[Шанайра Энэд]

Путь творчества начинается с души. Если душа прекрасна, то и путь озаряется ярким светом, что способен согреть даже в самый лютый мороз.

Если я кому-то нужна, то обитаю здесь чаще, чем где-то ещё)

Огонь внутри. Огонь поэта.

Огонь могучего костра.

И языками пламени одета,

Стоишь объятая. Стоишь одна.


Тебя повергли в нишу страха.

Тобой писатель окружён.

Ты горькая ему расплата.

За тяжкий слог и краткий сон.


Тебя, послав на Землю эту,

В оковы рифмы заключив.

Под ямбом и хореем тешут.

Усладой взор свой насладив.


Но ты, лишённая пожара.

Ты волей мастера мертва.

Убита авторским ты правом.

И вновь поднимешься со дна.


Тобой вновь выжгут окончание.

Тобой горят сердца людей.

Ты роковое созидание.

И безрассудство всех ночных идей.


В тебе воспета нежность.

И боль внутри заключена.

В тебе закованная верность.

Разлукой тяжкой ты полна.


И на столе, в ту самую погоду.

Свеча мерцает фитилём.

Она горела всё, горела.

Сплетаясь с ним немым огнём.


И образ Музы молчаливой.

В оконной раме промелькнув.

Коснётся автора пытливо,

Заденет дланью острый ум.


И он, макнув перо в чернила.

Вонзает слово в белый лист...


//Поэт, пленённый поневоле.

Лишенец многих бед.

Но главная для него не воля.

А одобрение людских сердец.

Дарите авторам улыбки.

Позвольте творить им красоту.

И может быть, под взглядом пытким.

Подарит рифму он. И не одну.//

(23.02.24.)

[Шанайра Энэд]

«И стоя посреди песчаного моря, я увидела вздымающийся фонтан зелёных искр. Он бил прямо сквозь бархатные дюны, в которых исчезали мои голые ступни. Я утопала в этом песке – медленно, но верно в него погружаясь. Каждый шаг стоил неимоверных усилий. И чем сильнее я пыталась выбраться, тем быстрее меня накрывала тяжесть песка.»

Я поняла только сейчас, что означало твоё: « Я хочу поселиться в твоей голове.» 

Поселяясь в голове женщины, мужчина может считать себя победителем, ведь так?

Круговерть ежедневной рутины меркнет перед вихрем чувств. Ты становишься для женщины неотъемлемой часть жизни, и в один прекрасный момент в её голове не остаётся ни одного свободного места – там существуешь только ты. Твой взгляд, улыбка, голос, смех, манера одеваться – кроме этого ничего более не имеет значения. Она не ест и не спит. Каждая ей мысль посвящена тебе одному. Какой ты пьёшь кофе. Какой предпочитаешь парфюм. Она помнит и знает всё. Ты покорил её и теперь она в твоей власти. Разве это не достойно уважения?

Я не стала исключением. И пусть мне горько об этом говорить, но не все мои чувства и эмоции оказались взаимными...

Пытаться стереть тебя из памяти – пустая трата времени. Ты навсегда внутри меня. Чтобы я не делала – ты слишком глубоко под кожей. Так глубоко, что каждая попытка тебя вытянуть оттуда заканчивается грандиозным провалом.

Ты был моей первой любовью, той самой, о которой пишут в бульварных романах – жгучей, безумной, всепоглощающей. В моей жизни не хватало живых эмоций – они пришли с тобой. Каждый проведённый день остался в моей памяти самым приятным воспоминанием, и я безумно рада, что у нас было это время – время, которое мы проводили вместе.

Я часто перечитываю нашу переписку и просматриваю совместные фотографии. Твой голос на повторе в сообщениях и порой мне кажется, что я чувствую твою улыбку.

Возможно, кому-то это покажется странным или ненормальным – мне всё равно. Мною уже давно было принято решение, что прежде чем отпустить тебя, мне необходимо переболеть тобой. Именно поэтому я добровольно позволила тебе поразить не только моё сердце, но и прихватить часть души.

Я знаю – мне нужно тебя забыть, но я не могу. Слышишь? Я просто не могу позволить тебе уйти просто так...

Я прикрываю глаза и твои губы касаются моего виска. Я слышу запах твоего тела и жадно глотаю воздух ртом, при этом медленно и верно сходя с ума.

Всё это так отвратительно и иногда я злюсь на себя, просто потому, что не понимаю, почему именно ты так глубоко запал мне в душу. Почему я не могу вырвать тебя.

Я...

Я слишком часто прокручиваю в голове момент нашей случайной встречи. Как в толпе лиц я вновь увижу тебя и моё сердце остановится на одну сотую секунды, а после начнёт биться быстрее. Эта встреча станет для меня настоящим потрясением. Я буду бессильна совладать с собой и мои руки сожмутся в кулаки, впиваясь ногтями в кожу.

Моему сердцу всегда было мало места внутри если ты находился рядом. В те моменты становилось абсолютно неважным – сидим ли мы на одном диване или же ты находишься в другой комнате – оно замирало и заходилось в собственном, абсолютно не ведомом мне, ритме.

Я слишком долго была без тебя. Так долго, что уже и забыла, как это – быть с тобой.

Я знаю, что вру сама себе. Тебя невозможно забыть. Стереть тебя из своих мыслей можно лишь с частью меня.

Я хотела бы снова коснуться рукой этих плеч. Пройтись кончиками пальцев по витиеватым линиям на лопатках, а после, вновь поднявшись выше, запутаться в твоих волосах...

Я хотела бы дышать тобой. Втягивать тебя, словно дым от сигарет и просто наслаждаться тем, как ты расстилаешься белёсым ядом по моим лёгким. И знай я, что каждая такая затяжка убивает меня – я не остановлюсь.

Я хочу тебя забыть. Да! Да, твою мать, тебя!

Мне больно. Мне очень, очень больно. Я устала плакать и просыпаться по ночам, потому что ты снова мне приснился.

Я чувствую, как внутри моей души зияет пустота – тёмная и мрачная. Её не заполнить никем и ничем.

...

Я люблю тебя.

Пожалуйста... Позволь мне уйти.

(04.07.25. Из цикла «Tobacco and vanilla»)

[Шанайра Энэд]

Тусклый свет выгоревших люминесцентных ламп вырывает из темноты больничного коридора тонкий силуэт девушки. Уже по тому, как быстро двигаются люди в белых халатах, как они спешат и торопятся, она понимает, что произошло что-то плохое.

В её дрожащей руке зажат стаканчик с кофе. Ещё секунда, и он вылетит, оставив в обессилившей ладони лишь крышку, и глухо упадёт на кафель. Брызги коричневых пятнышек пачкают её кеды. Шатенка замирает, медленно поднимая голову.

Жизнь Майи кто-то поставил на паузу. Всё вокруг вдруг стало пустым и безнадёжным. Она будто бы увязла во времени и не может пошевелиться. Взгляд полон немого отчаяния и страха – Майя в оцепенении смотрит на бледную тень мамы – всё, что осталось от когда-то здоровой и цветущей женщины.

Кривая линия на мониторе вдруг резко оборвалась. Раздался противный писк. Размытые фигуры замелькали перед девушкой. Сотрудники больницы суетились рядом с аппаратурой, а Майя видела только, как безвольно повисла рука родного человека, свешавшись через край кровати.

Леманн хотелось кричать.

Почему же все они медлят... Почему не предпринимают ничего, тратя драгоценные секунды ускользающей жизни.

Треск ткани разрываемой на груди сорочки вывел девушку из ступора. Электрод с тонкими проводками лёг на стынущую кожу женщины, прямо под её ключицей.

Как же она похудела за эти несколько месяцев...

Мужчина бросил беглый взгляд на наручные часы, засекая время.

— Разряд! — высоковольтный импульс дефибриллятора сотряс тело пациентки.

Кривая волна на экране, которая посулила надежду, вновь оборвалась в одну сплошную линию. Снова противный звук резанул слух – Майя вздрогнула и принялась трясти головой, повторяя про себя: «Нет. Нет. Нет.»

— Разряд! — руки мамы взмыли и тут же безвольно опали.

Для Майи происходящее вокруг – жестокая картина – осознание момента смерти. Утрата близкого и единственного родного человека в её жизни.

Люди в белых халатах безучастно делают свою работу, загораживая собой реанимационные действия. В их глазах нет ни сострадания, ни жалости, лишь усталость. Они не чувствуют той боли, которую испытывает девушка... Не слышат всего того, что слышит она, да и не хотят слышать.

Гнетущее чувство одиночества распахивает перед ней свои двери, позволяя смотреть на разворачивающиеся действия со стороны. С самой отвратительной стороны, с которой она не может ничего сделать. Только стоять, смотреть, стиснуть зубы до скрежета и плакать.

Плакать от осознания собственной беспомощности.

— Разряд! — девушка сорвалась с места и опустившись на колени перед больничной койкой, прижала холодную материнскую ладонь к своей щеке.

Крик Майи повис в палате, отвлекая людей вокруг. Боль, разящим уколом пробивает тонкий силуэт, цепляющийся за ночную сорочку родного человека, в которую девушка помогла переодеться женщине пару часов назад. Леманн стонет в надрывных всхлипах, губами касаясь пальцев женщины, оставляя на них влажный след из слёз.

Остывший куриный бульон на прикроватной тумбе напоминает о том, что ещё недавно они разговаривали, и мама просила дочь не помнить прошлого, продолжая жить. Тогда Майя, в привычной манере, тихим смешком прервала её, с нежностью во взгляде прикладывая к губам родной очередную ложку супа.

Эмоции, прежде клокотавшие внутри, вдруг вырвались наружу диким воем.

Девушка произносит слова, до этого момента не имевшие для неё особого значения – молитвы, одна за другой, разбиваются о суть происходящего. Их не слышит никто из присутствующих. Их не услышит мама.

Грубые руки обхватывают Майю за плечи, волоком утаскивая за собой. Она цепляется за тонкий провод, чернотой ведущий к мониторам, на которых застывает полоса пульса. Короткая и нитевидная роспись костлявой, вбиваемая в сознание Майи зелёной рябью экрана.

Леманн рвёт провод на себя и монитор гаснет.

«Мама?»

— Время смерти шесть часов, сорок три минуты. — приговор, под громкий хлопок двери.

Там, за белыми стенами, она оставляет свою жизнь, обмякнув в руках санитаров. Меркнувшее сознание подбрасывает тающий мираж маминой улыбки.

Больше она не увидит её никогда.

***

Предать человека земле, не значит предать память о нём.

Обрывки совместных воспоминаний, мелькают перед глазами, казалось, в самый страшный момент в её жизни.

Мамины руки, с нежностью и теплотой обвивающие её, словно она желала укрыть свою дочь от всех напастей мира. Тихий голос, убаюкивающий малышку ночами.

Ладони, что медленно путались в её тёмных прядях. Мамин смех, звонким переливом согревающий сердце. Она любила давать советы и старалась быть для Майи поддержкой и опорой.

Мама всегда говорила, что ненужно жить прошлым, потому что прошлое не позволит идти дальше, а увязнуть в нём, значит потерять себя.

И она всеми силами доказывала дочери свои слова, прикладывая все возможные усилия, чтобы вырастить ребёнка одной, не думая о своём прошлом.

Мама возложила себя на алтарь жизни Майи, давая ей возможность дышать свободно. Она обеспечила девушку образованием, квартирой, в спальном районе Манчестера, пусть и маленькой, но своей.

Мама никогда не упоминала отца, да и вообще старалась быстро переводить разговор с этой темы, чаще всего отшучиваясь. Но Майя видела в глубине её взгляда тоску и усталость. Между тем там всегда была решимость в своих действиях и что всё так, как должно быть. Что она не сдастся, никогда не сделает шаг назад. И всё ради одной конкретной цели.

Ради Майи.

Любимый напиток приятно обжигает горло.

Майя помнит, что мама варила его каждое утро перед школой, аккуратно взбивая венчиком какао, плавно размешивая порошок в подогретом молоке. Высокая кружка в плотно сжатых ладонях. Сквозь двойное стекло виднеются воздушные фигурки зефирок, плавающих сверху бокала.

Они тонут в белой пенке, скрываясь под ароматом детства.

Первое разбитое колено. Первая ссадина на лбу. Первые слёзы неразделённой влюблённости, когда тебе не хочется говорить о Нём никому и только мама поймёт. Потому что она рядом всегда. Подскажет и огородит от всех напастей.
Первое волнение на пороге новой жизни. Радость от поступления в университет. Восторг от переезда в Лондон. Первые звонки на расстоянии.

Всю свою жизнь она делила с ней, вовлекая маму в каждую проблему. И за этим всем она просто и не заметила, как быстро та угасала. Как запах лекарств прочно въелся в одежду родного человека. Как постепенно тускнел её взгляд, впадали щёки, заострялись и без того точёные черты лица.

Майя жила и абсолютно не догадывалась о том, что судьба готовит ей новый виток, заводя лихорадочный водоворот, в который девушка упадет, и будет тонуть, погружаясь в него, уходя на дно.

Хлопок крышки гроба. Скрываемый бледный лик мамы, с закрытыми навсегда глазами. Картины прошлого вновь и вновь всплывали перед глазами и девушка не понимала, что это лишь блеклые отголоски того времени, когда мама была жива.

В действительности она осталась одна.

Жернова жизни, раскрученные до предела, перемололи её, раздробив Майю на сотни крупиц, измельчив все её чувства, всё её существование – в труху.

Леманн коснулась края бокала губами, прикрывая при этом глаза. Сладость осела во рту, сорвав собой всхлип. Девушка сжала губы, превратив те в тонкую линию, и посмотрела на подругу, сидевшую напротив.

Адель была рядом. Помогала и поддерживала её, чем могла. Ночевала у Майи, ни на минуту не оставляя девушку одну. Она пыталась отвлекать её, выводя ту из состояния отчаяния, в котором Леманн абсолютно не понимала, за что ей нужно хвататься и как жить дальше.

Проведение похорон, оплата счетов за квартиру, погашение медицинской страховки – за всем этим Майя забыла об учёбе, по итогу накопив огромное количество долгов и просрочив выплату за целый семестр. Арендодатель жилья в другом городе яростно набирал её номер уже несколько недель подряд. Ему тоже нужны были деньги. Ему тоже нужна была Леманн. Но не для того, чтобы оказать ей понимание или сочувствие, выразить соболезнования.

Нет.

Всем нужны были от неё деньги. Абсолютно всем. Каждый хотел получить то, что причиталось ему по праву. Но какие права были у Майи? Что оставалось у неё после смерти человека, который являлся поддержкой и опорой?

Адель твердила, что нужно возвращаться к жизни, искать работу, покрывать долги... Но Леманн это не представлялось возможным. Она жила в воспоминаниях, теряясь в них.

Почва уходила из-под ног, выбиваемая жестокой реальностью.

Майе хотелось жить на страницах книг, что пропитывались буквами и живыми, как ей казалось, героями. Переживать истории выдуманного кем-то персонажа всегда было проще, чем сталкиваться с суровой действительностью.
Жить в том мире казалось вполне себе возможным. Если бы не одно но.

Того мира не существовало. Уход от проблем не давал шанса или возможности забыть о них целиком и полностью.

Реальность снова и снова подбрасывала ей обстоятельства, напоминающие о том, в какой ситуации она оказалась.

— Ты же понимаешь, что так больше продолжаться не может? — очередное наставление от человека со стороны.

— Что ты хочешь, чтобы я сейчас сказала? Что я готова идти дальше? Что её уход для меня... — она осеклась, тихо заходясь в новых рыданиях.

Капли слёз, прозрачной влагой оседают на ресницах. Они больше не скатываются, собираясь в уголках светло-зелёных глаз непролитой болью. Она выплакала всё, что могла, за последние пару месяцев, осушив свою душу полностью, вывернув наизнанку саму себя.

— Майя. Я хотела только сказать, что ты не должна... — Адель замолкла, наткнувшись на потухший взгляд своей подруги.

— Я продаю квартиру и переезжаю в Лондон. Мне нужно закрыть долги по учёбе и оплатить аренду за съёмное жильё. — внезапная решительность в голосе девушки заставила блондинку округлить глаза, выдав при этом протяжное: «О-о-о-х».

Леманн поднялась со стула, вылив содержимое бокала в раковину. Пятно от какао растеклось, въедаясь в раковину разбитой детской мечтой.

Шум воды из крана. По дрожащим ладоням стекает холодная струйка, оседая на подушечках пальцах лёгким покалыванием. Вода забирает часть эмоций, смывая теплоту маминого взгляда.

Она больше не чувствует себя нужной кому-то. Пустой сосуд, на полке одиночества. Он дал трещину и расходящиеся по осколкам стекла линии прочно оседают под сердцем Леманн.

Мама называла её солнцем. Рыжеватой долькой апельсина, сладковатого, но с кислинкой – яркой вспышкой её жизни.

«Я больше не Свет, мам. Им была ты.»

***

Лондон никогда не спал. Огни его жизни переходили с ярких витрин, в слепящие вывески ночных клубов. Дневная суматоха, в которой кэбы сновали, не пропуская друг друга, сменялась барными стойками, где каждый спешил пропустить по стаканчику.

Ночная жизнь Лондона живой энергией пропитывала молодую кровь. Она кипела, бешеным ритмом охватывала тела, заходящиеся в рваных, импульсивных движениях на танцполе. Десятки мелькающих лиц, что сливаются воедино. Именно здесь пары клубного дыма смешивались воедино, разбавляемые запахом мускуса и крепким алкоголем.

Сегодня Леманн снова начнёт свою игру на живых эмоциях.

Тонкий капрон, второй кожей, обтягивает стройные ноги. Лёгкая ткань синего платья, на тонких лямках, еле прикрывает ягодицы. Она крутится перед зеркалом, обводя губы красной помадой. Яркий цвет – параллель серости её жизни.

«Ministry of Sound» – гласят белые буквы на чёрной вывеске здания. У центрального входа толпится народ, постепенно отсеиваемый фейс-контролем. Пробиться сюда не так сложно, как кажется, главное опрятный внешний вид.

Однотипное строение, с более однотипным интерьером внутри. Все они были похожи друг на друга, и, постепенно, Майя перестала их различать. Те же лица – пустые, как под копирку. Та же музыка – децибелом расходящаяся под кожей.

Она знает, что вход стоит 20 фунтов и без особой жалости расстаётся с ними – стоит ей только шагнуть за порог, и девушка забудет про эти ненужные растраты.

Майя одна, как и прежде, неспешной походкой движется в сторону бара. Пара шотов и размытая пелена застилает глаза – с её комплекцией алкоголь убийственная вещь, даже в самых маленьких порциях.

Полгода жизни пролетают одним взмахом тонкой ладони, которая опрокидывает шот за шотом. Леманн просаживает деньги, практически не морщась при этом. Бесконечный поиск свежего глотка воздуха приводит к полному опустошению внутри неё. Воздух не тот. Всё вокруг не то.

Она сама н е т а.

Танец в агонии боли, когда душа, трепещущим беспокойством, выжигает всё изнутри, и не может понять, как ей успокоиться. Майя в потоке толпы, соприкасается телом с незнакомыми людьми. Она движется плавно, в скользящем изяществе тонкого силуэта. Молодая девушка, ещё по-девичьи сложенная, поднимала руки, и обхватив себя за талию, плавно двинула бёдрами.

Краски, смываемые плывущим взором, размытые под опьянением ночи. Заинтересованные взгляды в её сторону и звонкий свист какого-то парня. Так могут не все – подавлять эмоции и волочить за собой груз прошлого, боясь расстаться с ним даже сейчас. Она может. И она делает.

Очередной трек, в бешеном ритме музыки, бьёт по ушам. Бит диджейского пульта. Яркий силуэт, в облегающем платье цвета синей бездны. Она двигалась в центре своего одиночества, вновь и вновь увязая в том.

Мужская рука ложится на впалый живот. Майя замирает, глубоко вздохнув. В нос ударяет знакомый аромат его духов, в удушающем порыве выбивая из девушки кашель.

Марк.

Ровно три месяца назад Майя возвращалась из очередного клуба, сбивая пьяной походкой каблуки босоножек на тонкой шпильке. Подходя к парадной многоэтажного дома, располагавшегося на Брамуэлл-авеню, она слегка пошатнулась, разглядев в полумраке улицы мужскую фигуру. Незнакомец разговаривал по телефону, раскачиваясь в своих белых кедах с пятки на носок. Девушка зябко повела плечами и, склонив голову, шагнула вперёд.

— Эй. — взгляд серых глаз скользнул по фигуре девушки, словно прощупывал Майю. Ей стало не по себе. Словно что-то холодное коснулось шеи, сжимаясь на той.

— Вы мне? — она вежливо бросает в ответ, задерживая ладонь на металлической ручке двери.

— Куришь? — он улыбается, пряча телефон в задний карман джинс.

— Да. — Леманн достаёт пачку самых дешёвых сигарет, протягивая ту брюнету. Он кривится.

— В одежде ты разбираешься лучше, чем в сигаретах.

Так она повстречала Марка – жалкую попытку отвлечься от воспоминаний, которые она пыталась запереть глубоко внутри себя.

— Детка. Отлично выглядишь. — мужчина улыбается, прижимая её к своей груди. Губы касаются её затылка. Леманн морщится, невольно закатывая глаза. — Пошли.

Он обхватывает её запястье, почти утягивая за собой насильно в зону для более удобного времяпрепровождения.
Девушка плетётся за ним, словно на цепи, лишь изредка натягивая руку, словно пытается освободиться от крепкого хвата брюнета. Но Марк не преклонен, как и всегда, рывком притягивает её к себе, усаживая на свои колени, стоит ему самому оказаться в мягком кресле. Она смущается, одёргивая подол платья, что задирается, беззастенчиво оголяя линию бедра. Тонкое кружево чулок бросается в глаза компании, которая окружает столик.

— Прекрати. — он грубо сбрасывает её ладонь, располагая свои пальцы за кромкой капрона, где латекс прилегает к нежной коже. Майя прикусывает губу, давясь отвращением и тошнотой, резко подкатывающей к горлу.

Он нарушал её личные границы, выставляя на всеобщее обозрение свои действия, словно говоря ими: «Смотрите. Я могу.»

Мужская ладонь сминает кожу, словно Марк провоцирует Леманн на ответные действия. Майя скрипит зубами, руками обвивая его шею – спектакль одного актёра, в котором она главная героиня.

— Майя. Ты всегда такая уставшая и бледная. Тебе бы не только губы красить, но и румянами научиться пользоваться. — Ида откидывается на спинку кресла, изящно (как ей думается) закидывая ногу на ногу.

В компании раздались тихие смешки. Гиены зароптали, в ожидании ответного выпада овечки. Она всегда отличалась от них, выделяясь своей манерой общаться и подавать себя. Высокомерие – это скучно. То ли дело Гордыня, ущемлённой змеёй обвивающая хрупкие плечи Майи.

Леманн морщится, наклоняясь к столику. Тонкая ладонь обхватывает рокс с виски, и она поглядывает сквозь стекло на Иду.

Лёгкий взмах руки и стакан пуст. Алкоголь обжигает рот, мгновенно растекаясь по телу приятным теплом.

Майя выжидает паузу, что явным напряжением сказывается на сидящей напротив.

— А ты, я вижу, вновь была у венеролога? То-то я смотрю у Марка такой испуганный вид. «Высасывала» из него не только деньги? — смех становится громче. Брюнет прижимается к уху Леманн, тихо цедя сквозь зубы.

— Помолчи. — и дальше, уже громче продолжает. — Ида, тебе бы следовало давно понять, что твои попытки её задеть не приводят ни к чему. Тебе ещё не надоело?

Девушка фыркает. В изумрудном взгляде мелькает злоба. Она запомнила и вскоре вновь попытается ущипнуть Леманн очередной колкостью.

Майя вздыхает.

У неё не было негатива по отношению к Иде. Да и вообще, шатенка никогда не питала злобу к кому бы то ни было. Просто нападки девушки начались с самого начала, как только Майя влилась в их компанию. Потому что Марк сразу потерял интерес к беспринципной и всегда «готовой» рыжей, сменяя свою фаворитку на новую и на его взгляд – более интересную.
Леманн была моложе Иды и намного привлекательнее. Она никогда вот так открыто не провоцировала её при Марке. Чаще всего Майя помалкивала, просто наблюдая за тем, как девушка брызжет ядом, в попытках прощупать слабые места шатенки – немого нельзя прочесть.

Ида была в проигрыше, хотя бы потому, что не знала истинных намерений Майи. Леманн не питала к Марку никаких чувств. Ровным счётом ничего, что могло бы вытеснить собой расположение мужчины к рыжей. Никакой искренности, теплоты и чего-то «высокого». Удовлетворение своих потребностей и желание избавиться от вязкого чувства одиночества – вот и всё, в чём нуждалась девушка.

Рядом с ним Майя не чувствовала ничего. Секс с ним был просто секс и ничем более. Каждый раз она пыталась убедить себя в обратном, но выбраться из порочного круга, в который она вступила добровольно, у Майи не осталось сил.

У неё не было больше по-настоящему близких людей. Даже Адель, после череды бесконечных звонков и попыток девушки наставить подругу на «путь истинный» затерялась где-то на линиях связи. Майя осталась одна. Метаться в собственной «золотой клетке», больно ударяясь о решётки той.

Неприятный осадок на дне пустого рокса. Цепь событий замкнулась. Леманн оседает во власти Уробороса, пытаясь ухватить саму себя за хвост в бесконечной череде одинаковых дней.

«Tequila girls» прерывает внутренние размышления, возникая перед Майей и улыбаясь, протягивает ей бутылку алкоголя.

Леманн смотрит на девушку, неторопливо скользнув по ней взором – какая привлекательная и яркая внешность.

Она переводит свой взгляд на Марка.

Вбиваемый градус алкоголя под мощный бит катящейся под откос жизни.

Безумная игра взглядов и тяжёлая нота флирта, которой мужчина постепенно её окутывает, серым смогом оседает на её лёгких. Вот она затягивается сигаретой, что зажата между пальцами Марка.

Биение её сердца теряется среди стремительно быстрых ударов музыки. Майя видит, как губы мужчины растягиваются в улыбке. Он медленно наклоняется к ней, обхватывая своими губами её губы, и склоняет голову. Леманн подаётся вперёд, обвивая руками его шею.

Пульс девушки срывается. Возможно, сегодняшняя ночь с ним ей даже понравится.

А возможно и нет...

(14.07.25г. «Deep blue sea» из цикла «Tobacco and vanilla».)

[Шанайра Энэд]

«Истина в вине».

Смеюсь. Насколько же избита эта фраза.

Я пью и губ моих коснётся вкус,

Болезненный и... Мало мне приятный.

Ты не подумай – я больше не грущу.

Обиды прежние давно забыты.

Я каждую боль свою через себя же пропущу,

Только чтобы местА для тебя были все забиты.

Я точно справлюсь. Я смогу.

Порог квартиры вымыт и двери все закрыты.

Назад тебя я больше не впущу.

Ступай. Не видишь? Здесь «мы» убиты.

В бокале плещется вино.

Избито скажешь? Может.

Отныне я не верю ни во что.

Никто теперь нам не поможет.

Знаю, себя давно я победила.

Запомню это или запишу.

Меня сломить тебе силы не хватило.

А хочешь... Одолжу?

Я пред тобой, и я не стану,

Увиливать и лгать тебе.

Я завтра вновь с колен восстану,

Чтобы забыться в новом дне.

Спасибо. Теперь я излечима.

Душа немного погорит в огне...

Тебя я навсегда забыла.

Прошу, не приходи ко мне.

Я помню, плакала тогда,

Сбегая вниз, по ненавистным мне ступеням.

И я не знала, что обычное «пока»,

Поставит точку в этих отношениях.

Обложка глянцевой бумаги.

Передо мной пестрит набитый текст.

А я не вижу ничего и лишь листаю...

Ставя на жизни этой жирный крест.

Я истину больше не ищу в бокале,

Губами не касаюсь льда.

И ты воспоминанием не всплываешь,

Глаза мои слезами бередя.

Тебя на этом дне я утопила.

Покрылся ты моим полусухим.

Тебя я сильно так любила,

Как жаль... Что оказался ты пустым.

(16.06.25г.)

[Шанайра Энэд]

Прошло немало времени, прежде чем я поняла, что отпустило. Бывает, что подвывает моментами и хочется сорваться к тебе, как прежде... Сорваться и уткнуться в твоё плечо. Ощутить тепло дыхания и аромат твоих духов. Но всё это в прошлом.
Мне не имеет смысла врать самой себе. Солгу если скажу, что не скучала. Скучала. Ныла. До боли кусала губы, терзая саму себя и собственные воспоминания. Каждый раз открывая окно, чтобы проветрить комнату, пыталась развеять события, что нас объединяли. Ведь они не прошли бесследно.
Первое время было тяжело. Тяжелее, чем потом. Дни превращались в ненужные, пустые, серообразные обрывки. Они проносились мимо, сменяясь во временах года. Сидя в кресле я провожала месяц за месяцем, абсолютно не представляя, как буду жить без тебя дальше.
В какой-то момент всё вокруг резко утратило смысл и тишина стала единственным звуком, сопровождавшим меня почти полгода. Я словно лишилась сразу всех чувств. Стала глухой. Слепой. Немой.
Оборвав все связи я погрузилась в собственные страдания. Бесконечная череда жалких попыток поймать понимание хоть от кого-нибудь превратила хождение на работу в настоящее мучение. Мне никто не мог помочь. Никто не давал возможность осознать, что страдать по человеку, из-за которого ты больше не чувствуешь себя живой, вполне нормально. Это не значит, что я схожу с ума. Просто переживаю свой самый болезненный разрыв.
Ещё никогда в своей жизни я не была так близка к краю. Буквально стоя перед пропастью я не задумываясь сделала шаг вперёд. Ветер бил в лицо. Развевал волосы и жадно срывал моё дыхание. Мне больше не тревожно. Не больно. Не страшно.
Я выплакала все слёзы. Выпрашивала у тебя столько раз прощение, сколько не просила ни у кого и никогда. А потом, когда сидя в тишине упавшая чашка кофе оставила бурый след на ковре, я поняла – отпустило. Больше не отзывается болезненным осознанием, что мы никогда не будем вместе. Что ты не переступишь порог моей квартиры. Не позовёшь по имени. Не назовёшь своей. Мне не придётся больше тонуть в омуте твоих глаз. Хотя... Я предпочла бы утонуть в нём снова, как и прежде, без остатка. Предпочла отдать тебе всю себя... Отдать так, как умею только я.
Но... Отпустило. Больше не саднит. Себя я давно простила, а после простила и тебя. Ты навсегда останешься в моей памяти. Я отвела тебе там особый, укромный уголок. Спустя время мне вспоминается только хорошее. И это хорошее, пожалуй, я и сохраню.
Жаль, что оно не получилось. Жаль, что мы не смогли сохранить хотя бы то хрупкое равновесие и не делать друг другу больно.
И даже за эту боль я прощаю нас обоих.


(20.12.25г. из цикла «Tobacco and vanilla».)