[Мэйв]

Мэйв смотрела ему в глаза и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре. Потом упёрлась ладонями в его грудь, не сильно, почти невесомо, и мягко подтолкнула. Он послушно лёг на спину, не отрывая от неё взгляда, в котором смешивались нежность и лёгкая улыбка, будто он доверял ей даже эту маленькую власть над собой.

Она быстро, почти порывисто села сверху, а потом замерла, давая себе секунду, чтобы просто побыть в этом положении чувствовать его под собой, видеть его лицо без спешки, без необходимости куда‑то бежать. И тут же её движения стали совсем другими, медленными, ласковыми. Она водила пальцами по его груди, едва касаясь, вычерчивая невидимые линии по твёрдым мышцам, по тёплой коже, будто заново запоминала его, слой за слоем, не пропуская ни одной детали.

В груди всё сжималось и одновременно расправлялось, как будто она наконец выпустила на волю что-то долго сдерживаемое. Мэйв вдохнула полной грудью, и этот воздух вдруг показался другим: чище, теплее, будто комната сама стала мягче. В ней не было ни гула базы, ни эха чужих голосов, только он, её Сейран, и эта редкая, драгоценная тишина между ними.

Мысли о детях не кружились в голове лихорадочно, как раньше, а легли спокойно, словно наконец нашли своё место. Она думала о том, как странно и правильно это звучит, «наши дети». Не как груз, не как обещание, которое страшно дать, а как тихий свет впереди, к которому можно идти, не теряя себя. Мэйв представляла не идеальную картинку, а живые мелочи: как он будет терпеливо поправлять ремешок на её броне, а потом так же терпеливо, крошечный ремешок на детском снаряжении; как в их комнате однажды появится ещё одно одеяло, чуть меньше, и как он, возможно, будет ворчать, что теперь негде развернуться, но при этом первым станет проверять, не холодно ли малышу.

Ей хотелось верить, что они смогут вырастить кого‑то в этом мире, не вопреки ему, а вместе с ним, научив ребёнка видеть опасность, но не бояться света, рядом с ним надежда не кажется хрупкой, она становится опорой.

Мэйв наклонилась и поцеловала супруга, не порывисто, а так, будто этим поцелуем хотела стереть все те дни, когда она носила эту мысль в себе, пряча её за дежурными улыбками и короткими «всё в порядке». Потом чуть отстранилась, глядя прямо, без отговорок, без попыток спрятать взгляд.

— Я не скрывала, — тихо сказала она, и голос прозвучал ровно, будто наконец-то встал на своё место. — Это не был секрет. Просто... я не говорила. Боялась, что ты будешь ворчать, что мы ещё молоды, что сперва нужно выстроить карьеру, или просто не захочешь. И тогда мне придётся видеть, как ты подбираешь слова, чтобы не ранить меня, а я буду делать вид, что всё нормально. А огорчать тебя я не хотела. Ни за что.

Она провела ладонью по его плечу, будто проверяя, что он слушает, что не отводит взгляд, что принимает каждое её слово.

— Но теперь, раз ты заговорил об этом... — она чуть улыбнулась, и в этой улыбке было столько облегчения, что она казалась почти невесомой. — Теперь я могу просто сказать: я уже давно хочу детей. Не когда-нибудь потом, не «когда станет спокойнее», а просто... хочу. Хочу, чтобы у нас было что-то своё, общее, что не зависит от брифингов и заданий.

Мэйв чуть наклонила голову, подбирая слова так, чтобы они не звучали как требование, а были просто правдой.

— И нам нужно больше пробовать, — добавила она чуть тише, почти шёпотом, но без стеснения, а с той самой тихой уверенностью, которая приходит, когда наконец доверяешь свою хрупкость тому, кто умеет её беречь. — Однажды судьба нам улыбнётся. А если нет, мы всё равно будем знать, что делали всё, что могли... вместе.

Она снова наклонилась, коснулась губами его губ, легко, бережно, как будто этим касанием хотела сказать: «Прости, что прятала. Прости, что боялась. Теперь не боюсь».

[Сейран]

Когда она села на него, подмяв, Сейран вообще не стал противиться, позволяя ей устроиться поудобнее. Сам лишь откинул голову на подушку, оголяя шею, кадык которой в таком положении стал отчетливо выделяться. Свою шею он не доверял никому, особенно, в столь интимном жесте. Там она могла заметить по три незаметных точки ближе к ключицам с обеих сторон. Из можно было спутать с родинками, если бы не симметричность и равноудаленность, напоминающая техничность, чем естественное происхождение. Мужчина прикрыл глаза и смотрел на Мэйв через прищур как кот, пока она оглаживала его грудь. Лишь прикосновение к месту, где была повязка, заставило его напрячься, однако боли не последовало. А когда она склонилась за поцелуем, он поцеловал её первым, приглашая к процессу.

Когда она озвучила ему свои сомнения, Сейран открыл глаза, а сам поднял руку, чтобы погладить её по руке, поднимаясь выше по пояснице, после чего по талии перешёл на живот и огладил грудь.
- Если бы я считал, что я "слишком молод", я вообще бы тогда не женился, - за всё время Сейран привык к тому, что не нужно объяснять и разжевывать какие-то вещи. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас. Его максимально отстраненные, обезличенные, оцеженные и выверенные формулировки, которые он говорил вслух, стали его языком общения, словно изгнав оттуда всю теплоту и чувства. Поэтому, когда он сводил свою речь до сути, он понял, как много теряет оттенков эмоций, и как сильно беднеет его речь, что его понимают столь.. превратно.

Он поймал её руку на своем плече, сжал в ладони и переплёл пальцы. Почему-то так ему было проще говорить. Но сейчас он пытался подбирать слова.
- Я не делаю вещи, последствия которых в дальнейшем меня не устроят, - и опять он говорит какую-то аксиому. Поэтому, посмотрев на её пальцы со своей стороны, он успехнулся и укусил за кончик её указательного пальца. - Для меня естественно, что в семье рождаются дети, что в семье заботятся друг о друге. И что члены семьи не отказываются друг от друга, если что-то идёт не так. Если бы я увидел в тебе карьеристку, которой работа дороже семьи, я бы тебе ничего не предложил. Но у тебя дома я увидел самое главное - семейные фотографии, воспоминания - которые для тебя крайне важные, и понял твои приоритеты. Рад, что во многом они совпадают с моими.

После чего он поднял голову и огладил её плечо, переходя на ключицы и шею.
- Пожалуйста, не бойся меня огорчать. Я уже достаточно большой мальчик, чтобы не делать проблемы из абсолютно базовых вещей и потребностей. Вот измену я не пойму и не потерплю. Все остальное я готов принять как должное. Не бойся говорить мне "нет" и отказывать, если чего-то не хочется. Я уважаю твою свободу равно также, как и свою.
После чего Сейран усмехнулся.
- Но учти, если мне что-то не понравится, я буду пытаться тебя в этом переубедить. Так что не мечтай, что твоя свобода абсолютна. Скажу даже больше: одна птичка уже давно в клетке.

Сайран был из тех, кто контролирует, проверяет, держит руку на пульсе. Как сегодня, он может примчаться с другого края Архейской системы, потому что переживал. И с этим ей тоже придется смириться. Но стелларий понял: для неё это не душная клеть, из которой надо вырваться любой ценой. Это дом, в котором просто есть свои правила.

Его рука скользнула по шее выше, а пальцы зарылись в волосы на затылке, когда они снова поцеловались. На этот раз поцелуи выходили очень нежными и чувственными.
- Даже если нет. На Цирконе столько клиник по репродукции и здоровью семьи, что обязательно что-то придумаем.

Сейчас он позволил себе расслабиться: его мышцы полностью расслабились. Он позволял ей вести. Надо же когда-то попробовать иначе. 

[Мэйв]

Мэйв сидела на нём, водила пальцами по его груди, скользя по тёплой коже, по твёрдым линиям мышц и слушала. Не слова даже, а сам его голос: как он меняет тембр, когда вспоминает что-то далёкое, как в нём проступает мягкость, которой он редко даёт волю.
 
Когда он заговорил про её семью, про старый дом. Тот самый, где никто не живёт, но который она никогда не продаст и не сдаст, внутри у неё что-то тихо дрогнуло, будто кто-то осторожно коснулся самой тонкой струны. Она не поднимала глаз, не хотела, чтобы он видел, как от этих слов на ресницах собирается влага, просто чуть крепче сжала пальцы, будто цепляясь за его тепло, чтобы не унесло туда, в прошлое, где всё было одновременно и легче, и больнее.
 
Этот дом был не просто стенами и крышей. Он был её тишиной. Её убежищем. Там, среди пыльных комнат и скрипучих половиц, она снова становилась маленькой девочкой, той, что прислушивается к шагам в кабинете и ждёт, когда мама постучит чем-то на кухне. Это был не настоящий звук, не эхо из прошлого — это была память, ставшая почти осязаемой. В этом доме она могла позволить себе не быть сильной. Не быть бойцом. Не быть той, кто всегда прикрывает спину. Там она могла просто быть дочерью и этого хватало, чтобы на несколько часов вернуть себе ощущение, что мир устроен правильно.
 
Мэйв платила за этот дом и будет платить всю жизнь, не из упрямства, а из верности. Верности тем, кто в нём жил. Частицы их душ, её родителей, всё ещё витали в этих стенах, прятались в тенях углов, в запахе старого дерева, в том, как свет ложился на пол в полдень. Этот дом был частью её души, не тяжёлой ношей, а тихой опорой, к которой можно возвращаться, когда весь остальной мир становится слишком острым и громким.
 
И сейчас, слушая, как Сейран говорит о нём не с любопытством, а с пониманием, будто он видит не просто заброшенное здание, а то, что оно для неё значит, она чувствовала странное, редкое спокойствие. В его словах не было попытки заставить её отпустить прошлое. Не было желания переделать её воспоминания под свой лад. Он просто признавал: это важно. Это её.
 
Когда Сейран закончил говорить, Мэйв посмотрела на него прямо, без тени прежней неловкости и тихо, но твёрдо пообещала:
— Я больше ничего не буду скрывать. Всё буду говорить, как есть. Потому что ты поймёшь. Я это чувствую.
 
В этих словах не было ни бравады, ни попытки казаться сильнее, только чистая, обнажённая правда. И в ней пряталась огромная благодарность: за то, что он не отмахнулся, не обесценил её страхи, не превратил её тихое «я боялась» в повод для долгих рассуждений. Он просто принял и этим снял с неё тяжесть, которую она носила так долго.
 
А когда он спокойно, будто это самое естественное дело на свете, сказал, что на Цирконе столько клиник по репродукции и здоровью семьи, что они обязательно что-то придумают, Мэйв не смогла сдержать улыбку. Она была не широкой, не громкой, а скорее тихой, тёплой, словно внутри у неё зажглась маленькая лампа, разгоняя остатки теней.
 
Она наклонилась и поцеловала его, не порывисто, не в попытке заглушить слова, а долго, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю ту нежность, которая будто копилась в ней и наконец нашла выход. Её пальцы скользнули по его плечам, задерживаясь на изгибах мышц, будто она хотела запомнить каждую деталь этого момента, как они чуть вздыхают от прикосновений, как их руки крепче ложатся на спину, как в их взгляде появляется тот самый тёплый блеск, который принадлежал только им.
 
И страсть разгоралась в ней снова, но не как слепой огонь, а как продолжение этой близости, как естественное течение того, что между ними всегда было: не только притяжение, но и доверие, и понимание, и знание, что рядом он, её любимый.
 
Мэйв прижалась к нему теснее, чувствуя, как под её ладонью ускоряется его пульс, и улыбнулась уже ему, прямо в глаза, без слов говоря: «Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что не убегаешь от моих страхов».
 
За стенами жизнь шла своим чередом: гудели системы и машины, мигали мониторы и индикаторы, кто-то отдавал короткие команды, мир требовал решений и действий. Но здесь, в этой комнате, в этом сплетении рук, взглядов и тел, был их собственный островок — тихий, тёплый, свой. И на этом островке не нужно было никуда спешить. Не нужно было ничего доказывать. Нужно было просто быть вместе, честно, без тайн.

[Сейран]

В её добром взгляде голубых глаз и словах Сейран словно находил успокоение. Вся его жизнь - борьба. С хтонами, обстоятельствами, сейчас - с острой болью - непроходящей болью от гибели людей, которых он поклялся защищать. И не сумел.
Даже сейчас он ненавидел себя.

Как можно вообще спокойно жить и спать, когда за твоей спиной такое огромное кладбище размером с целый планетоид? Чувство вины втыкало в него свой клинок, стоило только остаться наедине с собственной совестью.
В глубине сердца он всё ещё считал, что не достоин жить. Что это - какая-то нелепая ошибка.

Каждая спасенная жизнь хоть и искупала одну другую жизнь, но... Одну жизнь нельзя заменить другой. Здесь нет понятия "равноценного обмена". Равно, как чувство мести не удовлетворяется. Отомстить можно. Почувствовать радость и облегчение - нет. 

И вот она. Смотрит на него так, будто он нужен.
Ни как легионер. А просто как мужчина и, возможно, будущий отец. Не принц, а муж, который после работы идёт в магазин за продуктами или заказывает их доставку домой.

Мужчина больше не выдерживает эту пытку нежностью, хватая её за талию и подминая под себя. С учетом, что на них и без того не было одежды, она совсем беззащитна под ним. Он начинает её целовать под ухом, прикусывая шею и оставляя на коже засосы. Да, их будет видно на работе, но и что, а рука скользнула по бедру под колено, заставляя его опуститься на своей талии.

- Ты идеализируешь меня, я не такой, - усмехается он ей в губы, после чего накрывает своим поцелуем дразняще. Этот человек - тот, в чью жизнь плотно вошёл контроль. В том числе контроль над тем, как не начать контролировать окружающих. А его понимание чужих мотивов не было столь хорошим, как она себе представляла. Он мог понять всё неправильно. Но что об этом, тем более сейчас? - Но не стану отрицать, мне приятно.

Он наслаждался её кожей и ароматом, исходящим от неё, словно дорогим десертом: не спеша, смакуя, пробуя на вкус. Теперь его очередь доводить её до исступления одними только ласками.

(офф: пост небольшой, потому что дальше перейдем опять к вкусному).