?.. Они того не стоят", - искренне сокрушался мужчина. Думая "они", он подразумевал в том числе и себя. Мало ли, что собаки своими языками носят. Ещё не хватало встать на коленки и начать гавкать на них ответ. Лучший ответ таким - не вовлечённое, искреннее безразличие. Не перед всеми надо метать бисер. По крайней мере аристократическое воспитание позволяло пренебрежительно не обращать на такие вещи внимания. Элиот даже иногда так веселился, что сам подбрасывал таким собакам кости - пищу для ложных сплетен. Но Элиота больше нет... Есть Сейран, которому всё равно, что о нём думают его коллеги и коллектив. Однако, как говорится, с такими бы он в разведку не пошёл. Мелкий человек, обычно, мелок и неглубок во всём остальном.

В остальном же, надо будет как-то наедине сказать ей, чтобы она научилась держать удар. Держать удар физический она умела. А вот такому не мешало бы немного подучиться.

— И знаешь что? Он мне нравится. Очень. И я бы с радостью проводила с ним время. Не минуты. Не часы. А столько, сколько он позволит. И я ни капли его не стыжусь. Ни его, ни его поступков, ни его взглядов.

Пусть эти слова не стали ушатом холодной воды, которую на него вылили, Сейран и так понимал, что он ей понравился. Но понятие "нравится" - весьма растяжимое. Нравится можно и на одну ночь, после чего больше никогда не написать и не позвонить. Нравится может собственная фантазия о человеке, не имеющая ничего общего с реальностью. Что она знала о нём? Ровным счётом ничего большего кроме рабочих ТТХ. И какого же страдания и огорчения тех, чьи придуманные розовые очки разобьются стеклом внутрь. Нравится может многое. И не глубоко. Сильнее всего его резанули слова "не стыжусь".

На самом деле последнее, чего он ждал от женского поведения - чтобы его защищали. Нет, для него это было ненужным и даже крайне унизительным, как ему казалось в своё время. Но лишь столкнувшись вживую со стыдом и неудобством некогда своей бывшей возлюбленной, он вдруг понял, как сильно это его ранило. Она стыдилась его в кругу своих друзей как нечто стыдное... Не соответствующее.

Раньше ему казалось, что это, пожалуй, последнее качество, которое нужно девушке. Ведь он смелый. Храбрый. Дерзкий. Этой решительности хватит на десятерых.

Как оказалось, не хватило...

Это даже не предательство. Не тянуло по размаху. Слишком мелко. Незначительно. Но чувство, будто рукой вляпался в чужие сопли. Неприятно, мерзко, хочется сразу отряхнуться и помыть руки с мылом. Десять раз. Чтобы наверняка. 
Правильное слово "мелко". Как мелкая, неглубокая душа.

Не то, чтобы ему нужна была опора. Он сам себе был опорой. Но даже иногда и он проседал. И в моменты слабости хотел, чтобы его не окружали люди, похожие на гнилую трость - только обопрёшься на неё, как она сломается и вонзится тебе в руку. Нет уж, лучше быть действительно одному, чем быть окруженными именно такими.

Конфликт быстро сошёл на "нет". Его вмешательства не потребовалось. Более того, оно было излишним. Разумеется, можно было появиться как бравый рыцарь на белом коне. И подлить в этот костёр масла. Но ему действительно было плевать, что о нём думают коллеги. О нём или его отношениях. Не нужно метать бисер.

"Как бабы базарные", - фыркнул он, и, когда, скопление это разошлось, продолжил свой путь, чтобы одеться в верхнюю одежду. Накинув на себя куртку-дутик и капюшон, он встретил Мэйв у выхода с видом, будто не видел и не слышал этого разговора.

- Привет. Ты сегодня тоже здесь? - улыбнулся он. - Домой? Поехали вместе?