Аркхейм

Не, ну если учесть, что демиургов всего тысяча на многомиллиардный Аркхейм, а еще далеко не все любят медийность и внимание вне орденов, то даже логично, что Энфир ни с одним не пересекалась. Другое дело, что делать из них сказку было как-то преждевременно, на уровне тех же планетарных новостей нет-нет, а упомянут то одного, то другого. Да и ордены же кто-то крышует, верно? Не "боги" же, действительно.. хотя фиг знает этих смертных, что они там себе напридумывали. И да, мысли Фир читались буквально на лбу. Давно в Эль настолько не верили. Ну и ладно, она тут не за расшаркиваниями пришла.

- Ага, во плоти. Ты так вопила на ближайшие километры, что даже мне стало любопытно.

Хмыкнула волчица, уже понимая, что быть белой и пушистой тут не поможет. В сознание эту мелкую надо как-то иначе приводить. Может у нее самолюбие на иронию взыграет? Вдруг эта леди честолюбива без меры и сейчас начнет доказывать Элериум как та неправа? В их ситуации любая осмысленная деятельность – это благо. Но нет. Не похоже было, что разум зажегся в этих абсолютно потухших глазах. Что ж, попытаться стоило.

Желтенькие цветочки явно не зашли. Отчего-то стоило Энфир их увидеть, ее просто перекосило. И даже медитации Элейн, действовавшие на мир вокруг как своеобразный щит не помогали. Но хоть какая-то информация просочилась. Кого-то драконица очень хотела спасти. Ооооо, чувство вины, несправедливой смерти, отчаяния. Элериум их знала не понаслышке. В гневе она наделала дел в свое время. И пусть сейчас древняя уже как-то переварила, но ощущения Фир ей не были чужды. Однако до такой истерики демиург никогда не доводила. Скорее она до исступления ненавидела, но вовне. Губить этим чувством себя саму никогда не тянуло. Драконица же, казалось, именно этим и занималось. Нда, рефлексия – это прекрасно, но не многовато ли на себя берет эта смертная? Даже боги не властны над смертью и случаем. Если уж Фортуну однажды в казино по миру пустили.. Кхм, это к делу не относится.

Прошу помоги, прошу помоги.. А то она не пытается! Даже нирванну почти нашла, но эмоции дракоши все равно оказывались сильнее. Только аномалия теперь еще и "злилась" пытаясь нашинковать щупальцами тельце лисы. И вы снова не о том подумали, извращенцы. Под кожу они лезли, под кожу.. Укрепив покровы (и на всякий заделав таки все отверстия намертво), волчица продолжила наблюдать за происходящим, прикидывая, как остановить истерику. Мех не помог, артотерапия не помогла, боль не помогла. Идей оставалось мало. Разве что пободаться за первенство с лесом и все же взломать один драконий мозг. Уж в этом Элейн была мастер, а не в том, как быстро утешать смертных.

Тело "подопечной" выгнулось от боли. Бывший песец ощутила пепец. Демиург в некотором ступоре наблюдала как превращается жертва леса. Это кого она там освободила? И чисто технически, эта-то хоть выбраться из аномалии сможет? Наврятли, эмоции у нее пусть и иные, но были, а для безопасного выхода требовался дзен или хотя бы внутренний покой. Эта же играла в кукловода с маниакальными наклонностями. Будто ею управляли те самые тентакли из массы. Кстати.. волчица на всякий посмотрела вниз, не тянется ли там "рука". Вроде все нормально было. Значит только по психике бил, паскудный лес.

Не, ну это уже ни в какие рамки. Хочешь пободаться? Ну, ну, посмотрим кто кого. Да я древнее твоей матери! Если у тебя она вообще есть, недоросль пространственно ментальный. Размяв воображаемые костяшки, Элериум начала плести ментальную вязь. Зря она что ли всю жизнь тренировалась, чтобы ей какой-то вшивый блок мешал? Удар. Барьер пока цел. Ничего, мы упрямые. Еще удар. И еще один. Постепенно ментальное пространство дракоши начало потрескивать и искрить, открывая бреши. Ну вот и чудненько. Лунной тенью магия первородной просочилась внутрь, перехватывая управление и отправляясь на поиски первоисточника.

Тьма, тьма, боль, тьма, стыд, тьма, боль, тьма, боль, много боли, плач.. О, последнее уже интересно. Кажется именно эту эмоцию мелкая пыталась удержать, пребывая на грани? Ну и к чему это привело? Может если прорыдается вслух полегчает. Кого там надо на первый план панема выпихнуть? Это оказалась маленькая девочка. Ожидаемо, если вдуматься, прям даже напрашивалось. Настолько, что сначала Эль перепроверила, не мираж ли это ее ожиданий. Не, настоящая. Говорить с мелкой сейчас не было смысла, она была в раздрае. Однако навязать ей иные эмоции изнутри не сложно. Вокруг внутреннего ребенка появилась серебристая пленка, отдающая лунным светом. Эти чары временно отсекли нити боли, страха, ненависти и стыда. Просто в какой-то момент Элейн подумала, что устроить выгорание куда быстрее, чем давать выплеснуться боли в слишком уж "податливом" пространстве. Так что радость и светлые нити демиург также временно отрезала, отсекая базис личности Энфир от всех красок мира. Это даже не депрессия, это что-то глубже. Мелкой теперь на все на свете всё равно.

Элериум тоже себя экранировала и успокоилась. Аномалия забилась в агонии, пытаясь найти своих жертв, однако пока волчица была рядом и держала в железных рукавицах сознание и, что важнее, подсознание девчонки, найти их было.. сложно. И случилось то, что Эль и ожидала. Их "отрыгнули". Оказавшись снаружи, демиург первым делом банально вырубила девчонку и начала латать прореху пространства, закрывая аномалию навсегда. А то с этого лесочка станется затащить еще кого. Драконицу же убрали из процесса чтобы не мешалась. Однако оставлять ее в таком состоянии.. Была мысля стереть ей начисто память и дать новую, но судя по тем воспоминаниям, что Луна успела подсмотреть – решение так себе. Как минимум у мелкой остался брат. Какая никакая, а семья. Вины же за ним лично богиня не видела, порой приходится поступать жестко в этой жизни. Он справился, Энфир не очень. Однако ее тоже можно понять. Что ж, поговорим. Ну, попытаемся. Опять. Сняв барьер, первородная дала мозгу драконицы команду пробудиться.

- Что ж, с добрым утром, солнышко. Тут лучше?

Уточнила волчица, прямо на глазах перетекая в обычную беловласую девчонку условно цирконского вида. Разве что на киборга не смахивала и имплантов не имела. Но остальное, одежда, пара проколов пирсинга, визор на виске и драные облегающие брюки были весьма похожи на специфическую моду именно этой планеты. Впрочем, разве это важно? Они тут проблемы другой блондинки разгребать собрались. А в менталочке триггеров куча и горсточка сверху.

- И прежде всего, мои соболезнования.

Она ощущала себя неловко, хотя обычно ее сложно было поставить в неловкое положение. И неловкость эту вызвала реакция воителя, которую она могла слышать и даже видеть через его плечо - его хвост был как опахало, которым он безустанно махал туда-сюда. Что за бесстыдник, о великие духи!
- Все шутки шутишь, дурень, значит, и впрямь все не так уж плохо.
Дева не смогла сдержаться и фыркнула, чуть дернув оголенным плечом, на котором можно было рассмотреть россыпь веснушек. Ее не волновала одежда, которая решила чуть приоткрыть ее тело. Ее волновал воитель, который решил зайти дальше дозволенного ею. Она ощутила его горячую ладонь на своей талии, ощутила, как касаются его пальцы ее спины. И это действие заставило ведунью нахмуриться, слушая, как он описывал свои ощущения - этот наглый налетчик, который, кажется, вовсе не собирался смущаться.
- Слишком много чести беспокоиться о дурне, который не умеет просчитывать риски и тянет в рот всякую дрянь, — припомнила ему лесная дева его выходку на поляне. Надо же было додуматься сожрать чешую чудовища! Она ощущала его силу в налетчике, и эта сила была совершенно не по нраву ведунье, но вытравить ее из него она не могла. Не сейчас, когда от ее магии остались какие-то крупицы. Это означало и то, что теперь она была уязвима и осталась беззащитной на какое-то время.
Предавшись этим думам, ведунья и не заметила, как инстинктивно придвинулась к большому и теплому воителю. Лишь пробормотала ему, почти касаясь губами его плеча:
- Все, как ты и сказал. Неграмотен, бахвалист, глуп и просто несносен.
На этом ведунья хотела было подняться, чтобы принести своему раненому подопечному целебный отвар, но тот решил изменить ее планы. Вернее - разрушить.
Едва она сделала движение, чтобы отстраниться, как его вторая рука скользнула ей на спину. Ведунья ощутила как его пальцы коснулись ее волос, чуть дергая те. Она не могла припомнить, чтобы позволяла этому несносному северянину так себя вести - так нагло касаться ее, так бесстыдно обнимать, так своевольно решать что может вообще трогать ее.
И все же... Она не была против?
Словно истосковалась по простому теплу и объятиям. Словно все то, что она копила внутри долгие годы - одиночество, настороженность, привычку никого не подпускать близко, вдруг дало трещину, и сквозь нее просочилось что-то теплое, живое и почти забытое.
Лесная дева не могла поддаться этому чувству. Стоило пресечь такое поведение налетчика, пока не стало поздно. Пока воитель не привык, что ему что-то да можно делать в ее отношении.
Она замерла, ощутив как ладонь воителя спустилась ниже, к ее хвосту. И не только спустилась, этот бесстыдник еще смел подталкивать ее к нему ближе. Дыхание перехватило. Она не ожидала такой наглости.
Подняв голову, она посмотрела в лицо налетчику. Ведунья открыла рот, чтобы возмутиться, чтобы высказать все, что думает о его поведении, его руках, его бессовестной самоуверенности, но слова застряли в горле. Да и не смогла бы она что-то сказать, ведь все пошло совершенно не по ее плану. Краткий миг - и она ощутила прикосновение губ воителя к своим губам. Где-то в груди разлилось странное, томное тепло, которое абсолютно выбило ведунью из колеи. Но... Отчего-то она не воспротивилась этому. Ее метания были сиюсекундны, мимолетны, и вот она уже прильнула к воителю всем своим гибким станом, ощущая как крепко ее обнимают. Ее руки скользнули по груди налетчика, она ладонями ощущала как гулко бьется его сердце.
Она отстранилась от него, когда ей уже перестало хватать воздуха. На щеках лесной девы играл румянец, приоткрытые губы были покрасневшими и словно припухлыми от долгого поцелуя. Дыхание сбилось, грудь вздымалась часто и неровно, а взор зеленых очей был одновременно строг и игрив.
- Твое безумство переходит все границы, дурень.
Со вздохом отвечала налетчику ведунья. Она смотрела на налетчика и видела, что тот не раскаивается ни на минуту в содеянном. На его лице сияла мальчишеская улыбка - счастливая, беззаботная, почти озорная, словно он только что стащил яблоко с хозяйского стола и остался безнаказанным. И эта улыбка весьма нравилась ведунье. И это ее пугало.
- Дурень тебе подходит куда как больше. Особенно сейчас, когда ты лжешь мне прямо в глаза о том, что не испытываешь боли, - на губах ведуньи заиграла улыбка, - но раз уж ты решил доверить мне свое имя - я воспользуюсь им. Оно достаточно необычное, я не слышала таких имен ранее. Лукас.
Она медленно произнесла его имя, пробуя на язык, прислушиваясь к его звучанию. Оно пришлось ей по вкус, стоило это признать.
- А достоин ли ты знать мое имя, дурень? Особенно тогда, когда, - дева приблизила своё лицо к лицу воителя, настолько близко, что их губы почти соприкасались, а он мог ощутить ее теплое, чуть сбившееся дыхание на своей коже. Ее глаза впились в его, прожигая, требуя правды, - ты обещал себя другой. Той, что почти убила тебя.
Она взглянула в его глаза, ожидая ответа, ища проблеска совести, хотя бы намека на то, что он помнит о своих словах. И в то же время ее ладонь, мягкая и теплая, скользнула по груди воителя выше, к его шее, задержалась на мгновение, ощущая биение пульса под пальцами, а затем нежно коснулась его щеки. Жест был одновременно требовательным и ласковым, словно она хотела и наказать его, и приласкать.
- Что ты скажешь мне в свое оправдание, глупец?
Ее ресницы дрогнули, она опустила взгляд на его губы и подалась вперед, мягко целуя глупого мальчишку во взрослом теле, который сумел разжечь некую искру в ее древней душе.

@Факел, так вот как выглядит босс качалки!

Выползла на запах тленов членов и безысходностей.
- Чо у вас тут?

@Калеб Хейл, очевидно, что шутка про Моргана и лисичек уже довольно заезженна. Но я не побрезгую, когда надо подфармить кла$$ы

Куб стоял на столе, чёрный и непроницаемый, как ночь без звёзд.
 Флавий обошёл его уже в десятый раз, нанося на схему очередные пометки. Очки сползли на кончик носа, волосы выбились из хвоста. Извлечь ключевую руну, конечно, можно. Но не одним единственным способом.
 — Три варианта, — сказал он, обращаясь к Инфирмуксу. — Как минимум три. И все плохие.
 Он поднял указку — длинный стержень из полированного дерева — и ткнул в злополучную руну на схеме. Та, что пульсировала быстрее остальных. Компенсатор. Балансир. Сердце всей конструкции.
 — Если я выдерну её быстро — весь узел схлопнется. Реакция будет стремительной и неконтролируемой. Мы не успеем отбежать. Даже если будем ждать за стеной. Неизвестно, что вырвется наружу — энергия, пространство или то, что внутри. Может быть, ничего. А может быть, всё.
 Он перевёл указку на следующий пункт.
 — Можно медленно. Вытягивать её из плетения нить за нитью, сантиметр за сантиметром. Тогда мы увидим изнанку. Поймём, как устроена магия. Но это значит — стоять рядом. Дышать над ней. Что бы ни было в сейфе, оно тоже сможет взглянуть на нас так же удобно, как и мы на него.
 Флавий помолчал, пожал плечами.
 — Есть третий вариант. Если я переверну руну — не выдерну, не ослаблю, а просто... переверну. Если куб — пространственная аномалия, он вывернется наизнанку. Всё, что было снаружи, окажется внутри. И наоборот. Нам повезёт, если внутренний объём меньше, чем расстояние, на которое мы отойдём. Но мы не знаем радиуса. Мы вообще ничего не знаем.
 Он опустил указку и повернулся к побратиму. На лице его застыла лёгкая, чуть ироничная улыбка, которую он приберегал для сложных разговоров. Когда ничего хорошего предложить не можешь, но и не теряешь контроля над ситуацией.
 — Ты ожидал лёгкой прогулки? — спросил Флавий. — Я же предупреждал: разучился. Но если хочешь рискнуть — я готов. Просто знай: все варианты плохие.
 Инфирмукс молчал. Или думал. Или просто давал Флавию пространство, чтобы тот договорил до конца. Они знали друг друга достаточно, чтобы не торопить.
 — Кстати, — добавил уже мягче, — варианты — это только про куб. Если там внутри ловушка, которая сработает не на вскрытие, а на присутствие — мы об этом узнаем только в самый последний момент. И тогда уже будет поздно выбирать. Так что...
 Он хотел сказать «так что подумай ещё раз», но что-то в глазах побратима — та самая знакомая хитринка — остановило его. Флавий вздохнул и убрал указку.
 — Ладно. Это ты и так знаешь. Просто я люблю повторять очевидное. Старая привычка.
 
 Разговор свернул неожиданно. Флавий не понял, как они перешли с куба на другое — наверное, просто пауза затянулась, а потом Инфирмукс посмотрел на потолок, за которым, двумя этажами выше, спала та, о ком Флавий старался не думать слишком часто.
 «Так ты подобрал птенца».
 И в голосе его звучало не осуждение, а скорее что-то тёплое, почти умилённое. Как будто он увидел в этом забавный, даже трогательный жест.
 Флавий замялся.
 Птенец. Смешно. Кому-то со стороны, возможно, и правда казалось, что он подобрал беззащитного птенца с разбитым крылом. Нашёл, отогрел, поставил на ноги. Но как бы сам Инфирмукс ни называл своих подопечных, эту девчонку с трудом можно было назвать птенцом.
 — Скорее — котёнка, — сказал Флавий, поправляя очки. — Шкодливого. Кусачего. Необучаемого. И разрушительного. Теперь слежу за ней, чтобы не упала откуда-нибудь, не грызла провода, не качалась на шторах и не драла мебель.
 Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить тому, кто не видел, что происходит, когда девчонка просыпается в приступе? Как передать этот ужас — когда хрупкое тело изгибается дугой, из горла рвутся звуки, на которые не способен человек, а окружающий мир начинает рушиться? Книжные шкафы — это мелочь. Однажды она чуть не выбила дверь с петель, когда Флавий замешкался на секунду и не успел наложить успокаивающий контур.
 — Ей двенадцать. Или четырнадцать, она сама не знает. Слишком юная, чтобы стать хтоником без проблем. Слишком неопытная, чтобы справляться с этим.
 Этнарх провёл рукой по лицу, устало, по-старчески. В этом жесте было что-то от человека, который тащит на себе непосильную ношу и не знает, куда её деть. Миниатюрная, слабая на вид, маленькая хтэния могла сломаться сама об себя в любой момент.
 — Раньше я имел дело с новорождёнными хтониками. Все они были взрослыми. Им нужна была помощь — да, стабилизация, артефакты, контроль. Но не опека. Не воспитание. Я не должен был становиться ей... — он запнулся, — никем.
 
 А она появилась на пороге просто так. Худющая, грязная, с волосами, свалявшимися в колтуны, и глазами такими же безумными и цепкими, как когда-то у него самого. Ни слова о родителях. Ни обрывка одежды, по которому можно было бы определить, откуда она. Никто не искал её, не спрашивал о ней, не заявлял о пропаже. Девчонка просто упала с неба.
 Один взгляд. Один. И Флавий понял — она останется.
 Стайность. Проклятая, необъяснимая стайность, которая не спрашивает разрешения и не слушает доводов разума. Она просто шевелилась где-то внутри, и когда Флавий смотрел на эту девчонку, она говорила: «Наша. Своя. Не бросай».
 И он не бросал. Хотя разум твердил: опасно, неправильно, у неё могут быть родственники, ты не имеешь права. А руки уже накладывали успокаивающие чары, уже доставали с полок самые мягкие стабилизаторы, уже расстилали на кровати чистое бельё.
 — Она вцепилась в меня, — тихо сказал этнарх. — Буквально. Схватила за руку и не отпускала. Я не мог вырваться, не причинив ей боль. А потом... — он поморщился, — потом понял, что и не хочу вырываться.
 
 Зов ли это? Конечно. А что ещё?
 Несмотря на возраст, все особенности хтоников казались Флавию психическими отклонениями, с которыми нужно было учиться жить, раз нельзя вылечить. Мог бы привыкнуть, а всё не получалось.
 Артефактор посмотрел на свои руки. На правой, у самого запястья, темнели свежие следы укусов — два полумесяца, уже начавшие заживать. Ещё вчера девчонка металась в беспамятстве, и он держал её, не давая разбить голову о стену, а она вцепилась зубами в его руку и сжимала, пока не пошла кровь. Иногда особо мерзкие виды хтонов предпочитают разрушить тело носителя, чтобы было легче получить контроль над ослабшим. Флавий не отдёрнул руку. Просто ждал, пока приступ пройдёт. Следы на руке исчезнут быстро, а вот мысль, что он оттолкнул ту, кто отчаянно нуждалась в помощи — не ушла бы и через много веков.
 — Кусачая попалась, да, — что ещё ответить? Что зов изводит его ответственностью, что артефактор не нянька, а голова раскалывается от противоречий? Для Сигниферов жаловаться — позор, хуже смерти от старости.
«Я готов убивать за неё. Я готов умереть сам. Если кто-то поднимет на неё руку — не остановлюсь, не буду думать, я просто... сделаю. Всё, что нужно. И не пожалею. Ни на секунду».
 Мысль пришла внезапно, острая, болезненная. Флавий вздрогнул от собственной жестокости. Откуда в нём это? Он, вечно спокойный, рассудительный, медлительный, — и вдруг такая чёрная, бескомпромиссная ярость, готовая вырваться наружу в любую секунду. Столько лет жёсткой дисциплины, самоконтроля, практик от медитаций и дыхательных упражнений до мощных ментальных артефактов.
 Чтобы сейчас это всё сломалось об одну нестабильную девчонку?
 Это похоже на родительский инстинкт. Флавий никогда не был отцом. Не планировал. Не хотел. А всё получилось само собой.
 
 А раз назад дороги уже, очевидно, нет, почему бы не показать Владыке птенца? Или котёнка, какой её видит этнарх.
 Дверь в комнату открылась легко — слишком легко. Флавий шагнул внутрь, намереваясь показать спящую, смирную, прикрытую одеялом хтэнию. Комната была залита мягким светом, пахло травами и воском, и тишина стояла такая, что казалось — спи, не проснёшься до вечера. Сигнифер обернулся на пороге, уже открыв рот, чтобы сказать: «Ну вот видишь, всё в порядке», — но следующее мгновение выбило из него не только слова, но и воздух.
 Девчонка обрушилась на него, как лавина.
 Худое тело, в котором, казалось, не могло быть силы, ударило в грудь с глухим, тяжёлым звуком. Флавий не удержал равновесия — пол ушёл из-под ног, и он рухнул на спину, больно ударившись затылком. Сверху навалилась хтэния, дикая, колючая, с пальцами, вцепившимися в плечи, с жёлтыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Вертикальный зрачок, суженный до нитки, пульсировал. Лицо исказилось, потеряло детские черты — всё, что осталось, это голод, злоба и первобытный ужас.
 Флавий перевёл дыхание и с ужасом заметил подвеску на полу. Сорвана. Шнурок перерезан — может, ногтем, а может, перекушен. Хтон вырвался.
 — Тихо-тихо, — прошептал он, даже не пытаясь вырваться из захвата. — Я не враг. Ты помнишь меня?
 Пару раз это срабатывало, но не сегодня. Девчонка зарычала. Что-то будто из-под земли, горловое, звериное. Монстр внутри неё смотрел на него тёмным, неистовым взглядом. Хтон, чужой и чудовищный, чувствовал свободу и не собирался сдаваться.
 
 Инфирмукс стоял в проёме — молча, не вмешиваясь, но готовый. Флавий успел поймать его взгляд: «Не трогай её. Моя». И отвел глаза.
 Он мог бы ударить. Парализовать. Обездвижить силой, которой хватило бы, чтобы скрутить её — но это было бы предательством. Не девочки — себя. Альт Сигнифер не стеснялся таких методов. Отец называл это воспитанием. Флавий не станет.
 Он щёлкнул пальцами.
 Звук раздался за спиной хтэнии — резкий, как треск сухой ветки, но с оттенком чужого голоса. Девчонка дёрнулась, обернулась, ища угрозу, и в этот миг Флавий действовал. Он перекатился, выскользнул из захвата, и мягким, почти ласковым движением уложил её на бок, прижал. Рука метнулась к подвеске, пальцы нащупали замок, и через секунду холодный камень снова прижался к её коже, возвращая контроль.
 Хтэния вздрогнула. Конвульсия прошла по телу, и монструозные черты начали исчезать. Зрачок расширился, желтизна ушла из глаз, оставляя обычную, человеческую тёплую зелёную радужку. Она моргнула и уставилась на Флавия снизу вверх, ещё не понимая, что произошло.
 — Дыши, как учились, — он устало заулыбался. — Всё хорошо. Я рядом.
 Девочка отдышалась, приходя в себя, и медленно, очень медленно, перевела взгляд на дверь. На того, кто стоял там, в полумраке коридора. Она сжалась, но не закричала и не попыталась убежать. В её взгляде мелькнуло что-то — любопытство пополам со страхом. Как у зверька, который впервые видит человека и не знает, опасен он или нет.
 — Это Инфирмукс, — сказал Флавий, поднимаясь и отряхивая одежду. Он не смотрел на побратима — ему было неловко, почти стыдно за свою несостоятельность. Ведь обещал: «крепко спит, всё под контролем». — Он мой друг, и брат, и правитель Некроделлы заодно. Мы пойдём по делам, вот, решили и тебя с собой взять. Свежий воздух тебе полезен.
 Она приподнялась на локтях, всё ещё настороженная.
 — Идём, — позвал Флавий, протягивая ей руку ладонью вверх — медленно, мягко, не требуя. — Только обещай не кусаться.
 Девочка замялась на мгновение. Потом, словно решившись, вложила свою ладонь в его. Маленькую, холодную, с обкусанными ногтями. Флавий стиснул её бережно и помог подняться.
 Наверное, это по-своему мило. И странно.
 И не понятно, как в таком составе можно отправляться в поле, чтобы открывать сейф.
 
 Впрочем, Флавий не смог бы вспомнить ни одного случая, когда что-либо связанное с Инфирмуксом у него шло точно по плану.
 Так даже лучше. Это похоже на жизнь, а не превращение в предмет интерьера мастерской.

Ладно, раз уж на пороге принятия Аричка, я должен сделать заявление. И пусть это уже сложившийся баян, но, друзья, на самом деле я - Морган. Я скрывался в тени и не писал посты, потому что ждал нужного момента. И час настал. Наконец-то...

За весь ролевой стаж достигла рекорда по ожиданию поста (до этих дней был где-то промежуток в квартал).
Если я дождусь, слёзы счастья будут бесконечны.

Микаэль отступил из объятий. В груди осталось тёплое, непривычно светлое ощущение, будто он коснулся чего‑то настоящего, давно забытого. Взгляд невольно задержался на её лице: лёгкий румянец, ещё не успевший сойти, мягко оттенял цвет её кожи. Он улыбнулся, едва заметно, одними глазами, и в этом движении было тихое удовлетворение: он сделал что‑то хорошее. Не ради выгоды, не ради награды просто так, потому что хотелось дать ей хоть каплю тепла. Он даже заметил, как её рог, оброс новыми кристаллами, что очень завораживало его.
Она смотрела, на его руку, и во взгляде читался живой, неподдельный интерес. Медленно протянула руку, не дожидаясь ответа на просьбу потрогать её. Микаэль не колебался: без раздумий протянул свою руку — ту самую, чёрную, с плотной чешуёй, переливающейся в утреннем свете оттенками обсидиана. Энфир схватила её, осторожно, но уверенно. Пальцы заскользили по поверхности: изучали рельеф, ощупывали каждую пластинку, прослеживали линии узоров. Она водила подушечками вдоль костяшек, слегка надавливала, проверяя плотность, задерживалась на переходах, где человеческая кожа плавно перетекала в драконью. Взгляд её становился всё более сосредоточенным, а потом вдруг заблестел. В нём вспыхнуло понимание, озарение, будто она разгадала древний шифр. Она осознала: он — обсидиановый дракон.
Обсидиан. Вулканическое стекло. Рождённое в сердце огня, застывшее в мгновении вечности. Острая. Крепкая. Смертоносная. Острая настолько, что порез от неё почти неощутим, лезвие рассекает кожу без сопротивления, почти нежно. Если ударить в сердце, боль придёт изнутри, а не от прикосновения клинка. Порез можно не заметить, пока не потечёт кровь. Крепкая настолько, что её не возьмёт ни каждая сталь, ни время. Она выдерживает давление глубин, жар магмы, удары молний.
Когда пальцы сильнее сжали его ладонь, Микаэль замер, но не от страха, от сосредоточенности. Он следил за каждым её движением, впитывал мимику, ловил оттенки эмоций. Она подняла свободную руку и коснулась указательным пальцем чёрного острого когтя на его руке, легко, почти невесомо. Легонько надавила. Почувствовала короткий, резкий укол, крошечный разрыв кожи. Затем она провела пальцем вниз вдоль когтя, медленно, внимательно. Микаэль ощутил, как её ноготь, заострённый и крепкий, словно миниатюрный клинок, проникает чуть глубже, скользит по грани между прикосновением и порезом. На мгновение их когти соприкоснулись, с тихим, едва слышным скрип, и её ноготь соскользнул в пустоту. Капелька алой крови, маленькая, круглая, блестящая, сорвалась с кончика её пальца и упала на пол. Он инстинктивно хотел отстраниться, чуть податься назад, разорвать контакт, дать себе пространство. Но она не позволила: пальцы на его ладони сжались чуть сильнее, удерживая. Не грубо, настойчиво, но без агрессии. И он остался на месте. Просто стоял и наблюдал за ней. Её лицо изменилось: брови чуть сошлись у переносицы, губы сжались в тонкую линию, взгляд стал отстранённым, будто она смотрела не на него, а вглубь себя. Микаэль чувствовал, как внутри неё разгорается что‑то тёмное, голодное, но также внезапно это затихло.
Когда Микаэль всё же смог сделать шаг назад, он не отстранился окончательно, вместо этого сам взял её руку и внимательно осмотрел порез. Тонкая красная линия на подушечке пальца выглядела несерьёзно, но он не стал пренебрегать предосторожностью. Он подошёл к небольшому шкафу, открыл ящик и достал миниатюрную аптечку, потрёпанную, с потёртыми краями, явно не раз бывавшую в деле. Аккуратно промокнул ранку антисептиком, наложил тонкую повязку и разгладил её кончиками пальцев, бережно, почти нежно. Несмотря на то, что его рука с чёрными обсидиановыми когтями была столь же опасна, сколь красива, он управлялся с ней очень умело, ни единого случайного пореза, ни малейшего неловкого движения. Он давно привык жить с этой частью себя, использовать её, подстраивать быт под её особенности. Чешуя, когти, магическая природа, всё это больше не пугало, не мешало, а стало частью его повседневности.
— Думаю... Если вам вдруг станет плохо или больно... Я могу перенаправить вашу энергию. Теперь я могу. Я знаю одного прекрасного артефактора. Он сможет помочь. Если... тебе нужна помощь. Я... говорила, что в долгу не останусь, — произнесла девушка.
Микаэль улыбнулся спокойно, без тени напряжения.
— Я давно привык с ней жить, — ответил он, слегка согнув и разогнув пальцы с тёмными когтями. — Раньше она доставляла мне немало хлопот. Приходилось учиться всему заново: держать чашку, писать, застёгивать пуговицы. Но сейчас я подстроился под неё. Да, она всё ещё создаёт неудобства, я не могу пользоваться магией в полной мере, как другие. Но и плюсы в этом есть.
Он сделал небольшую паузу и добавил чуть строже:
— И прошу тебя, больше не калечь себя ради любопытства. Даже если что‑то кажется интересным или важным. Мы можем обсудить, посмотреть, понять, но без ран.
Осмотрев палец ещё раз и убедившись, что с ним всё в порядке, Микаэль протянул девушке руку, открытую, без когтей наружу, человеческую сторону ладони.
— Согласишься ли ты прогуляться со мной по городу? Сейчас уже начинает темнеть, а вечером и ночью он по‑своему прекрасен. Я хочу показать его тебе. Улицы, подсвеченные фонарями и неоновыми вывесками, старинные арки, запах свежей выпечки из ночной пекарни, отражение огней и светлячков в городском пруду... Всё то, что обычно остаётся незамеченным днём.

@Факел ты где пропадаешь! :о