[Регистратор Искажений]

[Лорн Каэлир (Мразволк)]

⚔⚔⚔

Снаружи всё выглядело так, словно это место уже давно умерло и успело привыкнуть к собственной смерти: камень, растрескавшийся от времени и ветров, ржавый металл, вросший в скалу, будто сама гора пыталась медленно переварить чужеродное железо, табличка карантина, почти съеденная коррозией, сорванная пломба. Одного этого хватало, чтобы понять: смерть здесь не победила. Она просто легла сверху, как пыль, и мир вокруг принял это за конец.

Мразволк не стала входить сразу, а задержалась у входа. Некоторые места предупреждают о себе ещё до того, как впустят внутрь. Не просто так есть двери, которые открывают только потому, что они заперты. И есть двери, перед которыми сначала нужно остановиться и дать телу время понять то, что разум ещё пытается отложить в сторону. Эта была из вторых. За ней не чувствовалось обычной пустоты заброшенного места. Не было той честной мертвенности, что приходит после распада, когда всё вокруг уже отжило своё и остаётся только пыль, сырость и усталый металл. Здесь ощущалось иное. Не жизнь даже, но сохранённое намерение. Что-то, слишком долго пролежавшее в темноте и всё же не отказавшееся от права однажды дать знать о своем присутствии.

Женщина в волчьей маске медленно опустилась на корточки у самого входа и, сняв перчатку с левой руки, коснулась пальцами сорванной пломбы. Металл был шершавым, сухим, с тонкой коркой ржавчины, въевшейся в линии разрыва. Сорвано неаккуратно. Не теми, кто имел доступ и время. Так ломают печать либо в спешке, либо в страхе, либо уже тогда, когда разница между первым и вторым перестаёт иметь значение. Мразволк слегка выпрямилась и перевела взгляд на щель тьмы за дверным проёмом. Она не смотрела внутрь слишком долго. В таких местах лишняя внимательность может легко обернуться  бедой.

Правая рука легла на оружие. Левая – на край плаща, проверяя, не будет ли ткань мешать движению. Всё было просто, почти ритуально: проверка ремней, проверка ножен, проверка того, как ложится вес на ноги. Едва заметный поворот плеча, чтобы не зацепиться в узком проходе. Она делала это не из нервозности. Из уважения к ремеслу. Неразумно входить в неизвестность неподготовленной – всё равно что явиться на собственную казнь, заранее приняв судьбу мертвеца.

Под маской её дыхание было ровным. Ветер снаружи ещё цеплялся за камень, шуршал песком у порога, но здесь, у самого входа, он уже терял силу. Будто сама скала не пускала его дальше, а глубина за дверьми не желала делить свои тайны с внешним миром. Это тоже не понравилось Мразволку. Любое место, достаточно долго живущее по своим правилам, рано или поздно начинает считать себя правым.

Она подняла руку и очень медленно провела пальцами по краю ржавой створки, не входя, не переступая порог. Жест вышел почти задумчивым, но в нём не было мягкости. Ржавчина осыпалась под перчаткой тонкой пылью. Под ней всё ещё жила прочность. И ещё – холод. Слишком глубокий для местного климата. Слишком цепкий, чтобы быть просто свойством железа. Мразволк застыла прислушиваясь.

Иногда зло не шевелится. Не скребётся в стену. Не шепчет. Иногда оно просто ждёт, и именно это ожидание оказывается самым громким из всех возможных звуков. За дверью было что-то похожее. Не присутствие в прямом смысле. Скорее давление на границе восприятия, будто сама темнота по ту сторону оказалась чуть тяжелее, чем ей полагалось быть.

Она все так же неспешно выпрямилась во весь рост. Взгляд ещё раз скользнул по входу: камень, ржавчина, табличка карантина, сорванная печать, тьма, лежащая за порогом слишком спокойно. Всё это складывалось в картину, знакомую куда лучше, чем хотелось бы. Кто-то однажды решил, что нечто внизу можно будет удержать. Потом кто-то другой решил, что печать можно сорвать. А теперь это место стояло между прошлой самонадеянностью и будущей расплатой, как стоят все руины – с видом немого свидетеля, слишком долго переживающего своих создателей.

Мразволк перехватила оружие удобнее и чуть сместила стойку, чтобы первый шаг не оказался неловким. В таких мелочах часто и живёт разница между охотником и падалью. Её тело уже было в состоянии готовности раньше мысли: она ещё не вошла в нутрь, но уже принадлежала этому порогу ровно настолько, насколько нужно, чтобы пересечение стало не случайностью, а осознанным выбором.

— Хорошо, – сказала бывшая надзирательница, обращаясь то ли к двери, то ли к тому, что лежало за ней во мраке. — Посмотрим, что именно вы так долго и так бездарно пытались удержать.

И осталась стоять перед входом ещё одно короткое мгновение – неподвижная, тёмная, собранная, как клинок перед тем, как его наконец вынут из ножен.

[Бернард Шварц]

Ситуация как в анекдоте или в дешёвом романчике про попаданцев, честное слово. Не успела их компашка выбраться из злосчастных Красных песков, как их тут же в первом же попавшемся поселении, где они собирались пополнить запасы провизии, припахали к какой-то работёнке по изучению заброшенного исследовательского комплекса. Местный представитель администрации банально спутал их с искателями приключений на оба полупопия. Хотя он не был так уж не прав. Разве что это не они искали приключения, а приключения сами находили их. Как говорится, в историю трудно войти, но очень легко вляпаться.

Мысленно Бернард не прекращал негодовать и ворчать ни на секунду, но внешне это проявлялось только в периодических тяжёлых вздохах по поводу вселенской несправедливости и флегматичном поведении. Он ковылял вслед за любителями звериных масок, оставаясь на пару шагов позади, так будто до сих пор охранял арьергард их построения. За месяц пеших прогулок по пустыне это уже банально вошло в привычку.

До поселения людей добралось всего трое: сам Бернард и вышеупомянутые маскарадные личности – волчица и Зейн. По пути их отряд ухитрился потерять Клевария. Он упал с обрыва, когда они ступили на горные тропы. Нейтан отправился искать лекаря, ну или хотя бы то, что от него осталось, сказав остальным, что догонит позже. И вот теперь таким урезанным составом они чапают хрен знает куда и зачем.

Что бы разум не погряз в пагубных мыслях и растущем раздражении, Шварц попытался посмотреть на ситуацию под иным углом. Попытался представить, как выглядит их бравая команда со стороны - сборная солянки бомжей и убийц, явившаяся из пустыни, где никакой другой нормальный и разумный человек не станет шляться просто так. А значит либо они неразумные, либо ненормальные, а потому, по априори, не внушают доверия. Теперь понятно, почему парень из администрации так спешно спровадил их подальше от поселения, к черту на куличики.

Кстати говоря, язык местных оказался на удивление понятным, чем-то напоминал эсперанто. Это в значительной мере облегчало внедрение в общество. Конечно же, их речь иномирцев явно выделялась и была заметной. Хотя возможно на этой планете много различных наречий, что могло опять же сгладить их адаптацию и преодоление языкового барьера. Хоть где-то есть плюсы и перспективы на будущее.

И пока Бернард размышлял о тяготах их бытия, леди Мразволк уже внимательно рассматривала массивные и ржавые двери бункера, который, судя по всему, и был объектом их интереса. Вот только как-то слишком долго она это делала, с каким-то даже благоговением и церемониальностью. На скромный взгляд Шварца тут не было ничего особого, двери как двери, ничего интересного или настораживающего. А Мразволк так и не решилась переступить порог этой заброшенной обители, что вызвало усмешку на губах алхимика, особенно после короткой речи девушки.

- Оххх... Да что ты городишь... - с тяжёлым вздохом проговорил Бернард, подходя к дверям бункера и уверенно хватаясь правой рукой за створку, -... Когда вламываешься в чей-то дом, полагается сначала постучать в парадную дверь...

После этого Шварц открыл двери бункера шире, что бы можно было пройти внутрь. Они поддались с противным скрипом, который эхом разнёсся по всему внутренему пространству. Но на этом эффектное появление не закончилось, ступая внутрь первым, алхимик ударил рукояткой мачете по металлу двери и громогласно во всё горло объявил о своём вторжении.

-ТУК!!! ТУК!!!

[Зейн Рэхарт]

Зейн в очередной раз подавил желание тяжело вздохнуть, плетясь следом за Лорн без особого энтузиазма. Наверное, со стороны это выглядело так, будто из него выжили все соки, словно не находился с группой, погруженный в собственные мысли. Не успели они добраться до поселения, а уже были нагружены работой, слишком стремительно свалившейся на плечи тяжёлым грузом, или только Зейн воспринимал так сложившиеся обстоятельства. Ему снова приходилось играть определённую, лживую роль, и вот уже жизнь в Кхар'Дразде казалась сущим раем. Ведь именно там он мог расслабленно скрываться в тенях, появляться когда нужно, выполнять положенное, а иногда пренебрегать работой Тени Коридоров. Сейчас же ему приходилось бороться за своё существование в неизвестном месте: выживать, адаптироваться, подстраиваться. Места для ошибок и легкомысленности совершенно не было. Хотя, признаться честно, какое-то время ему было непривычно работать в команде. Он привык выполнять работу один, не полагаясь на кого-то, сказывалось недоверие, выжженное в крови. Иногда, подставляя кому-то спину, можно получить клинок, а компания у них была весёленькая, не вызывающая никакого желания довериться. Но время все меняет. Зейн даже не осознавал, в какой день все изменилось, благодаря каким обстоятельствам, но они сработались. Он не слепо доверял, нет, просто стал менее напряжён. 

Не сказать, что Зейн жалел о выбранном пути, пути, который прокладывала своими стопами Лорн, но осадок скрёбся где-то там, на задворках подсознания. Память словно вытолкнула все плохое в момент столкновения с новой преградой. Зейну, в свою очередь, приходилось напоминать себе, что в тех стенах скрывались события куда более серьёзные, и вот он уже впадал в некое двойственное замешательство. Именно такое, какое бывает, когда не знаешь, какой из вариантов лучше, а может, уже в целом не стоило задумываться. В пустыне на это не оставалось времени, ему приходилось всегда быть наготове, подмечать моменты, которые могли спасти или облегчить его жизнь. Напряжение в теле, стресс накопились настолько, что, казалось, достигли апогея, кульминации. В нем и раньше не находилось мотивации, стремлений, особенных желаний, а тут вовсе казалось, придавило тонным грузом событий. Но он упрямо шёл вперёд, как привык, как того требовала ситуация.

«Соберись, сейчас мы дружно во что-то вляпаемся» - одёрнул себя Зейн, позволяя сорваться тихому, слегка нервозному смешку, который под маской превратился в скрежет. Звук вышел неприятным даже для его собственного слуха, заставляя поморщиться. Он наблюдал за Лорн, не вмешиваясь, будучи в стороне.

Лорн внимательна, осторожна - Зейн доверял ей. Наверное, это был единственный человек, которому он верил. На Бернарда тот старался не обращать внимания: судя по всему, он был полон такого же энтузиазма как Зейн. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы состояние становилось тяжелее прежнего. Поэтому лучше не смотреть, делать вид, что Бернарда вообще нет в поле зрения радара.

- Хорошо, посмотрим, что именно вы так долго и так бездарно пытались удержать. - раздался голос Лорн. В этот раз уже Зейн не смог удержать тяжёлого вздоха, скользя взглядом по входу в неизвестность. Видимо, речь надзирательницы, какая-то нерешимость стали последней каплей терпения Бернарда.

- Когда вламываешься в чей-то дом, полагается сначала постучать в парадную дверь...  - подходя к бункеру, объявил Бернард, хватаясь за створку, распахивая дверь бункера так, что Зейн сразу выцепил взглядом темноту, пожирающую видимое пространство за порогом. Последовал скрип, за ним - грохот, потом - возгласы Бернарда, и видит триада, у Зейна появилось желание придушить нерадивого, которое он блаженно сдержал.

[Регистратор Искажений]

Металл ответил не сразу.

Гулкий удар рукояти о створку ушёл в глубину бункера, разбился о коридоры, отразился от невидимых стен и ещё на одно короткое, неприятное мгновение повис в воздухе — будто само место не спешило решать, мертво оно или всё-таки способно отвечать.

Потом где-то внутри щёлкнуло.

Один раз.

За ним — второй.

И почти сразу за этим в темноте впереди, далеко за линией порога, вспыхнула тонкая красная полоса аварийного света. Не лампа. Не прожектор. Узкий, ровный разрез по стене, будто в глубине проснулся старый контур и теперь медленно, с неохотой, вспоминал, как именно здесь полагалось встречать нарушителей.

Дверной проём дохнул в лица новым воздухом.

Не пылью заброшенного места. Не сыростью. Сухим, почти медицинским холодом помещений, где когда-то слишком долго пытались удержать чистоту над чем-то, что изначально ей не поддавалось. Под этим холодом чувствовалось другое: слабый запах горелой изоляции, антисептика и ещё чего-то металлического, едва ощутимого, но живого ровно настолько, чтобы тело узнало опасность раньше мысли.

За порогом открывался короткий прямой коридор, уходящий вглубь скалы. Слева в стену был врезан пост контроля — расколотое стекло, мёртвый терминал, шкаф с сорванной пломбой и тусклой маркировкой карантинного сектора. Справа — тяжёлая дверь внутреннего шлюза, закрытая не до конца, будто в последний раз её пытались захлопнуть уже тогда, когда было поздно. А дальше, за всей этой ржавой и пыльной неподвижностью, темнота лежала слишком ровно, слишком плотно, как ткань, натянутая на что-то большое.

И именно тогда раздался третий звук.

Не щелчок.

Не скрип.

Медленный, сухой металлический стук, донёсшийся откуда-то снизу, из глубины комплекса. Такой, какой бывает, когда тяжёлая механика после долгого простоя сдвигается на один зубец.

Пауза.

И ещё на один.

Красная полоса в коридоре мигнула, стала ярче — и на внутренней стене, над постом контроля, проступили выцветшие буквы аварийной надписи:

СЕКТОР НУЛЕВОГО УДЕРЖАНИЯ
ПРОТОКОЛ КАРАНТИНА АКТИВЕН

Последние два слова вспыхнули неровно, срываясь, будто сама система уже не была уверена, говорит ли она правду.

В тишине после этого даже ветер снаружи показался чем-то далёким и неуместным.

Бункер их услышал.

И, похоже, решил, что теперь имеет право услышать в ответ.