Аркхейм

Кирион протянул руки к кружке с кофе и начал жадно пить, держась за неё обеими руками. Ему нравилась прокатывавшаяся по языку горечь, подчёркнутая приторной сладостью. Он без стеснения взял солонку и немного насыпал соли в кофе. Кофейни выходцев из халифата в Эвелине приучили его к солёному пряному кофе на песке.

Неожиданная напористость Инфирмукса удивила Кириона. Он дёрнул ушами и прикусил губу, ставя на стол уже опустошённую кружку.

Рассказывать или нет? Он уставился прямо перед собой пустым взглядом, опускаясь вглубь своих мыслей.

— Да, в университете меня угостили впервые, — начал Кирион осторожно, пристально следя за мимикой Инфирмукса. — Мне казалось, что это просто средство для расслабления и я легко брошу. Учёба давалась мне нелегко. Я был слишком юн, физически отставал от ровесников-эонов. Мне всегда было тяжело заводить новые знакомства, а тогда для меня привычным делом было становиться придатком к своему брату. Они смотрели на меня как на ребёнка!

На мгновение Кирион сбился. Его нижняя губа слегка дрогнула от сдерживаемых эмоций, которые копились и гнили внутри него многие годы. Это было настолько личная и обнажающая душу история, что при попытке поведать её дар речи просто отнимался.

— А потом... потом мне как-то удалось стать частью одной компании друзей. Думаю, изначально их привлекло ко мне то, что я тоже был отпрыском высшей знати Айны. А потом они погибли. И я едва не сгинул вместе с ними. В Айне тогда появился «спидбол»... М-мне повезло, что у меня дальше морфина дело так и не пошло.

Он слегка отвёл взгляд, погрузившись в давние воспоминания, специально похороненные под ворохом дел и суетой вечно занятого творца.

— Я сначала чувствовал себя взрослым, — продолжил Кирион с грустной улыбкой. — Я чувствовал себя таким важным. А потом стал всё чаще и чаще злоупотреблять, поскольку это был отличный способ снять напряжение. Понимаешь, я чувствовал себя счастливым. У меня появились друзья, я состоял в закрытом клубе, имел некий флёр таинственной элитарности.

Из него против воли вырвался истеричный смешок.

— Я, — голос предательски дрогнул, — я даже не помню, как писал кандидатскую и заканчивал аспирантуру. Прошло уже немало лет, но иногда я чувствую, что миру немного не достаёт красок. Я никогда больше такого спокойствия и чистого счастья не ощущал. Кажется, что после той первой дозы мир навсегда для меня изменился.

Он никогда об этом ни с кем не разговаривал. Было что-то упоительное в том, чтобы поделиться тем, что он чувствовал все эти годы. Мало кто из его благополучного, пресыщенного роскошной жизнью окружения понимал, как мир может стать блёклой подделкой того, что было раньше. Он любил свою семью безмерно, но никогда не мог заставить себя нарушить их покой. Они никогда не прекращали за него переживать, а ему практически физически больно было видеть их горечь.

Инфирмукс был другим. Что-то в нём было такое особенное, что заставляло бездумно довериться. Харизма лидера? Какой-то животный магнетизм? Не только это. Кирион был весьма проницательным и умным юношей, просто свои дарования не умел применять вне академических рамок. Он догадывался, что Инфирмукс понимал многое, исходя из какого-то личного опыта, наложившего отпечаток на всю оставшуюся жизнь.


Инфирмукс прямо сказал ему, что готов пойти на риск ради него! Кирион почувствовал, как сердце начинает гулко биться в груди. «Я стою мира для него» — пронеслась мысль в голове, взбудоражив даже угомонившегося хтона внутри.

— Я обещаю, что буду беречь эти знания, — отчётливо отчеканил Кирион, ощущая лёгкое щекочущее ощущение между рёбрами, какое у него возникало от сильного волнения. — И я совсем не хочу использовать их во зло!

Он желал использовать их исключительно для блага. Было что-то чудовищно несправедливое в том, что эти добытые ценой колоссальных человеческих страданий знания использовались для спасения одного эльфа. Но Кирион оценивал себя весьма здраво и прекрасно понимал, как легко могли его изначально исключительно благие помыслы перерасти во что-то ужасное. Он был чемпионом самообмана. А те, кто имел над ним власть, скорее с умилением ему бы потворствовали.

И следующая фраза заставила его поперхнуться собственными словами.

— Я тебе очень благодарен, но опыты над живыми — это та граница, которую я боюсь переступать!

Ведь никто его не будет контролировать, пока не станет слишком поздно. Инфирмукс обладал множеством положительных для Кириона качеств, но какой хтоник будет следовать лирейской этике? Скорее станет поощрять в желании укрепить могущество (и проистекающее из него благополучие) своего птенца. А Кирион очень боялся повторить кровавый путь Алассэтари. Так легко было «чуть-чуть ради дела» преступить черту. Слишком это было похоже на то, как Кирион «баловался» препаратами.

Он боялся стать чудовищем. Ведь чудовище — оно внутри, в голове и мыслях. Оно прячется даже в благих помыслах и поднимает голову тогда, когда ради цели пренебрегаешь всем остальным. Когда изменяешь своей «человечности», когда давишь в себе ту мораль, которую привило тебе общество. Ты прекращаешь следовать правилам своего сообщества. А что делает человека человеком? Социум. Так искренне полагал Кирион.

И поэтому слова Инфирмукса его возмутили. Как этот глупый владыка, проживший не одну тысячу лет, не понимал таких простых вещей?

— Ты не чудовище, — упрямо сказал он. — У драконов и дархатов тоже есть когти, но они не чудовища. Насилующие и убивающие детей преступники, чистокровные представители своей расы, безусловно являются чудовищами. Наличие рогов и хвоста, который, к слову, мне очень нравится, точно не делает тебя чудовищем!

В конце концов, наличие длинных ушей не делает эльфа эльфом. Феи и гоблины тоже имели длинные остроконечные уши, но из-за этого определённо не становились эльфами.

— Но дело не в самом свержении! Разве ты сверг своего предшественника ради власти? Даже в народной памяти Лиреи сохранился ужас перед НИМ. Ты спас меня. И это ведь не было продиктовано какой-то необходимостью. Это не был холодный расчёт. Ты просто спас меня, потому что тебе этого захотелось. Но почему тебе этого захотелось? Что могло бы побудить чудовище спасти незнакомца?

Кирион укутался глубже в свой палантин. По его спине пробежал холодок с неприятно покалывающими мурашками. Его глаза влажно блестели. Ему было трудно справляться с таким шквалом сильных эмоций, которые резко сменяли друг друга.

— Почему ты спас меня? Что помешало тебе пройти мимо, следуя своей цели? Почему, Инфирмукс? Разве это то, что делают чудовища? Если так ведут себя чудовища, то мне бы хотелось быть таким чудовищем, которое настолько благородное и чистосердечное, верное и любящее.

Он сморгнул выступившие слёзы с какой-то несвойственной ему остервенелостью. Он крепко сжал челюсти и с каким-то праведным гневом смотрел на унижающего самого себя Инфирмукса. Ещё немного, и его просто охватит неистовое пламя!

— И я рад, что встретил тебя, несмотря на то, что мне до сих пор страшно, — сказал он, ощущая странное чувство неотвратимости судьбы, превращающееся в его разуме в гулкий и низкий набат. — Я чувствую, будто некий механизм моей жизни обрёл недостающую деталь. Наша встреча для меня намного лучше, чем встреча тех, кто был прежде.

Немного пройдясь, Кирион успокоился. Мерный шаг, отдававшийся дивным ритмичным эхом, действовал особенно успокаивающе на его возбуждённый разум. И потом его огорошил дух старой цитадели, всё ещё хранящей фантомное ощущение присутствия Уробороса. Кирион едва не запнулся о собственные ноги, а затем поражённо выдохнул. В этом месте даже воздух казался каким-то тяжёлым. Сразу вспомнилось, как в детстве во время тех странных крестин архистов его оставили ненадолго наедине с императорской семьёй Айны во дворце. Они были очень добры с ним, но их аура так давила на него, что ему было трудно сделать вдох. И сейчас это позабытое детское ощущение нахлынуло на него с новой силой. Кирион машинально стал жаться к Инфирмуксу, не прекращая любопытно всё вокруг разглядывать.

Неестественный холод вызвал лёгкую дрожь у него, усугублявшуюся скрипом песка на зубах и пронзительной остротой пепла. Но его разум отчаянно сопротивлялся, гонимый неутолимой жаждой знаний, самоубийственным желанием насытить свой ум новой информацией и использовать её. Он был жадным мальчишкой, который цеплялся уже по привычке за хвост, беззастенчиво прячась за фигурой своего названного отца.

Кирион остановился прямо перед старым портретом Инфирмукса и уставился на него. Тут владыка выглядел более юным и... несчастным. Юношеская мягкая линия челюсти лишь подчёркивала и делала трагичнее этот тяжёлый, безрадостный взгляд. В этой строгой одежде не было дерзкой непринуждённости, которая так нравилась ему.

— Ты здесь выглядишь не старше меня! — как-то по-особенному мягко и восторженно заметил Кирион. — У тебя такие замечательные волосы были! А почему ты теперь коротко стрижёшься?

Он ещё раз задумчиво пробежался взглядом по пламенеющему в полумраке длинному винно-красному хвосту. И машинально провёл пальцами по своим кудрям.

— Нелегко быть его преемником? — вдруг спросил Кирион со свойственной ему юношеской наивностью. — Нелегко нести этот груз чужих ожиданий и перешедших тебе по наследству обвинений?

Кирион слегка склонил голову на бок, любопытно уставившись на Инфирмукса.

— Надеюсь, что у тебя найдётся в окружении кто-то, кто захочет тебя убить и стать новым владыкой. Ты точно не заслуживаешь такого. Я не хтоник, но иногда... чувствую тебя. Если ты умрёшь, то... — он положил руку на сердце, — внутри меня появится пустота. Это страшно. Как хтоники с этим справляются?

Появление Эреба разогнало этот проклятый, въедавшийся в кости холод. Кирион слегка дёрнулся от тёплого касания Инфирмукса. Он даже не заметил, что настолько замёрз. Ему категорически не нравилась эта противоестественная стужа в воздухе. На его одежде ведь были чары, которые должны были справляться с терморегуляцией!

Вопрос Инфирмукса попал в самое яблочко. Кирион на секунду подумал, что не будет отвечать. Но это Инфирмукс. Как можно было ему отказать?

— Ты знаешь, я ведь понимаю её. В кругу семьи я никогда не осмеливался об этом даже заговорить. Но мне знакомо это желание приблизиться к такому поражающему могуществу, к такому величию, — ответил он Инфирмуксу тихо, но собственные слова отдавались криком в голове. — Оно манит меня, как мотылька манит свет. Я знаю, я просто знаю, что способен на ужасные поступки. Я чувствую, что меня даже не будут терзать сомнения или чувство вины.

Он не хотел быть настолько откровенным. Впервые в жизни ему пришлось настолько обнажить душу. Это пугало его. Лишь невероятно сильное слепое доверие Инфирмуксу всё ещё держало его на месте. В другой ситуации Кирион бы просто трусливо сбежал после такого чистосердечного признания на другой конец мира.

всё, я пост не должен. Случайно сначала не с того аккаунта отправил. Вот до чего ночное постописание доводит.

Бой закончился достаточно быстро. И группа даже отделалась небольшими затратами резервов. Для сражения с представителем нергальской мегафауны это очень даже хороший результат. Только теперь надо бы действительно сваливать.

— И вся эта шушера ещё устроит тут нехилый махач за халявное мясо. Так что их тут потом ещё и меньше станет. Главное нам самим в это не влипнуть, так что действительно надо уходить. Сейчас только пару образцов со змея возьму.

Не то чтобы это было важно для текущей миссии, но для статистики по нергальской фауне пригодится. Глушарь в этом плане не интересен - этой шушеры полно и данных по ним много. А вот слепозмеев намного меньше, и получить с них хоть что-то удаётся не часто. Потому что от них обычно получают больше травм, чем информации.

Но прежде чем приступать к сбору Ариана бросила симбионту инфокристалл с картой, беззвучно попросив посмотреть что там с этим старым банком. Пока ещё она имела смысл. Но никаких отметок не оказалось, о чём Фейден также беззвучно сообщил Ариане. странно. Если группа нашла такое хорошее место для схрона, то по идее должна была передать его локацию на аванпост. Либо не смогли, либо тут что-то не чисто.

Ариана же извлекла из встроенного в руку хранилища пару контейнеров под органические материалы. Несложные артефакты, останавливающие процессы разложения тканей и свёртывания крови. В один набрала вытекающей из раны на ноге слепозмея крови, в другой поместила отрезанный фрагмент плоти. Герметично закрытые контейнеры отправились обратно в хранилище. На всё ушло не больше минуты. Потом надо будет подписать. Сейчас на это нет времени, нужно двигать отсюда.

Фейден в голос больше не разговаривал. После того как Ариана закончила с образцами и все собрались уходить так вообще вернул инфокристалл с картой и пропал чтобы не маячить лишней сигнатурой. Что-то там пояснять больше у него не было желания. Да и допросом заниматься лень. Раньше он мог за это взяться параллельно бою чтобы не терять время. но теперь бой закончился и группа освободилась. Вон, есть инквизитор Рейнерис, пусть отрабатывает своё жалование.

Мне кажется, ближайшее время я не смогу писать иначе, как на выходных

Просто, чтобы знали

Цитата: Энфир от Вчера в 21:45:43... флуд, который воняет молоком...

Надо будет в золотые цитаты унести.

Вступительный материал

...больно...

Боль пульсировала в такт сердцу, разгоняя по венам не кровь — расплавленный свинец. Каждый удар отдавался в висках глухим набатом, заставляя мир вокруг терять чёткость, расплываться в мареве из чёрных пятен и мерцающих вспышек. Организм, привыкший подчиняться воле хозяина, впервые за долгое время отказывал. Токсины, что мирно доселе дремали в железах, всколыхнулись, требуя выхода, требуя освободиться из тесной клетки искалеченного тела.

Пальцы, скрытые перчатками с металлическими когтями, судорожно сжимались и разжимались, выбивая дробь по гладкому набалдашнику трости. Грудную клетку сдавило тисками — проклятие, наложенное умелой рукой, не желало отпускать, вгрызаясь в самые глубины, туда, где таилось то немногое, что осталось от человека. Давно он не чувствовал себя настолько уязвимым. Давно боль не заставляла сознание цепляться за реальность, как утопающий за соломинку. Глаза за маской бешено вращались, ловя отблески уличных фонарей, тени прохожих, силуэты зданий — но ни за что не могли уцепиться. Мир рассыпался на осколки, каждый из которых нёс в себе новую порцию агонии.


Трость коснулась мостовой глухим металлическим стуком — звук показался чересчур громким, режущим слух, подобно удару колокола в полночной тиши. Короткая пауза. Генри замер, позволяя телу переварить очередную волну спазма, скрутившую позвоночник в тугую дугу. Ещё один небольшой шажок вперёд. Подошвы ботинок едва волочились по камню — сил поднимать ноги не осталось. Короткая пауза, чтобы перевести дыхание, чтобы заставить сердце биться ровнее, чтобы угомонить предательскую дрожь в коленях.

Он не всматривался в происходящее вокруг. Ему было решительно всё равно, кто глазел из окон, кто спешил по своим делам, чьи тени мелькали на периферии искажённого болью зрения. Совершенно, абсолютно безразлично. Взгляд метался как у припадочного — из стороны в сторону, вверх, вниз, вновь в сторону — но не фиксировался ни на чём конкретном. Как будто то были чьи-то невидимые пальцы, что перебирали струны его сознания, заставляя глаза выхватывать то трещину в стене, то отражение лужи, то сорванную вывеску, то собственные костяшки, сжимающие трость до хруста. Он был здесь и сейчас — в этом дворе, в этом теле, в этой секунде. И одновременно его не было нигде. Разум парил где-то над собственным искалеченным естеством, наблюдая за мучениями оболочки с отстранённым любопытством хирурга, вскрывающего собственное нутро.

Как же... Больно...

Боль была везде. Она текла по венам вместо крови, она дышала вместо лёгких, она думала вместо мозга. Каждая клетка кричала, каждый орган содрогался в агонии, каждый нейрон взрывался сигналами бедствия. Генри, последний из Богоискателей, существо, пережившее падение целого мира и тысячелетия блужданий среди обломков чужих судеб, сейчас едва держался на ногах от магии какого-то смертного колдуна. Ирония, достойная кисти лучшего насмешника.

Позвонки скрежетали друг о друга при малейшем изменении положения корпуса. Схватывало в тиски грудную клетку и не разжимало — сжимало рёбра, требуя вспомнить, что значит задыхаться без воздуха. Гнало кровь по венам так, что те заметно проглядывали из-под тонкой фарфоровой кожи, расползаясь чёрными змеями по телу. В полумраке вечерних улочек казалось, что под бледной, почти восковой плотью ворочается нечто живое и враждебное, готовое прорвать тонкую плоть.

Странно. Он всегда был уверен, что контролирует болевой порог.
Странно. Когда ему в последний раз было настолько плохо? Память, лабиринт вырванных страниц и чужих воспоминаний, молчала. Он не ведал. Было ли такое прежде? Точно было, но когда — ответа не находилось.
Странно. С каждым увесистым шагом он всё больше облокачивался на трость из чёрного дерева, всё больше переносил вес на этот импровизированный костыль. Левая ладонь прижалась к внутренней стороне правого локтя — так легче, так можно продолжать идти, так можно не упасть. Длинные пальцы в перчатках впивались в ткань пальто, оставляя на плотном полотра едва заметные вмятины.

Больно. Хоть здесь упади и умри. Всем всё равно.

Мысль пришла откуда-то из глубин, из тех самых тёмных закоулков сознания, где хранились обрывки чужих отчаяний. В ушах зашумело — то ли ветер поднялся, то ли очередная волна головокружения накрыла с головой. Мир качнулся, и пришлось выбросить руку в сторону, чтобы удержать равновесие. Металлические когти с тихим звоном царапнули штукатурку ближайшей стены, оставив на выцветшей краске четыре параллельные борозды. Никто не обратил внимания. Прохожие обходили стороной, не желая связываться с сумасшедшим в длинном чёрном пальто и белой маске.

И правильно. Кому какое дело до чужой боли? Каждый занят собственной агонией, свёрнутой в тугой клубок под рёбрами. Он мог бы рухнуть здесь, прямо на холодные камни мостовой, истекая чёрной кровью, выплёвывая ошмётки лёгких, — и ровно до того момента, пока кто-нибудь не споткнётся об его тело, никто бы не пошевелился. А потом — полиция, скорая, протокол, морг. Имя в сводке происшествий. Короткая заметка в утренних новостях. Генри Волхайм, личность не установлена, предположительно без вести пропавший. Кому какое дело? Всем всё равно. Он знал это лучше других. Он сам был воплощением этого равнодушия тысячелетиями.

Даже несмотря на то, что он нейтрализует большую часть магического воздействия, давящего на него, наложенное проклятие продолжало бить больнее с каждым протекающим мгновением. Организм работал на пределе. Встроенные фильтры вылавливали инородную энергию, направляли её в обход жизненно важных узлов, рассасывали в тканях, предназначенных для утилизации отходов. Но проклятие было живучим. Оно перестраивалось, мутировало, искало новые пути к нервным окончаниям, к частично атрофированным рецепторам, что должны были превращать боль в безэмоциональную диагностическую информацию. Не получалось.

Мгновение. Очередной шаг, очередной удар трости о камень, очередной выдох, от которого заледенело внутри. Мгновение смазывалось и растиралось в ничто, преображаясь в тягучую вечность. Время утратило всякий смысл — Генри не мог сказать, идёт ли он уже минуту или час, преодолел ли последний квартал или целую вселенную. Хороший вопрос. Хорошие вопросы зачастую остаются без ответов — это он усвоил ещё в те времена, когда его сознание только начинало собираться из осколков чужих жизней.

---

Но вот он дошёл. Небольшой, невысокий трёхэтажный дом с внешней лестницей, выкрашенный в неприметный серый цвет, притулился между двумя более массивными постройками, словно стесняясь собственного существования. Стёкла окон отражали сумеречное небо, в котором уже загорались первые робкие звёзды. Где-то на верхних этажах горел свет — тёплый, желтоватый, обещающий убежище. Генри поднялся по лестнице, ступенька за ступенькой, цепляясь за перила свободной рукой, волоча онемевшие ноги, считая каждый шаг пыткой и победой одновременно. На третьем этаже он собрался постучать в дверь — поднял руку, разжал скрюченные пальцы, приготовился коснуться костяшками дерева, — но последняя распахнулась раньше, чем успел завершить движение.

Взгляд упал...намного ниже. Пара ярко-янтарных квазаров, что служили ему глазами, трепыхались подобно тлеющим углям на ветру — то гасли почти до полной черноты, то вспыхивали с новой силой, высвечивая детали, за которые лучше бы не цепляться. Сквозь два отверстия в холодном, обезличенном металле маски мир виделся искажённой картинкой, разделённой на две половинки, плохо сходящиеся по центру.

За маской что-то предательски скреблось. Не звук — скорее ощущение, давящее на сознание. Будто тысячи крошечных лапок драли изнутри металл, желая прогрызть путь наружу, выбраться на свет, показать всему миру ту уродливую, искалеченную правду, что пряталась за безупречной белизной. И пускай девушка, стоящая на пороге, не сможет обратить на это внимание — слишком тихо, слишком глубоко, слишком незаметно для непосвящённого взгляда, — но всего на какой-то ничтожный миг в янтарной глубине промелькнуло нечто, не поддающееся контролю. Животный страх. Древний, первобытный, тот самый, что заставлял первых людей сжимать копья в темноте. И следом — жажда крови. Убей.

Необузданная, дикая, требующая выпустить когти, вонзить их в чью-то плоть, почувствовать, как тёплое и жидкое стекает по пальцам, даря иллюзию власти над собственной агонией. Ему стоило огромных усилий не только не потерять лица — хотя лица, в привычном понимании, у него не было, — но ещё и принять приглашение от своей уже старой знакомой. Он пожал её миниатюрную ладонь — ладонь, которая могла бы целиком уместиться в его искалеченной руке, если бы он разжал пальцы. Прикосновение вышло неловким, почти болезненным для обеих сторон: его когти, скрытые под тканью перчаток, наверняка оставили следы на её нежной коже. Но он ничего не сказал. Ни приветствия, ни извинения, ни единого слова. Потому что за бешеным ритмом, что бился в виски, за пульсацией в кончиках пальцев, за рёвом собственной крови в ушах — он просто не слышал себя. И не был уверен, что если вздумает открыть рот, то оттуда вырвется нечто членораздельное.

Вызвать, что ли, новичка на танцевальный баттл?..
(напевает)
Unemployment at a record high
People coming, people going, people born to die
Don't ask me because I don't know why
But it's like that and that's the way it is

Когда Элериум подобрала предмет, ей что-то вспомнились "Мемуары бежевого дракона" и содержимое на одной из страниц. Хозяин мемуаров так и не смог сорвать этот цветок по какой бы то ни было причине и просто сделал зарисовку вместо хранения в гербарии.

Но проверять было поздно. Музыка начала обволакивать ее со всех сторон и магический источник башни, который содействовал все это время, что-то начал показывать. Элериум снова вошла в иллюзию башни, активным участником которой на этот раз не была.

Девушка находилась на склоне рядом с валуном, в который воткнут меч. В ее сторону поднимались две личности. Одна очень старая, другая относительно молодая. Шел легкий теплый дождь, а вокруг был огромный зеленый лес. Облака скрывали солнце только частично. Вдали также девушка видела что-то похожее на замок с множеством башен. А по правую сторону много деревенек, у реки. А позади был скалистый берег и бескрайний океан.

Старая фигура обратилась к молодой, когда они подобрались поближе к валуну.
— Корнелиус, ты уверен, что не хочешь его выташить? Ты мог бы... Мне недолго осталось жить, я волшебник, но все еще человек. Меня убьют или я постарею. Я не смогу засвидетельствовать ни тебя, ни твоих потомков после этого. Следующий волшебник появится через полсотни лет минимум. Ты уверен?

— Я понимаю, насколько это важно для Объединенных Королевств и может помочь вернуть Золотой Век, — фигура совершенно спокойно вытащила меч, но лишь наполовину. Это был золотой одноручный фламберже с белой рукоятью. В навершии красовались три камня: рубин, сапфир и изумруд. Все составляли треть от композиции, образовывая круг. Рядом с валуном начали расти цветы, которые Элериум видела у себя на карточке. Меч сиял, словно солнце, наполняя цветы энергией и давая им рост. Однако же Корнелиус вонзил меч обратно, как тот стоял. И новые цветы прекратили расти, остановившись на небольшой цветочной полянке скалистого склона.

— Как я пойму, кто будет следующим волшебником? Сколько знает о твоем секрете и перерождении, Просперо?

— Гм, думаю, что кто-то из драконов-долгожителей, уже мог узнать. За мной следили почти всю жизнь. Следующий волшебник должен быть тоже из долгожительствующих видов. Звезды выбрали меня, человека, потом выберут кого-нибудь другого. Протяни руку, прикоснись... — старый волшебник указал на место примерно посередине своей груди. Корнелиус нахмурился.

— Если хоть кто-нибудь из Вольфрамов знает, это может быть бедой. Если волшебником окажется дракон, это тоже повлечет за собой очень много бед. Мы в прискорбном положении...

— Поэтому я и предлагаю тебе стать Избранным Меча, пока не поздно!

— Или мы можем переждать, пока не появится еще волшебник. Если я стану избранным слишком рано, страна этого не выдержит, а в хаосе меч украдут. Я буду делать вид, что ничего не знаю и спрячу пару частей настоящего меча.

— Ты очень рискуешь. Мы все погибнем. Или ты думаешь, что культ Хрома в этом замешан? Высшие драконы нам не помогут...

— Я знаю, но мы ведь что-нибудь придумаем, верно? Нельзя, чтобы Вольфрам с придурью завладел мечом. Сам или через брата.

Видение закончилось. Элериум держит карту и смотрит на нее, а прямо перед ней, в башне знаний на плите находится серая дверь в следующую комнату.

@Элериум

@Хьюго Иденмарк, 🙄