[Ксарот]

[Инфирмукс]

Древний город Хараг-Тур, сокрытый меж горных хребтов в пёстрой зелени джунглей, представал символом запретной магии и одним из самых густонаселённых, процветающих городов. Он был любим экспериментаторами и исследователями, являясь одним из первых поселений на Климбахе, и хранил в себе множество загадок и тайн, немалая часть из которых воспевалась в легендах и преданиях. Конечно, Хараг-Тур был далеко не единственным таким городом, но странный магический фон и ползущие оттуда слухи, что достигли самой столицы, заставили обратить свой взор на этот самобытный домен власти Некроделлы.

Никто уже не помнит, как и почему ЭТО началось. Местные жители бежали из города, их память повредилась таким образом, что вспомнить какие-то детали или хотя бы найти минимальные зацепки не представлялось возможным. Даже Инфирмукс спустя дни понимал, что с трудом может сложить последовательность событий в единый стройный пазл.

Он помнил дерзкие, наполненные огнём азарта глаза Ксарота, его крик о том, что они должны, что они готовы пробиваться дальше. Вспомнил падающие с неба огненные болиды, что врезались в каменную кладку, остроконечные крыши зданий и воду, обрушивая берега и мосты. Он помнил ужасную головную боль и кровь, что текла у них с побратимом из носа каждый раз, когда они пытались сдержать этот чудовищный натиск энергии, который вырвался будто бы из-под земли.

Эвакуироваться сумели не все — в войну неистребимы будут семьи, которые до последнего пытаются держаться за свой дом, даже когда над головой свистят снаряды. Почему-то Инфирмукс не помнил, вводили ли они войска или нет, но, кажется, солдаты в имперских мундирах вошли в город и с кем-то сражались прямо на улицах.

Забвение точно не было связано с какой-то враждебной магией заклинателя, иначе они смогли бы его найти и уничтожить — не сейчас, так потом. Инфирмукс чувствовал, что они имеют дело со стихией. Возможно, к её пробуждению причастен кто-то, но кто именно? Хараг-Тур — огромный город, где проживали не только люди, но и негуманоидные расы, здесь хватало зверолюдей, кентавров, кобольдов, совомедведей, драконорожденных и прочих, не столь многочисленных в людских мегаполисах существ.

Хараг-Тур никогда не считался мятежным городом, но всегда был на особом счету из-за того, что исторически притягивал криминальные элементы и всевозможных странствующих изобретателей.

Теперь от него остались лишь дымящиеся руины. Инфирмукс ступал по искореженной, оплавленной земле в самом эпицентре катастрофы. Он знал, что Ксарот принял на себя основной удар этой неизвестной силы, когда Владыка пытался сделать все возможное, чтобы их не превратило в пепел. Разум твердил, что выжить в таком пекле невозможно, но хтоник упрямо прочесывал завалы, оставляя после себя на камнях кровавый след, пока в мертвой тишине не уловил слабую аномалию...

[Ксарот]

Ксарот пришёл в себя оттого, что не смог вдохнуть.

Грудь дёрнулась под навалившейся тяжестью, воздух застрял где-то на полпути, и вместо полноценного вдоха получился короткий хрип, полный пыли и крови. Он попробовал ещё раз — медленнее, осторожнее, — но тело ответило только болью под рёбрами и мутной темнотой, на несколько мгновений затопившей зрение.

Пахло смертью. Не образно. Слишком знакомо, чтобы ошибиться: раскалённый камень, кровь, пепел и тяжёлый сладковатый смрад горелой плоти. Для ифрита огонь никогда не был чем-то чужим. В нём всегда оставалось движение — голод, ярость, жизнь, пусть даже жизнь, способная пожрать всё вокруг. Но Хараг-Тур горел иначе. Пламя здесь словно лишили собственной природы, оставив одну только способность уничтожать. Оно не бесновалось, не тянулось выше, не искало новой пищи, а лениво доедало то, что пережило катастрофу.

Огромный погребальный костёр, ещё не успевший догореть.

Ксарот лежал среди него, слушая редкий треск оседающего камня, когда в голове кто-то тихо сказал:

— Не вставай. Всё уже кончилось.

Голос не пришёл ни справа, ни слева. За ним появился второй, третий — спокойные, почти ласковые, настолько естественно вплетённые в собственные мысли, что от этого становилось особенно мерзко.

После такого не выживают. Он мёртв. Ты тоже.

Ксарот слизнул кровь с разбитой губы.

— Заткнитесь.

Голоса послушались. Или только сделали вид. В освободившейся тишине начала возвращаться память.

Поначалу Хараг-Тур тревожил лишь странным магическим фоном и слишком настойчивыми слухами. Потом воздух словно потяжелел. Давление натянуло нервы до боли, земля начала вздрагивать под ногами, а кровь снова и снова проступала на губах, сколько её ни стирай.

Нечто, охватившее город, накатывало волнами. Пространство медленно наливалось тяжестью, пока та не начинала давить на кожу, кости, сознание; затем следовал выброс — ломался камень, с неба срывались огненные болиды, вода взлетала вместе с обломками берегов и мостов. Потом натиск слабел, оставляя Хараг-Туру несколько коротких мгновений захлебнуться дымом перед следующим ударом.

Ксарот быстро уловил этот ритм. И с каждым новым накатом всё отчётливее чувствовал в происходящем что-то мучительно знакомое. Не разум, не чужую волю, не отпечаток заклинателя — скорее природу, которую тело узнавало раньше мысли, примерно так ифрит чувствовал пламя ещё до того, как видел его.

Только рядом с этим собственный огонь казался искрой.

Что ты такое?

За долгую жизнь мир редко удивлял его по-настоящему. У магии находился источник, у стихии — характер, у самой невозможной дряни рано или поздно обнаруживался хоть какой-то закон. Хараг-Тур отказывался. Временами казалось, будто город вовсе не разрушается, а происходящее медленно переводит его во что-то иное, где камень, плоть и огонь уже не обязаны оставаться тем, чем были мгновение назад.

Абсурдное. Невозможное. И почти родное. От этого азарт только сильнее разгонял кровь. И чем хуже становилось, тем сильнее хотелось увидеть, что будет дальше. Ещё немного. Ещё один квартал. Ещё один выброс.

Ксарот помнил собственный голос — сорванный, злой и почти весёлый от адреналина. Помнил Инфирмукса, пытавшегося что-то ему объяснить, и по одному выражению лица Владыки можно было догадаться: наверняка нечто скучное и здравое. Отступить. Вывести людей. Перестать проверять, насколько далеко можно зайти внутрь явления, которое уже заставляло обоих истекать кровью одним своим присутствием.

Ксарот тогда только оскалился. Он уже чувствовал следующий накат раньше, чем тот приходил: едва различимое напряжение, затем густеющий воздух, ощущение чего-то собирающегося одновременно под землёй, над крышами и прямо внутри тебя. Ещё одна волна — и проявится закономерность. Ещё один шаг — и он наконец увидит хотя бы край ответа.

Но пауза затянулась. Натиск не отступал. Он копился — медленно, чудовищно, будто весь Хараг-Тур оказался внутри лёгких чего-то немыслимого, что уже закончило вдох и теперь лишь медлило перед выдохом.

Следующий сотрёт всё.

И только тогда Ксарот посмотрел на Инфирмукса по-настоящему. Владыка всё ещё стоял. Именно это сначала и обманывало. Держался прямо, отвечал своей магией на происходящее, но Ксарот слишком хорошо знал побратима, чтобы не увидеть остального: замедленные движения, кровь, которую тот уже почти не замечал, тяжёлое дыхание, ту едва различимую задержку перед очередным усилием, когда тело ещё подчиняется, но каждое движение уже приходится у него вырывать.

Инфирмукс был близок к пределу. И всё равно собирался встретить следующий удар.

Азарт никуда не исчез. Просто в одно мгновение перестал иметь значение.

Этот накат Владыка не переживёт.

Наверное, сам тоже это понимал. Тем хуже. Тот, кто когда-то вытащил Ксарота, опять собирался полезть под удар так, будто собственной жизнью можно было без конца расплачиваться за всех остальных.

— Хватит.

Инфирмукс обернулся, и Ксарот по одному выражению его лица понял, что сейчас услышит.

— Даже не начинай.

Он перехватил Владыку за плечо. Ответное сопротивление пришло сразу — резкое, злое, ещё достаточно сильное, чтобы на мгновение можно было поверить, будто всё не настолько плохо. Ксарот не отпустил. На несколько безумных мгновений они действительно сцепились среди горящего города — Владыка и архонт, оба слишком древние, чтобы не понимать происходящего, и слишком упрямые, чтобы позволить другому первым решить, кому сегодня умирать.

А потом Ксарот почувствовал, сколько усилия Инфирмуксу уже стоит сама эта борьба.

Знакомое давление возвращалось, всё плотнее проникая под кожу, в кости, за глаза. Тот самый ритм, за которым он весь день шёл с почти хищным восторгом, дошёл до последней ноты.

Инфирмукс не выдержит. А Ксарот, возможно, сможет принять основной удар. Не пережить его. Принять.

— Я выиграю тебе время.

По лицу побратима он понял: тот догадался раньше, чем прозвучало последнее слово.

На новый спор времени уже не оставалось.

Ксарот ударил первым. Магия сорвалась с него коротким, резким всплеском, разделяя их хотя бы на несколько мгновений. Не атака — просто последнее «нет», сказанное уже без слов.

А затем он развернулся. Вот оно. Наконец близко. Весь день Ксарот рвался навстречу этой загадке, а теперь неизвестное само шло к нему — огромное, абсурдное и до боли знакомое своей стихийностью. Только любопытства больше не осталось.

Он собрал магию, которую ещё мог удержать, и раскрыл её навстречу приближающемуся выбросу. Остановить такое было невозможно. Оставалось только попытаться перетянуть основной удар на себя — встретить его собственной магией и всем телом, стать первой и, если получится, последней преградой между этим неведомым натиском и Инфирмуксом.

После такого не выживают.

Ну и пусть.

— Выживи...

Потом мир стал белым.

— ...придурок.

Слово сорвалось с разбитых губ уже здесь, под завалами.

Ответа не было. Они были правы хотя бы в одном: он, скорее всего, умирал. Каждый новый вдох давался хуже предыдущего, пальцы холодели, а где-то глубже телесной боли уже начинало происходить что-то, о чём пока лучше было не думать.

Ксарот закрыл глаза и впервые за всё это время не попытался спорить со смертью. После такого действительно не выживают. Странно, но мысль принесла облегчение. Ему больше не нужно было понимать Хараг-Тур, подниматься, побеждать или беречь последние силы. Всё вдруг стало удивительно неважным.

Оставалось только одно.

Он потянулся наружу — осторожно, почти наугад, сквозь камень, гарь и ту странную тишину, которая приходит только после слишком большого количества смертей. Долго не было ничего, а потом где-то среди развалин отозвалось знакомое присутствие.

Слабо. Но этого хватило.

Инфирмукс был жив.

Ксарот медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него наконец ушло напряжение, на одном упрямстве удерживавшее сознание.

Жив.

Значит, всё было не зря.

Теперь можно было закрыть глаза.

На этот раз — навсегда.

[Инфирмукс]

Этот день стал одним из самых страшных в жизни Инфирмукса. А у того, кто посвятил войне всю жизнь, страшных дней набралось столько, что выделить среди них худшие казалось почти невозможным.

Земля раскалялась добела, обжигая ступни даже сквозь защитный слой хитина. Воздух драл лёгкие наждачкой, оседая на языке едким привкусом крови, серы и пепла.

Ксарот выглядел — краше в гроб кладут. Сам Инфирмукс — не лучше. Но оба они с упорством обречённых считали, будто имеют право решать, кому из них двоих суждено встретиться со старухой-смертью первым. И никто не собирался уступать. В горящих глазах хтона плескался безумный, хищный азарт, который Владыка слишком хорошо знал. Ксарот не просто хотел выжить — он рвался навстречу этой аномалии, желая разобрать её природу по атомам, заглянуть внутрь, сколько бы крови ни хлестало из носа и горла.

— «Хватит»? Позволить тебе здесь сдохнуть?! — успел прохрипеть Инфирмукс, когда чужие пальцы железным капканом сомкнулись на его плече, впиваясь в ткань мундира и вздувшийся хитин.

Они сцепились прямо посреди рушащегося Хараг-Тура. Не как враги — как двое упрямцев, каждый из которых пытался силой выдернуть другого из-под срывающейся лавины огня и камня. На них накатывало аннигилирующее всё живое цунами сырой стихии. Инфирмукс дёрнулся, пуская по телу встречную волну силы, готовый выломать эту хватку, но истощение брало своё: плоть отзывалась с мучительной задержкой, магия продирала нервы адской болью. Он отдал слишком много, пытаясь удержать город ценой собственной жизни. Ксарот почувствовал эту секундную слабость мгновенно. И, конечно же, воспользовался ею.

— Я выиграю тебе время.

Короткий, глухой толчок чужой магии ударил в грудь, разрывая захват. Инфирмукса опрокинуло навзничь, протащило по искорёженным обломкам металла и щебню, оставляя в оплавленной земле глубокую борозду. Он не успел даже выругаться: Ксарот уже развернулся к нему спиной, широко раскрываясь навстречу слепящему белизной выбросу, замыкая эпицентр катастрофы на себя и вырывая Владыку из зоны поражения.

А затем мир захлебнулся в безмолвной вспышке.

В этот миг у Инфирмукса под рёбрами будто что-то треснуло, а затем лопнуло, растекаясь по нутру горячей кислотой и подступая к самой глотке. Затошнило кровью, гарью и желчью. Видеть высокую фигуру побратима, тонущего в белом огне... Боль от разорванных лёгких и ожогов мгновенно обратилась в ничто перед удушающим животным ужасом и той мучительной агонией, которую пробуждал Зов при виде гибнущего брата.

— Нет! Назад! — заорал Инфирмукс, срываясь на хрип.

Он рванулся с земли, цепляясь окровавленными пальцами за острые камни. Каждый вдох полосовал грудь, а привкус во рту стал солёным от слёз, струящихся по лицу вперемешку с сажей. Инфирмукс искренне верил: окажись он на месте Ксарота — выдержал бы. Просто потому, что привык выносить любые удары судьбы. Он давно перестал воспринимать себя обычным живым существом, видя в себе в первую очередь оружие Некроделлы — инструмент, который не способен умереть, а способен только сломаться.

И оттого было невыносимо видеть, как побратим — тот, кто веками выгрызал право на собственную волю, кто гнил бессловесным псом в чужом разуме, — добровольно шагает в топку чужой смерти. Смерти, конечно же предназначенной Инфирмуксу.

Видеть эту проклятую упрямую спину, пока чудовищная энергия сжигает плоть и рвёт монолитную хтоническую душу на куски. Ксарот буквально распадался: полупрозрачные искры его памяти и силы разлетались во все стороны, впечатываясь в дымящиеся руины. А Инфирмукс со всем своим могуществом не мог ничего изменить — только беспомощно тянуться вперёд сквозь слепящее марево, надрывая горло в крике, который мир вокруг заглушал рёвом первозданной стихии.

Обожжённая кожа лопалась, покрываясь сукровицей. Сил, чтобы запустить в теле берсерк, уже не оставалось. На плечах и локтях беспорядочно проступали уродливые наросты хитина, больше похожие на проказу, чем на броню. Инфирмукса шатало из стороны в сторону, каждый шаг давался с такой мукой, что он на мгновение вовсе перестал дышать — лёгкие внутри словно выгорели дотла.

Ноги вязли в толстом слое серого пепла, но он упрямо полз и шёл вперёд — туда, где осела пыль, где Ксарот больше не мог его оттолкнуть. Пальцы Владыки коснулись осевших плит. Он яростно, до хруста в суставах отбрасывал обломки камня, пока не нащупал обожжённое, искалеченное тело.

— Ублюдок!.. — сквозь слёзы и гарь в нём клокотала бешеная ярость — единственное топливо, мешавшее лечь рядом и закрыть глаза. Инфирмукс знал, что он далеко не идеальный инструмент, ведь у инструментов нет права на отчаяние. Но сейчас оно жгло его до костей. — Мы не для того вытаскивали тебя из Альрика, чтобы ты похерил свою душу этом дерьме! В глаза мне смотри! Слышишь?! Ты не сдохнешь здесь героем, я тебе, сука, не позволю!

Ксарот уже не слышал угроз. Он лишь слабо, прерывисто выдохнул, и в этом последнем движении сквозило такое чистое, почти детское облегчение — будто с его плеч наконец свалилась вековая гранитная глыба, — что Инфирмуксу от бессильной муки захотелось его ударить.

Но вместо удара он опустился на колени и намертво вцепился в безвольное тело побратима, начиная плести спасительный кокон стазиса. Магических сил у Инфирмукса почти не осталось, но ещё теплились жизненные. Многого сейчас и не требовалось — лишь создать первичный каркас, чтобы Ксарот не погиб по дороге к залам стазиса в Пандемониуме.

Когда алая магическая сеть сковала распадающуюся суть Ксарота, Инфирмукс с хрипом втянул густой прогорклый воздух. Времени не оставалось: магический фон мёртвого города всё ещё пульсировал ядовитыми миазмами, угрожая вот-вот схлопнуться в колоссальный взрыв, который погребёт под собой не меньше сотни километров вокруг.

Превозмогая дикую боль в сожжённых мышцах, Инфирмукс подхватил тяжёлое тело побратима и поднял его на руки. Он крепко прижал горячий пульсирующий кокон к своей груди, словно гигантскую куколку какого-то редкого циклопического насекомого. Первый слой стазиса плотным каскадом уже обвил тело Ксарота: миллиарды сияющих рун и энергонитей оплели каждую его клетку, равномерно распределяясь по поверхности кожи.

Владыка вырвал из себя последние крупицы силы и распорол пространство перед собой. Пространственный разлом взвыл, сопротивляясь перегруженной атмосфере, и неохотно распахнулся тёмным зевом.

Не оглядываясь на догорающие руины Хараг-Тура, Инфирмукс шагнул в портал, унося брата прочь из этого ада.

[Ксарот]

Темнота, которую Ксарот принял под завалами почти с облегчением, так и не пришла. Вместо неё остался белый свет и боль — огромная, почти спасительная своей ясностью. Пока горела грудь, он знал, где грудь; пока отзывалась рука, рука всё ещё принадлежала ему; пока сердце продолжало толкаться где-то внутри, тело ещё можно было узнать. Потом боль не исчезла, а словно растеклась по белизне вместе с ним. Между отдельными её очагами становилось всё больше пустого места: рука оказывалась где-то слишком далеко, грудь теряла положение, сердце стучало отдельно и однажды вполне могло принадлежать кому-нибудь другому. Ксарот попытался вспомнить ширину собственных плеч, положение ног, хотя бы то, где заканчивается тело, — и не смог. Страх пришёл только тогда, холодный и унизительный. Потом исчез и он: вскоре Ксарот уже не помнил достаточно, чтобы понимать, чего именно лишается.

Голоса пережили тело. Они появлялись там, где ещё недавно было воспоминание, и постепенно стали звучать настолько естественно, что отличить их от собственных мыслей почти не получалось. Отпусти. Не держись. Тебя уже нет. Ксарот отвечал злостью, потому что злость почему-то держалась крепче всего остального. Из памяти без всякого порядка выпадали тяжесть оружия в ладони, вкус вина, чей-то смех, названия мест, лица, которые ещё мгновение назад казались важными. Он хватался за них, пытался решить: это оставить, это нельзя отдавать, — и всякий раз натыкался на одно мучительное «почему?». Ответы закончились раньше самих воспоминаний. Осталось только упрямое «нет», которым он отталкивал пустоту даже тогда, когда уже не мог сказать, кому именно возражает и что защищает.

Имя продержалось дольше. Ксарот. Сначала оно было якорем, потом вопросом, затем просто знакомым сочетанием звуков, от которого почему-то становилось больно. Ксарот. Я. Некоторое время он ещё понимал: это имя принадлежит ему. Потом «я» перестало что-либо значить, а следом потерялось и имя. Странно, но последним осталось не оно. Чужое лицо упорно не желало исчезать целиком: кровь на коже, ярость в глазах, белый свет за спиной. Вместе с ним всплывало совершенно нелепое слово — «придурок», — смысл которого давно потерялся. Но за словом всякий раз приходило одно и то же, такое сильное, что от него будто снова становилось больно.

Живи.

Потом исчезло лицо. Исчезло слово. Это — нет.

Когда пропало имя, под ним не обнаружилось кого-то другого. Он всё ещё оставался собой — только без языка, привычек, насмешек, долга, имён и объяснений; без всего, по чему когда-то можно было узнать Ксарота. Живое снаружи теперь ощущалось только теплом, и оно тянуло к себе сильнее всего остального. Ближе. Ещё. Забрать. Наполнить то пустое место, которое осталось внутри. Но к одному присутствию потянуться так же не получалось. Стоило попробовать — внутри сразу вставало болезненное «нельзя». Ни лица, ни причины. Белый свет — и упрямое, пережившее всё остальное: живи. Он пытался продавить это ощущение, добраться до него, содрать вместе с последними клочьями памяти. Не получалось.

Потом мир вернулся.

Пробуждение оказалось не возвращением, а насилием. Его будто разом затолкнули обратно в мясо и потребовали признать эту тесную конструкцию собой. Кожа стягивала со всех сторон, кости заставляли занимать определённую форму, суставы не позволяли рвануться туда, куда хотелось. Сердце колотилось внутри без разрешения, лёгкие жадно втянули воздух, и первый вдох прошёл по горлу почти болью. Сознание рванулось наружу, тело ответило с опозданием, тяжело и не туда, и ярость вспыхнула прежде, чем появилось хоть какое-то понимание происходящего. Не страх — для страха нужно знать, чего боишься. Просто бешенство от того, что его опять во что-то заперли. Магия поднялась следом, без слова и привычного контроля, горячая и дикая, такая же естественная, как зубы во рту, о которых не нужно помнить, чтобы понимать их назначение.

Вместе с ней открылся остальной мир. Энергия была повсюду: рассеянная в пространстве, слабая в воздухе и особенно густая в чём-то живом совсем рядом. Он почувствовал её почти вкусом — и прежде, чем успел понять, что именно чувствует, тонкая струя уже потянулась к нему сама. Не по приказу, не через усилие. Просто потекла. Первый глоток только сделал пустоту внутри острее, и всё существо немедленно потребовало продолжения. Ближайшее живое выделялось среди остального теплом, дыханием и сердцебиением на расстоянии одного движения руки. Вопроса «кто?» не возникло. Рука просто двинулась, пальцы нашли чью-то шею и сомкнулись вокруг неё почти лениво, словно тело само предложило самый удобный способ не дать источнику отдалиться.

Кожа была тёплой, под ней мягко подалась плоть, а глубже в большой палец ударил пульс. Ещё раз. И ещё. Ксарот замер. Вся чужая жизнь теперь билась прямо под его пальцами — несколькими короткими толчками, такими маленькими для чего-то настолько заметного. Энергия продолжала стекать к нему, каждый новый глоток только усиливал желание держать источник ближе, и пальцы сжались. Пульс зачастил. Чужое дыхание изменилось. Он нажал ещё немного — изменилось снова. Это было интересно. Давление давало ответ. Можно было продолжить. Узнать, сколько понадобится, чтобы биение замедлилось. Когда остановится совсем. Что останется под ладонью после.

Почему бы и нет?

Пальцы начали смыкаться сильнее — и руку вдруг свело так резко, словно что-то внутри попыталось вырвать её из собственного плеча. Ярость вспыхнула мгновенно и нашла новую цель: собственная рука не желала повиноваться. Ксарот сжал пальцы почти назло, удерживая тепло ближе, чувствуя, как чужая энергия всё ещё тянется к нему, и тогда сознание распорол белый свет. Мёртвый огонь. Чужая фигура за спиной. Собственный голос, совершенно незнакомый: «Выживи...» — и следом, едва слышно, почти стёрто: «...придурок».

Слова ничего не объяснили, но кисть задрожала. Пальцы всё ещё тянуло закрыть; энергия продолжала идти внутрь и требовала удерживать источник рядом. Но теперь каждый удар чужого пульса отзывался чем-то ещё. Толчок — и становилось легче. Следующий — снова. Живое всё ещё было живым, и почему-то от этого внутри отпускало. Ксарот не понимал, почему. Он сжал пальцы сильнее — и собственное запястье тут же повело в сторону, ослабляя хватку. Из горла вырвался хриплый злой звук. Хотелось найти того, кто мешает, вцепиться, убрать препятствие, но мешавшее не стояло перед ним. Оно сидело внутри. Чем сильнее он пытался закончить начатое, тем отчаяннее собственное тело отказывалось ему помогать.

Хуже всего было другое: знакомое присутствие действительно находилось рядом, но Ксарот не мог понять где. Возможно, жизнь под его рукой принадлежала именно ему. Возможно, источник был в нескольких шагах. Память не давала ни запаха, ни лица, ни голоса, по которым можно было бы отличить одно живое от другого. Решение пришло почти сразу и показалось совершенно естественным: можно проверить. Коснуться следующего, потом следующего. Почувствовать. Отбросить не то. Продолжать, пока не найдётся то единственное, перед которым внутри снова встанет это невозможное «нельзя».

Мысль не казалась жестокой.

Она казалась разумной.

И именно поэтому пальцы разжались.

Чужая шея ушла из ладони. Энергия ещё мгновение тянулась следом тонкой нитью, и всё внутри болезненно рванулось за ней, но тело уже отшатнулось. Мир навалился сразу: свет резал глаза, звуки били слишком близко, воздух был густ от запахов и чужого тепла. Повсюду находилось живое, и теперь Ксарот слишком хорошо чувствовал, насколько легко можно взять хотя бы часть его себе. Но среди всего этого существовало одно, которое почему-то должно было продолжать жить. Он не знал его лица, не знал голоса и даже не знал, не держал ли только что именно его за горло.

Ладонь всё ещё висела перед глазами — пустая, дрожащая, помнящая мягкость чужой шеи и короткие удары пульса.

Ксарот смотрел на неё долго.

И впервые не решался снова сжать пальцы.