[Мэйв]

Мэйв смотрела ему в глаза и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре. Потом упёрлась ладонями в его грудь, не сильно, почти невесомо, и мягко подтолкнула. Он послушно лёг на спину, не отрывая от неё взгляда, в котором смешивались нежность и лёгкая улыбка, будто он доверял ей даже эту маленькую власть над собой.

Она быстро, почти порывисто села сверху, а потом замерла, давая себе секунду, чтобы просто побыть в этом положении чувствовать его под собой, видеть его лицо без спешки, без необходимости куда‑то бежать. И тут же её движения стали совсем другими, медленными, ласковыми. Она водила пальцами по его груди, едва касаясь, вычерчивая невидимые линии по твёрдым мышцам, по тёплой коже, будто заново запоминала его, слой за слоем, не пропуская ни одной детали.

В груди всё сжималось и одновременно расправлялось, как будто она наконец выпустила на волю что-то долго сдерживаемое. Мэйв вдохнула полной грудью, и этот воздух вдруг показался другим: чище, теплее, будто комната сама стала мягче. В ней не было ни гула базы, ни эха чужих голосов, только он, её Сейран, и эта редкая, драгоценная тишина между ними.

Мысли о детях не кружились в голове лихорадочно, как раньше, а легли спокойно, словно наконец нашли своё место. Она думала о том, как странно и правильно это звучит, «наши дети». Не как груз, не как обещание, которое страшно дать, а как тихий свет впереди, к которому можно идти, не теряя себя. Мэйв представляла не идеальную картинку, а живые мелочи: как он будет терпеливо поправлять ремешок на её броне, а потом так же терпеливо, крошечный ремешок на детском снаряжении; как в их комнате однажды появится ещё одно одеяло, чуть меньше, и как он, возможно, будет ворчать, что теперь негде развернуться, но при этом первым станет проверять, не холодно ли малышу.

Ей хотелось верить, что они смогут вырастить кого‑то в этом мире, не вопреки ему, а вместе с ним, научив ребёнка видеть опасность, но не бояться света, рядом с ним надежда не кажется хрупкой, она становится опорой.

Мэйв наклонилась и поцеловала супруга, не порывисто, а так, будто этим поцелуем хотела стереть все те дни, когда она носила эту мысль в себе, пряча её за дежурными улыбками и короткими «всё в порядке». Потом чуть отстранилась, глядя прямо, без отговорок, без попыток спрятать взгляд.

— Я не скрывала, — тихо сказала она, и голос прозвучал ровно, будто наконец-то встал на своё место. — Это не был секрет. Просто... я не говорила. Боялась, что ты будешь ворчать, что мы ещё молоды, что сперва нужно выстроить карьеру, или просто не захочешь. И тогда мне придётся видеть, как ты подбираешь слова, чтобы не ранить меня, а я буду делать вид, что всё нормально. А огорчать тебя я не хотела. Ни за что.

Она провела ладонью по его плечу, будто проверяя, что он слушает, что не отводит взгляд, что принимает каждое её слово.

— Но теперь, раз ты заговорил об этом... — она чуть улыбнулась, и в этой улыбке было столько облегчения, что она казалась почти невесомой. — Теперь я могу просто сказать: я уже давно хочу детей. Не когда-нибудь потом, не «когда станет спокойнее», а просто... хочу. Хочу, чтобы у нас было что-то своё, общее, что не зависит от брифингов и заданий.

Мэйв чуть наклонила голову, подбирая слова так, чтобы они не звучали как требование, а были просто правдой.

— И нам нужно больше пробовать, — добавила она чуть тише, почти шёпотом, но без стеснения, а с той самой тихой уверенностью, которая приходит, когда наконец доверяешь свою хрупкость тому, кто умеет её беречь. — Однажды судьба нам улыбнётся. А если нет, мы всё равно будем знать, что делали всё, что могли... вместе.

Она снова наклонилась, коснулась губами его губ, легко, бережно, как будто этим касанием хотела сказать: «Прости, что прятала. Прости, что боялась. Теперь не боюсь».