Подводная часть Элизия всегда была достаточно загадочной и манила своими прозрачными стенами. Проплывающие мимо существа порой завораживали, а порой и пугали, но жители уж давно привыкли. Царящий вокруг голубоватый свет рассеивался желтыми фонарями, расставленными по периметру узких и широких улочек, мощенных, где плиткой, а где и булыжником.
Элизий... город авантюристов и Фортуны с большой буквы этого имени. Город магии и чудес. Город, где ты всегда к месту и тебе всегда рады. Полный магических лавок с артефактами и лавочек с книгами, небольших кафе и известных таверн в духе старых бардов. Наверное, это лучшее из мест, где могла оказаться Алайя в свое время. Хотя нет, теперь уж Соната. Уже два года она выступает под новым псевдонимом и весьма успешно, но ее аудитория все равно еще довольно небольшая. Несомненно, именно общая атмосфера города сыграла немаловажную роль в адаптации астреи к новой реальности. Иногда ей стыдно за то, как она вела себя в начале, но есть подозрение, что иначе вести она себя и не смогла бы.
Арканум стояла около небольшого парапета, возносящегося над уходящей вниз улицей, и смотрела, как мимо прозрачной стены проплывает громадное, китоподобное существо. Она стала одной из тех, кто поет здесь. Для себя и для людей. На улицах, в тавернах, а теперь ее уже приглашают и на специальные выступления, в том числе удается выступить уже и за пределами Элизия. А сегодня она закрывает своим выступлением конкурс юных талантов. Пускай она совсем недавно вышла из их среды, но тем лучше понимает их чувства и тем искреннее могут быть пожелания удачи на творческом пути.
За спиной послышались шаги и голос Шера, ее менеджера, оповещающего о том, что перерыв закончился, еще пара участников и будет ее выход.
-
Хорошо. – Она задумчиво улыбнулась, наконец, заставляя себя оторвать взгляд от бесконечной синевы и повернуться к эону лицом. –
Ребята все молодцы, не знаю, как жюри будет выбирать. Хорошо, что я лишь приглашенный гость. – Неловко рассмеялась, следуя за мужчиной к отведенным им местам на небольшой площади по другую сторону от улицы, где находилась в данный момент сама Соната.
Когда конкурс закончился, народу на площади уже прибавилось. Многие закончили работать и поспешили застать хотя бы остатки номеров, да на закрытие успеть. Своих собственных фанатов у Сонаты пока было не очень много, но любопытствующих вокруг всегда хватало. Поэтому за ограждением, внутри которого находились купившие билет и приглашенные гости, уже толпилась приличная толпа простых зевак, гостей города и опоздавших к началу, но досидевших до конца. Арканум поднялась на сцену, как всегда, с замиранием сердца, слыша шелест шепотков. Да, петь для людей в мирное время, совсем не то же самое, что в военное.
-
Добрый вечер, дорогие друзья. – Приятный, мягкий и хорошо поставленный голос поплыл над площадью, усиленный заклинаниями, наложенными на микрофон. –
Мы собрались здесь, чтобы поддержать юные дарования, которые, я очень надеюсь, в скором времени смогут расправить свои прекрасные крылья и взлететь самостоятельно. – Девушка повернулась, глядя на места, где сидели победители и остальные участники и светло улыбнулась. – Меня пригласили сюда, чтобы своей песней я завершила этот конкурс, скажем так, поставив финальную точку в испытаниях сегодняшнего дня. Я долго думала над тем, что исполнить и в итоге вспомнила замечательную песню с моей родины, которая называется Прекрасное желание. Буду благодарна. Если вы послушаете. – Легкий поклон публике перед тем, как погасло освещение, оставляя лишь естественный свет прочих улиц и океана, и зазвучала, сперва негромкая и осторожная, музыка, чем-то похожая на заводную шкатулку.
Напевный голос на незнакомом языке разорвал тишину, а контур поющей девушки обрисовался едва заметным свечением, но чем дольше она пела, тем ярче светилась. Одна из особенностей астрей - звездный свет. Общее освещение здесь было задействовано совсем чуть-чуть, лишь для подсветки края сцены. Алайя прощупывала внешний мир, аккуратно ища и находя ту хрупкую гармонию, которая затронула бы не только ее, но и тех, кто находится на площади. Сияние сейчас стало достаточно ярким, но не резало глаза, а лишь мягко освещая голубоватый полумрак, чем-то напоминая свет от костра, слегка подернутый туманом. От девушки отделилось и закружилось вокруг несколько небольших шариков, светящихся таким же светом, что и она сама. Они неспешно закружились над толпой, будто стайка светлячков, сопровождаемых голосом певицы, то спускаясь пониже, то взмывая вверх и отражаясь где-то высоко от прозрачного купола и создавая узоры крохотных танцующих звезд. А порой ныряя в толпу и осаживаясь на одежде и волосах крохотными искорками. Прям высоких здесь было не очень много, но какому-то высокому светловолосому мужчине не повезло и его отметило аж несколько шариков – блестяшек, прежде чем пойти дальше.
А потом небольшое волшебство момента закончилось, голубоватый, от окружающего пространства, свет певицы плавно сменился обычным желтым светом от фонарей.
Песня
Кто-то тихо звал меня по имени,
Когда проснулась утром я.
Снилось, что плыву среди синих волн,
Нежную колыбельную морскую слушая.
Где-то в море далеко слышу голоса,
Они всё спорят о любви.
Ну а спору тому нет конца.
Жду, когда же проявятся
Чувства новые мои со слезами на глазах.
Все мечты наши сбудутся, горести все позабудутся.
В чистом свете появится моя первая любовь.
Апельсинов цвет прольётся на закате дня, и солнце,
Высушит слёзы мои вновь и вновь.
Чей-то голос чистый и прекрасный услышала я из глубин.
Позови меня ещё разок. Буду знать, что здесь замок,
И попробую открыть его сама изнутри.
Все кусочки сложились, и мозаика получилась.
Море цветом сирени засияет на заре.
И желанье заветное внесёт много, много света
В сердца людей, в сердца людей на всей Земле.
Ты только не грусти, печаль с лица сотри.
Время быстро пролетит, скоро вместе будем мы.
Песня моя прозвучит в синем море,
И тогда мы споём её с тобой.
Я хочу, чтоб исполнилось то заветное желание,
Чтобы в сердце моё понеслась по венам кровь.
Все мечты наши сбудутся, горести все позабудутся.
В чистом свете появится моя первая любовь.
Апельсинов цвет прольётся на закате дня, и солнце,
Высушит слёзы мои вновь и вновь.
Генри спустился, оставив позади себя земную твердь и ступив во власть водной глади. Перед ним открылись нижние, подземные — или, вернее, подводные — ярусы Элизия. Отдельные сектора, укрытые куполами то ли магической природы, то ли выкованными из зачарованного стекла, соединялись между собою прозрачными туннелями, висящими в безмолвной синеве. Принцип их устройства не занимал его мысли — зрелище само по себе пленяло взор не хуже далёких космических туманностей. Сквозь толщу воды, смягчённую искусственным светом, струились длинные тени обитателей глубин, а блики на изогнутых поверхностях куполов напоминали движение звёзд по небосводу иного мира. Здесь царила иная гравитация — не физическая, но визуальная, затягивающая взгляд в мерцающую бездну, где время текло медленнее, а звуки гасились вечным шепотом океана.
Он совершал небольшую ранжировку в одном из таких туннелей, мерными и мелодичными, монотонно-меланхоличными шагами пересекая этот участок города. Двигался он вдоль крайней стены, за которой глаз, подобный янтарному квазару, цеплялся за любое движение: то за буйную растительность, колышущуюся в незримом течении, то за проплывающий косяк мелких рыбок, вспыхивающих единым серебристым импульсом, то, без сомнения, за гигантских и величественных морских тварей всех форм и размеров — истинных хозяев этого подводного царства. Их плавное, неспешное движение контрастировало с суетой городской жизни над поверхностью; здесь даже воздух, искусственно поддерживаемый, казался гуще, насыщеннее тишиной и отстранённым покоем. Генри отмечал про себя очертания, особенности биолюминесценции, паттерны поведения — всё это оседало в архиве его сознания, пополняя каталог наблюдений за мирами, что дышат под давлением.
Архиватор никогда не жаловал Фатум, Удачу, Случай. Вера в то, что где-то вдалеке раскачивается маятник, определяющий судьбу, или что незримая рука вращает колесо Сансары, казалась ему опасным заблуждением. Он, чьё существование соткано из обрывков чужих жизней и воли высших сил, давно отверг саму идею случайности. В его мире всё было цепью причин и следствий, пусть и не всегда явных. Полагаться на милость слепой Фортуны — значило добровольно отречься от контроля, от анализа, от той хладнокровной точности, что стала основой его бытия. Возможно, именно поэтому ему столь претило общение с фортунитами, последователями Ордена Демиурга Удачи, хотя в их городе он находил странное, неописуемое умиротворение. Ирония, которую он не стал бы отрицать, но и не стал бы анализировать слишком глубоко. Для собственного спокойствия.
Ему вспомнилась притча давно канувшего народа, утверждавшего, будто за миром наблюдают боги и бросают кости: от стечения бросков зависит, вернётся ли смертный домой целым или станет обедом для хищника. Вера в Судьбу... до чего же опасная она. Он привык полагаться на собственные силы, расчёт, подготовку — на всё, что можно измерить, спрогнозировать, запротоколировать. Удача же была переменчивой, ненадёжной, почти оскорбительной в своей иррациональности. И всё же, стоя здесь, под толщей воды, в городе, построенном на воле случая, он позволял себе мимолётную мысль: а что, если именно отказ от веры в удачу и есть та самая форма её проявления? Мысль скользнула и растворилась, не оставив следа.
Он не сразу заметил, как все размышления смыла волна людей, уносящая его общим потоком. Погружённый в зарисовки пейзажей — ментальные, конечно, ибо рука не поднималась нарушить тишину движением, — он лишь спустя мгновения осознал перемену в окружении. Освещение погасло в основной части тоннеля, собрав толпу к одному из выходов на небольшую площадь. Элизий, слишком уж мирный и безмятежный, отличался от вечных ледников его квази-планеты и фронтовых рубежей, где прошла половина его осмысленного существования. Здесь не пахло порохом, озоном и страхом; здесь пахло солью, магией и сладкой выпечкой из ближайшей лавки. И этот контраст вызывал не раздражение, однако лёгкое, почти непривычное оцепенение.
И тогда зазвучала музыка — сперва негромкая, осторожная, похожая на мелодию заведённой шкатулки. А потом — голос. Напевный, чистый, плывущий над площадью на незнакомом языке. Генри остановился на краю толпы, его взгляд, обычно расфокусированный и устремлённый вдаль, нашел источник: фигуру на сцене, постепенно окутываемую мягким свечением. Это была астрея — одна из тех, кто носит в себе свет звёзд. Он не многое знал об их природе, вернее, не знал достаточно, что бы можно было описать словами, а не ощущениями. Да и редко наблюдал. Её пение не было сложным, мелодия казалась простой, почти детской колыбельной, но в этой простоте крылась та самая глубина, что всегда ускользала от поверхностного взгляда. И в этой глубине — меланхоличная нежность, тоска по чему-то утраченному, надежда, что звучала не гимном, скорее как тихий вопрос, заданный ночи.
Он слушал, недвижимый, руки сцеплены за спиной, пальцы в перчатках слегка сжаты. И тогда случилось нечто: светящиеся шарики, оторвавшиеся от певицы, закружились над толпой. Они двигались неспешно, подобно стайке светлячков, но несколько из них, привлечённые незримым полюсом, устремились к нему. Один, другой, третий — они зависли в воздухе рядом, осыпая его плечи и волосы крошечными искорками, которые таяли, едва коснувшись ткани его плаща. Один шарик даже задержался на тыльной стороне его левой перчатки, мерцая тусклым, почти призрачным светом, прежде чем раствориться. Люди вокруг улыбались, шептались, тянулись к огонькам — для них это было частью представления, милым волшебством. Для него же это стало... аномалией. Непредсказуемым фактором. И всё же — он не отшатнулся. Ему стало любопытно.
Мелодия лилась, и в её течении что-то сломалось внутри — та стена, что всегда отделяла его от сиюминутных впечатлений. На миг он позволил себе отвлечься, отпустить контроль. Вспомнился не его мир — он не помнил своего мира, — но обрывки из чужих воспоминаний: поля, залитые багряным светом заката, шепот на мёртвом языке, холод пепла под босыми ногами. Всё это всплыло и тут же исчезло, смытое текучими нотами песни. Ему стало спокойно. Необычно, почти тревожно спокойно. Как если бы на мгновение отступил тот постоянный, холодный гул в глубинах сознания — шёпот паразита-наблюдателя. Он даже не заметил, как дыхание его выровнялось, а плечи, всегда напряжённые, слегка опустились.
А потом волшебство закончилось. Свет певицы погас, сменившись обычным жёлтым сиянием уличных фонарей. Толпа зааплодировала, зашумела, начала ликовать. Генри оставался на месте ещё несколько мгновений, его янтарные очи, скрытые маской, неподвижно смотрели в ту точку, где только что была сцена. Затем он медленно, почти механически, провёл рукой по рукаву, смахивая несуществующую пыль — или остатки того звёздного света. Внутренний диалог, прерванный песней, возобновился. Он уже анализировал: природа свечения, возможные псионические резонансы, культурные корни мелодии, эмоциональное воздействие на массовое сознание. Но где-то на самом дне, в том месте, куда даже он заглядывал редко, остался осадок — тихий, тёплый, чуждый.