– Я догадывалась, что тебе пришлют приглашение, но не знала, примешь ли ты его.
Арман самодовольно хмыкнул и ухмыльнулся, подбородок его приподнялся, а глаза приобрели прищур, словно он насмехался перед детской наивностью. Так и есть, ведь он здесь главный. И это читалось в его глазах не как уверенность в себе, а как простейшая истина. Она что, думала можно прислать Арману весточку и он прискачет сюда как послушный песик? Мило, но это не его сценарий.
– Считаю своим долгом предупредить, что если ты не уберешь руку с моей талии, поползут слухи о романе между нами. – Мысль пронеслась в его голове, как какая-то жалкая попытка дать ему совет, научить его чему-то. Ну бред же, да?
– ХА! Да им только дай повод присосаться к моей пятке. Думаете, меня волнует о чем этот скот шепчется между собой?! Пусть говорят, пусть в своих влажных фантазиях мечтают о чем только душе угодно! – Он не знал, слышит ли его кто-нибудь или это просто секундное помутнение в голове, но лучше бы этому остаться в недосягаемости для кого-либо еще. И вместе с тем хватка его не ослабла, а, возможно, стала неприятным эффектом для певицы, чью талию она огибала.
От обмена взглядами они наконец перешли к вопросам. Арман перевел взгляд на рыженькую репортершу, и лицо его в одно мгновение преобразилось. Он чуть склонил голову к плечу, принимая вид внимательного, почти заботливого собеседника и дождался, пока Соната закончит свою реплику. Когда микрофон повернулся к нему, он взял паузу – ровно на секунду дольше, чем требовалось, чтобы все почувствовали: сейчас прозвучит что-то значительное.
– Что ж, – начал он, и голос его зазвучал тем самым мягким баритоном, который критики называли «тактильным», – должен признать, госпожа Соната абсолютно права: график артиста моего уровня редко оставляет место для праздных визитов. – Он сделал едва заметное ударение на слове «моего», но тут же сгладил его теплой полуулыбкой. – Однако сегодняшний центр – это не совсем то место, которое можно позволить себе пропустить. Видите ли, я глубоко убежден, что здоровье артиста – это не только голосовые связки. Это тело, дух, продолжительная дисциплина. И если уж мы несем себя публике, мы обязаны нести ей лучшее. А лучшее требует лучшего. – Он выдержал паузу, давая камере время взять крупный план, и добавил: – Так что да: чтобы дарить любовь тысячам, нужно сначала позаботиться о сосуде, в котором эта любовь живет.
Репортер закивала с таким энтузиазмом, будто только что услышала откровение, а не отрепетированную фразу. Арман позволил себе легкий кивок в ответ и наконец убрал руку с талии Сонаты. Он сделал это медленно, чтобы движение выглядело не поспешным отступлением, а естественным завершением жеста. Только кончики его пальцев на долю секунды задержались на ткани ее платья, прежде чем он окончательно отстранился и сложил руки перед собой в элегантном, чуть старомодном жесте.
Репортер тем временем уже перешла к следующему вопросу:
– Зрители гадают, знакомы ли вы были раньше, или это первая встреча? Между вами чувствуется какая-то... особая химия. – Она многозначительно приподняла бровь, явно надеясь на пикантную деталь.
Арман бросил короткий взгляд на Сонату – теплый, но не слишком. Настало время показать, кто здесь хозяин сцены.
– Особая химия? – переспросил он с улыбкой мальчишки недотроги. – Знаете, я не люблю разочаровывать публику, но мы действительно знакомы не первый день. Соната – одна из тех редких артисток, которые умеют держать зал. И это, безусловно... вызывает уважение. Так что да, определенная химия между нами есть. Химия коллег, которые уважают друг друга. Но, – он поднял палец, и камера послушно поймала этот жест, – если наши зрители хотят фантазировать о чем-то большем... что ж, я не в праве им запрещать. Пусть мечтают. Для того мы и стоим сцене, – чтобы дарить людям красивые сны.
