Аркхейм

В этом сумасшедшем месте можно было ожидать чего угодно, начиная от того что только что открывавшаяся дверь окажется внезапно запертой, и заканчивая тем, что эта же самая дверь тоже оживет, как недавние кресла, и попытается напасть на застрявшего во сне хумана, однако на этот раз удача - или безумный сюжет, создаваемый собственным подсознанием, - была на стороне Хьюго. Дверь бесшумно открылась от малейшего нажатия, и хуман смог осмотреть помещение за ней, оказавшееся против ожиданий вовсе не еще одной гостевой спальней (насколько ультрахуман мог вспомнить, гостевых комнат тут было несколько, просто потому что особняк был слишком велик для небольшого в общем-то количества обитателей и много комнат тут пустовало), а детской комнатой. Точь в точь похожей на ту, что он видел вечером, когда вместе с Джейнис просматривал записи с камер наблюдения, и которую затем осматривал лично, собственными глазами.

Все те же несколько столиков с разбросанными по ним альбомными листами, коробочками красок и упаковками разноцветных карандашей, всевозможные игрушки, частично засунутые в большой стеллаж и распиханные по ящикам с мягкой узорчатой обивкой, и частично разбросанных по полу: куклы, плюшевые медведи, лисята, котята и прочее, неопознаваемое зверье, машинки разных размеров, от совсем крохотных до здоровенных, размером чуть ли не до колена самого Хью - оставалось только удивляться, как дети умудряются играть с такими громадинами, которые наверняка тяжелее как минимум младшей детворы. Пол почти полностью закрывал толстый ковер с плотным мягким ворсом, тяжелые шторы сейчас были раздвинуты, открывая взгляду Хьюго большое забранное решеткой (почему-то внутри, а не снаружи), окно, за которым клубилась все та же непроницаемая тьма, в которой время от времени вспыхивали голубоватые искры... Но здесь по крайней мере из щелей старой деревянной оконной рамы не лилась тягучая черная жижа, так что, видимо, пока что можно было и не напрягаться.

Правда, ничего по-настоящему "кошачьего" тут тоже не было - ни шерсти, ни следов, ни самих гипотетических кошек, кроме, разве что, плюшевых, в количестве трех штук разбросанных по глубоким массивным креслам, но не проявляющих никаких признаков жизни и уж тем более ничем не наводящих на мысль о том что какая-то из этих плюшевых игрушек может знать какие-то пути. Того неизвестного, чью наблюдающую голову Хью заметил еще раньше из коридора, тут тоже не было: игровая комната была совершенно пустой.

фамилия, имя: Якуб, Вацлав и Инжи Хонсу; возраст: 35-36, 18-27.

the witcher, genshin impact olgierd von everec, tartaglia

«Солёный ветер треплет грязное рваное знамя в одной из верфей. Кривозубый плотник щурится, считая остатки неровных зубов кончиком языка, рассматривая на тряпье богомерзкую тварь – он слыхал, что учёные люди из той островной крепости зовут их аба... абе... арбабе... Тьфу! Бесовщина, словом.

— Слышь, Лех.

— Чё тебе, Тит?

— Дрочучё. Ты хер ли такое хамло?

— Я те ща веслом дам – зубы ток передние останутся. Пойдёшь с бобрами плотины строить.

— Да ты погоди. Я тут думаю, — страшная фраза, если так прикинуть, но Титус – не какое-то там ссыкло, — а чё у них на гербе козёл? С хвостом козёл. Это ж ересь какая-то, не?

— Так говаривают, что графа в войну козёл спас. Тащил на горбу, они в море рухнули, а козёл – раз – и ноги в хвост. И поплыли. Благодарность за спасение – и вот.

Титуса старая легенда не убедила. Да и где ж в природе водятся полукозлы-полурыбы? Бредятина какая-то. Он полез выковыривать ошмётки обеденной селёдки, заправив указательный палец в рот.

— Это фо повувается, — Титус цокнул языком, кивнув на флагшток, — Хонсу – козоёбы?

— Им скажи – и тебе Якуб морду твоим же тесаком счешет». 

♣

Нет, сначала он расхохочется громко и басисто – так заразительно, что сам волей-неволей начнёшь гоготать. Мысль — «графу понравилась шутка» — едва успеет озарить потрясающее тугоумие светом славы и признания; а потом, вместо смеха, ты слышишь хруст – то ли носа, то ли челюсти. Якуб приложит немного усилий, задействует воображение и организует шутнику случку с козлом – козлам всё равно, есть ли у фигуры на четвереньках лицо, и как оно выглядит. Если просто бурое, с заплывшими глазами и рассечёнными губами, значит у Якуба Хонсу настроение не располагало. Если кожа свисает бахромой равного мяса, то к делу он подошёл ровно так, как учила матушка – тщательно и скрупулёзно. Правда, вершилось правосудие по заветам отца – так, чтобы от одного упоминания его имени тряслись поджилки и от страха сырело в штанах.

Хонсу – бесславные ублюдки. Мало было иродам своего клочка леса, они ещё и в море вышли. Кастор, говорят, какую только падаль не собирал под свои знамёна, когда шёл завоёвывать Осту – вот и их занесло. А потом завертелось, закрутилось – там кораблик, тут кораблик – и вот уже верфи, порты, воры и бесчестные торговцы со всех уголков мира. Там хищный оскал, здесь мордобой – «неплохо, а если не меня, а за меня?» – и вот вы уже виконты, и ведёт вас в бой «всем зверям отец». Они за Дагелетов стрелы в грудь не принимали – всаживали.

«Чернь вы титулованная» — может и так. В деревеньках по графству и острову Банши бегает с добрый десяток мальчишек и девчонок, похожих на Якуба. Он знает, что это его дети, потому что кровь не водица, а они кровь с молочных зубов пускают – даже курносые дочери. Зато жена его одета не хуже придворных дам – у них не любовь, но прочный союз, а до Пустоты он навозил своей зазнобе лучших тканей, цветастых камней и заморских книг. Когда она бранится на каком-то вычурном языке, чеканя слова ему прямо в лицо, Якуба это заводит. Жена да муж – змея да уж. Чаща её не переживала только потому, что его леди – умная. Умные супруги не считают головы бастрадов – они считают золото графской казны и знают наперёд, из какой блядушни отправлять вытаскивать суженного, и в каком кафтане он будет похож на аристократа – не на бандита.

Якуб её не бьёт — «вы чего, хлопцы? Барышню? Бить? Только по сраке» — срака у графини, кстати, до сладостной боли в паху ладная. Как и у дочери трактирщика, торговки устрицами («её устрица – тоже ничего»), доярки, какой-нибудь девицы с палубы, прожжённой солью и порохом. Когда им с Могилой нравится одна бабёнка, есть строгое дружеское правило – подкинуть монетку. Ну, а там начинается – то монетку в грязи потеряли, то один другому в нос кулаком заехал, пока медяк ловил, то у бабёнки под платьем член; «ты серьёзно священника от девки не отличил?»

Аристократы трясутся над своей честью, как курица над яйцом – Якуб трясётся только от злости, и пожмёт оторванную руку тому, кто сумел его вывести, как доброму другу. Упорный. Ему нравятся упорные: обламывать рога твердолобым баранам – любимое занятие из числа досуговых дел. Он знает, что любой знатный муж плюнет ему в кубок при первой же удачной возможности – эти олухи ничего не смыслят в тонкостях дипломатии!.. Не смыслят, ведь, когда разбойничьи шайки раскидают гвардейцев, как младенцев, размотав их кишки по сучьям, они будут просить помощи – усмирить бандитов такими же бандитами.

Есть некая трагичная романтика в том, как горят корабли на море. Есть львиная – лоснится, как шкура треклятых Хоггов – доля азарта в том, чтобы пожинать плоды своих злодеяний: «Злодеяний? Ваша светлость, небольшие соседские разногласия!». Говорят, по молодости Якубу довелось целовать руку самой герцогине — «чешешь! Где ты, а где гер-цо-ги-ня?». Якуб чешет – рыжую щетину – и вкрадчиво улыбается. Рука у Её светлости была мягкой-мягкой. Говорят, в агонии боя у него переворачиваются зрачки, как у рогатой скотины – чтобы лучше видеть хищников на горизонте. Они говорят, говорят, говорят – в тавернах, портах, прячась в сухостое. Он засыпает под эту молву, как под колыбель. Засыпает, кстати, на шёлковых простынях и нагишом, чтобы те, кому он не травится, соизволили поцеловать графские булки.


Костерок трещит в тишине леса, и лезвие отделяет пушистую шкурку от розового мяса – Вацлав знает, что чаща, на деле, никогда не молчит; если молчит – это не к добру. Серьга болтается у него в левом ухе – у Инжи она в правом. Как-то они с Якубом были в трактире – совсем зелёные и изрядно потрёпанные. У старшего брата глаза в кучу сходились, и толстенная игла тряслась в руке – он смочил острие в лойрийской настойке из обозов, которые они обнесли; так, в качестве маленькой добрососедской каверзы. Кто-то из бойцов сказал, что серёжки у мужика – это по-бабски. Якуб усмехнулся – металлическое кольцо уже давно оттягивало ему мочку; ещё до того, как близнецы родились, ведь он у маменьки был первым и единственным.


Якуб схватил со стола то ли вилку, то ли нож – слишком быстро, но Инжи – его глазастая рыжая копия, — немедля поправил бы; «вилку». Пока бедолага катался по полу со столовым прибором, воткнутым аккурат меж ног (Вацлав отвлёкся; больно, должно быть), игла резко продырявила ему ухо.

«Запоминай – это мои братья. Накосячат – бошки откручу обоим, но я сам их откручу.»

В детстве они висли на его ручищах и бодались лбами с широкими братскими ладошками. Инжи всегда был смелее: у них первые зубы начали шататься одновременно, и брат вырвал свой без тени сомнений. Якуб за ужином сказал ему — «смотри» — и врезал подносом по лицу. Из носа пошла кровь, матушка испуганно охнула, а отец-граф – расхохотался. Вацлав на него обиделся, а Якуб принёс ему золотник – сказал, за зуб; за то, что он разозлился, а не разревелся.

Шетар ползёт по пальцам Инжи – щекотно. Его красивые тонкие крылья отбрасывают на лицо юноши бледно-розовую тень. Он любит этих тварей, потому что они с Инжи похожи: не нападают, если нет повода, но жалят больно. Шетары умеют «прятать», а Инжи – прятаться. В землях графства не найдёшь мальчишки, который маскируется в тени Сумеречной чащи лучше, чем он. Говорят, если ребёнок слишком тихий – это не к добру; так и про лес говорят, помните? Крылья мерцают в темноте, они заменяют этим местам санитаров леса – волков. Отец ерошит ему волосы за меткий выстрел – Инжи знает, что граф любит его, но не так, как Вацлава или Якуба. Иначе. Их нянька, старая Фома, которая любила вплетать в вязание шетарские нити, говорила, что Инжи – не мальчик. Что мать их той Охотой понесла не от графа, а от Хозяина леса.

— Мой отец – и есть хозяин леса. Один из.
— То-то, мой юный лорд. Поэтому вас и двое – мальчик и лихо. Сын графа и сын того, кто был под его личиной. Один в один. Семя мужчины и плоть чащи.

Инжи никакой не «другой», но поданные нередко зовут его «чудым мальцом». Вацлав обычно стреляет, а Инжи – молится за убитую дичь. Правда, не Семерым, а Сумеречному духу – он верит, что у этого леса и правда есть Господин. Он не мясо и кость. Он – листва, почва и деревья. Он – в глазах зверей и уханье ночных сов. Он заставляет плутать чужаков и выводит на нужную тропу своих. Он склоняет ветви деревьев, чтобы укрыть «детей чащи», и хрустит под подошвами тех, кому стать пищей для этих почв.

Первая девка у них одна на двоих. Первый убитый – тоже. «Вацлава подожду», «без Инжи не стану». Ровесники кличат их зверёнышами. Вацлав бьёт напрямую, в лоб, а Инжи – тихо и в спину. Они кладут труп на влажный мох, как на перину, и ждут. Мерцающее облако насекомых похоже на мираж – они чуют кровь и съедят то, что не переварит лес.

И Якуб их похвалит. А может открутит головы – зависит от настроения братца.


• Якуб Редгрейву друг сызмальства — в лес они вместе ходили на тварей, на зверей и на людей, а в корчмы — на девок.

• Вацлав и Инжи ещё зелёные, но толковые ребята, преданные своему делу и краю. С Редгрейвом они видятся нечасто, а вот с @Sarja Chevalier водят дружбу.

• был у Якуба, Вацлава и Инжи ещё один брат — Ян, тот служил у Редгрейва оруженосцем, но помер 30 дня луны 501 года.

• первый титул Хонсу получили после того как о. Оста освободился от гнёта Империи и Юстус Хогг был коронован. Изначально они местными не были, а пришли на остров с Империей Ардакс. На момент коронации Юстуса Хогга получили виконство.

• до графов возвысились в 260 году после завоеваний — по прошению маркиза Дагелета к королю. Маркиз расширил их земли за счёт своих собственных и с 260 года территория графства не изменялась.

• кардинально ничего менять не стоит — братья Хонсу регулярно будут упоминаться в постах, не хотелось бы потом править каждый, сами понимаете.

• за акцию спасибо @Thaddeus Rehnquist, все лавры уходят ему в карман.

связь: гостевая.

- Вона как, гх... - это гоблин пробурчал уже на ходу, проходя в помещение, из холла казавшееся кухней, и было совершенно непонятно, что именно он так емко прокомментировал: то ли объяснение Хьюго касательно их появления в этом здании, то ли слова Хельги про вычисление векторов и поисково-спасательную операцию. Как бы то ни было, ни малейшего удивления в его голосе не было, эка, мол, невидаль, телепортировались - да не в ту степь, со всяким случаемся в магическом-то мире. Правда, уже добравшись до нужного места и "приземлив жопу на табурет" (который, между прочим, оказался вовсе не табуретом, а изящным кухонным стулом на витиеватых металлических ножках), старик решил все же прокомментировать подробнее и тут же внес ясность относительно того, к чему относились его предыдущие слова.

- Хера вы тут што вычислите, умники. - сказал как отрезал, и снова в тоне его не было никакого злорадства или издевки, скорее немалая досада от осознания собственной правоты. Облокотившись на высокий стол кухонного "островка", Дракшак сжал и без того тонкие губы в тонкую нить, снова пошевелил носом, брезгливо поморщился и снял очки узловатыми пальцами, принявшись протирать их какой-то замызганной тряпицей и бесцельно обводя взглядом помещение.

А посмотреть тут действительно было на что. Как и предполагалось с самого начала, помещение когда-то было кухней, да не простой, а в полном соответствиии с пафосом и общим уровнем всего этого здания: большая, просторная, с новейшей техникой, встроенной в стены и широкие удобные рабочие столы, с изящной подсветкой в самых невообразимых местах, отделанными под камень тяжелыми столешницами, многочисленными полками и ящичками, резными металлическими ручками, огромной раковиной, в которой, пожалуй, поместился бы и сам Дракшак, если бы поджал немного короткие кривоватые ноги и снял здоровенные рабочие боты на высокой шнуровке. Отполированный до зеркального блеска камень, блестящие хромированные металлические поверхности, изящные узоры, массивный П-образный островок посередине здоровенного помещения, большие окна (почти все, впрочем, забранные самодельными "решетками" из набитых крест-накрест досок и металлических пластин, явно откуда-то снятых)...

- За пределы станции хер кто пробьется, пока работает энергетика. Тута барьер стоит внешний, даже десять демиургов не прошибут: ни сюда, ни отсюда никто не выскочит таким финтом. А внутре тут все метрики через жопу, сплошные помехи и наводки, гха... - очки снова заняли полагающееся место на здоровенном красном носу и желтые глаза снова внимательно осмотрели гостей. - Кого бы вы там ни вычисляли - они тут, в этом секторе, зуб дам. Межсекторные переходы тоже экранированы, только своими костылями перебраться можно.

... и все это - явно руками самого же гоблина, - теперь было превращено в невообразимую смесь кухни с кустарной мастерской. В дальнем углу стояло сразу два генератора, провода от которых тянулись по всей кухне черными толстыми и тонкими змеями, разводясь по целой куче всевозможных приборов и инструментальных устройств, часть из которых даже не понаслышке знакомые с инженерией Хью и Хельга даже и не опознали. На широких столешницах были разбросаны всевозможные инструменты, повсюду стояли разнообразные измерительные приборы, какие-то целиком, а какие-то - в полуразобранном состоянии. В противоположной стороне от генераторов, в небольшом закутке между широкими кухонными тумбочками виднелся разложенный спальный мешок и складировались пакеты, коробки и ящики, набитые, очевидно, какими-то продуктами, судя по уголкам высовывающихся оттуда упаковок. Чуть в стороне от спальника валялся объемный замызганный и запыленный рюкзак с притороченным к нему медицинским подсумком и пристегнутым ремнями здоровенным пожарным топором, а на столешнице кухонного островка валялись сразу видавший виды планшет, мерцал экраном небольшой ноутбук и рядом еще один, другой формы, побольше и помассивнее - такие обычно использовали инженеры и обычный ноутбук эти специфические технические устройства напоминали разве что общим внешним видом: ими обычно проверяли работу всевозможных устройств и подключали ко всему подряд, потому по боковой стенке этой штуковины зияли многочисленные разъемы всех форм и размеров.

Коротким пригласительным жестом непропорционально крупной ухватистой зеленой ладони гоблин предложил гостям присаживаться на любой из доброго десятка стульев, живописно - то есть "как попало", - расставленных по всему помещению.
- А я технарь, гха, все верно. Инженер-энергетик, точнее. Живу тут... Ну, енто такое. Условное. Как херня вся эта стряслась, я тута неподалеку работал на энергостанции эм-один, оттудова тоннель технический есть, рядом проходит. Я тама денек отсиделся, да сюдыть и слинял, уж не до выбора было, куды бечь, когда вся эта херобора полезла отовсюду. - длиннопалая ладонь помахала куда-то в сторону окна, видимо, показывая в каком направлении располагалась упомянутая станция "эм-один". - Живых видал, и нормальных, и вона, пидарасов всяких, што поживиться на общей беде хотят, но... Тут, в этой гостинице кроме меня никого уж и нет, по крайней мере, в тутошнем блоке. На нижних этажах что-то бродит, рычит, скворчит, ревет, стены царапает - там же ж дверье все повыбито, - но хер я туда сунусь посмотреть, ну их в жопу всех, гх! Неподалеку, знаю, ишшо убежище есть, я тудыть хотел выбраться, к людям, да уж больно снаружи было много тварей ентих. Одному никак не пробиться, сожрут же по пути, а у меня, вона, только пушка, да топор. И собственная шкура, а ее так просто отдавать не хочу, побарахтаюсь ишшо. А вы тута какими делами-то, гх? Нешто к тем пацанам в убежище пробираетесь?

- Лан. Неожиданный рестайлинг случился, но вроде теперь ниче не съезжает. Я надеюсь... >.>

+

Магниты

https://suno.com/s/Ni1E10OJiMqWazvR

@Энтропий, мне вдруг сегодня захотелось сочинить для тебя песенку)

Диспатч хорош. Мне стоит перестать играть и лечь спать.





















Но в чем тогда смысл быть злодеем, верно?

МУААХАХАХАХА

@Вакула Джура, с доброй ночью *кинул ему пепси зиро*