Аркхейм

Чёрное пламя ударило из распечатанного грота, прошивая пространство некротическим жаром и оглушительным треском. От него веяло потусторонним холодом — мерзкое, липкое ощущение на коже, которую словно одновременно сжигали и замораживали. Мятежник метнулся наперерез, накрывая себя и Наэрхиду магическим барьером. Ревущий вал огня вскипел, разбиваясь о невидимый щит, и бурлящим потоком обогнул их, чтобы с грохотом обрушиться на полуразрушенную арку за спиной.

Отразив залп, Инфирмукс ринулся в гущу тварей. Его костяной хвост превратился в размытую чёрную плеть, крошащую ребра и сминающую гнилую плоть. Этнарх бил точно и жестоко, пропуская лезвия ржавых клинков в миллиметре от своей брони. Перехватив руку нападающего скелета, он вывернул сустав, швырнул нежить на наступающий ряд и мощным ударом ноги впечатал следующего мертвеца в стену, оставляя на камне кроваво-грязный след.

Им приходилось прорубаться сквозь бесконечные ряды тел. Под ногами хрустели кости, а леденящий вой высшей нежити сводил с ума. Воздух, пропитанный ядовитым пеплом, оседал в лёгких болью. Обсидия разила врагов с пугающей скоростью — казалось, не было этих долгих веков мучительного плена. Мгновение — и закованный в броню громила рухнул к её ногам. Его тяжёлая булава с грохотом впечаталась в камень рядом с отрубленной головой другого мертвеца.

Время использовать поддержку. Инфирмукс на ходу закинул в рот пару капсул с сушёными шляпками некрозиса и сразу же запил их терпкой вытяжкой живодрева из небольшого флакона, прихваченного с базы. Горечь обожгла гортань, но мгновенно разогнала кровь, кратно усиливая хтонические и некромагические способности. Резерв вспыхнул, позволяя вырвать из чужих рук контроль над частью вражеской стаи.

— Половина останется на мне. Тех, кого смогу удержать, — рыкнул Инфирмукс. Поток его воли ударил по сознанию уязвимых мертвецов.

Двое сравнительно свежих трупов, скорее походивших на раздутых зомби, содрогнулись. Подчиняясь магии этнарха, их ткани резко усохли и уплотнились, превращая тела в послушные смертоносные марионетки. В лохмотьях одного из них Мятежник намётанным глазом уловил элементы тактической разгрузки, а на иссохшем запястье блеснул армейский прибор.

— Либо сюда не посчастливилось загреметь агентам внешних миров, либо это наёмники ЧВК. Кто бы мог подумать, что они сунут нос в Орден богини на Климбахе... — Инфирмукс кивнул на почерневшую руку зомби. — Видишь тот экран? Климбахский дозиметр. Солдаты Корпоративного Режима замеряют такими радиацию.

Стрелка на разбитом циферблате едва подрагивала в зеленой зоне. Радиационного фона здесь не было — они находились далеко от столицы Некроделлы.

Голос из темноты не застал его врасплох. Этнарх с самого начала считывал тяжёлую ауру чужого некроманта, дёргавшего мертвецов за ниточки. Враг обладал немалой силой — даже с допингом перехватить контроль над десятком тварей оказалось адски трудно.

Мятежник слушал тираду Тильвира с откровенным презрением, как и сама богиня. Шагнув к Обсидии, он положил обжигающе горячую ладонь ей на плечо в знак молчаливой поддержки.

— Я завою силу для себя любой ценой! Какое жалкое оправдание для той, кто провел восемьсот лет в кандалах, как побитая псина! — рассмеялся Тильвир, и его смех эхом отразился от стен оскверненного храма. — Где была твоя «свобода», когда из тебя выкачивали силу на алтаре? Если ты такая всемогущая богиня, почему ты пала от рук простых смертных?! Ты слаба, Обсидия. Твои идеалы — это просто красивые сказки для идиотов. И идеалы Мятежника тоже. Вы стоите друг друга. Мусор.

— Охереть, давненько я не видел чего-то настолько жалкого, — Инфирмукс хрипло рассмеялся, но лицо его оставалось хищным, а взгляд — холодным и цепким. — Значит, силёнок тебе не хватило? Обиделся на свою богиню, разнылся и побежал под руку к Уроборосу! Истинный Бог? Без хозяина с плёткой никак не выходит морду от асфальта оторвать? А, хтон с тобой.

Этнарх чуть сильнее сжал плечо демиурга, чувствуя, как под кожей бьётся её гнев, и бросил на неё короткий взгляд.

— Наэрхида, забей на этого урода. Я знаю, как погано, когда тот, на кого ты возлагал большие надежды, втыкает нож в спину. Но по моей статистике, даже если ему просто промыли мозги рунами, такую дрянь проще убить, чем спасти.

Он снова повернулся к паладину, склонив голову:

— Эй! Как там тебя, Тильвир? «Гордый клинок»... Благородное погоняло. Скажи честно, Уроборос просто пообещал тебе власть и место у своей кормушки, или ты с самого начала был дешёвой шлюхой, готовой лечь под любого, кто поманит блестяшкой?

— Ты смеешь лаять на меня, уличная псина?! — лицо Тильвира исказила гримаса чистой, неконтролируемой ненависти, а мёртвое пламя в его руках вспыхнуло ярче. — Она кормила сказками о «высшем благе», пока мы подыхали за её храм! Её последователи стали моими безвольными марионетками, идеальными рабами, которые никогда не предадут. Вот во что превратилась её свобода! Уроборос не покупал меня, он открыл мне глаза. Он дал мне настоящую силу, ту, которую эта лживая сука прятала от нас! И сейчас этой самой силой я вырву твой грязный язык, Мятежник! Посмотрим, сколько спеси в тебе останется, когда твои собственные кишки будут намотаны на твой же хребет, а Обсидия снова окажется в цепях. Взять их!

Лицо Тильвира исказилось от ярости, и он резко опустил посох, отдавая ментальный приказ. Орду мертвецов словно сорвало с цепи. Они хлынули вперёд сплошной, рычащей волной, но Инфирмукс ожидал чего-то подобного. По его некротическому приказу перехваченная нежить — включая тех двух трупов в разгрузках — рванула наперерез своим же бывшим «сослуживцам».

Храм содрогнулся: гнилая плоть врезалась в гнилую плоть. Омерзительный хруст ломающихся костей, треск рвущихся сухожилий и лязг ржавого железа слились в единую какофонию. Умертвия Инфирмукса, накачанные его магией, дрались со звериной свирепостью. Один из перехваченных наёмников вцепился зубами в горло бронированному скелету, отрывая куски высохших мышц и стирая в труху кости, пока другой голыми руками ломал позвоночник подоспевшему мертвецу. Но тварей Тильвира было слишком много — они давили массой, погребая марионеток Мятежника под собой.

Инфирмукс ворвался в эту мясорубку, прикрывая фланг Обсидии. Его костяной хвост снёс головы сразу троим, осыпая каменные плиты под ногами чёрной крошкой и густой кровавой слизью. Отразив выпад очередного упыря и пнув его прямо в клубящуюся толпу, Мятежник повернул голову к демиургу. В его глазах горел фанатичный азарт боя, а голос перекрывал стоящий вокруг гул.

— Наэр! — крикнул он, отсекая руку потянувшемуся к ней скелету. — Твой бывший ручной пёс знатно накачался скверной! Остальные шесть паладинов тоже легли под Уробороса, или этот один такой одарённый?!

Он перехватил копьё, пробивая грудную клетку здоровяка, пытавшегося обойти их сбоку.

— Как быстро попасть к энергетическому ядру?! Если мы его перегрузим или разрушим, вся эта труповозка осыплется пеплом, а Тильвир лишится подпитки! И ещё... — Инфирмукс оскалился, тяжело дыша. — Я могу держать эту гнилую толпу ещё какое-то время! Хочешь сама выпотрошить предателя, — хтоник не мог позволить себе забрать чужую добычу, — или мне заняться его фаршировкой, пока ты расчищаешь путь к хранилищу?!

Голос молодого дракона то и дело отдавался болезненными ударами по черепной коробке. Он говорил с ним на равных, словно перед ним был кто-то простой. Мужик с пьяной гулянки, с которым можно начистить друг другу физиономии за углом. С такой же непринуждённой жизнью и низменными потребностями. Возможно, так на парня подействовал страх — ударил в голову, от чего тот осмелел в подобных высказываниях, проверяя терпение дракона. Словно и не замечал странную гнетущую ауру, что плела свои нити в воздухе, воссоздавала острые кристальные пики, что ожили из страниц сказочной легенды.

Теладорин выдохнул. Вспомнил, как однажды вечерним днём сидел за столом, закинув ноги в тяжёлых ботинках на стол, листал новостную газету. Тогда он впервые вступил на путь наёмника. На тёмную дорожку, к которой привела его цель. Опасная работёнка, но эффективна: никто не спросит, просто делаешь своё дело. И что самое главное — это открыло для него дороги к чёрному рынку, возможность совершать возмездие над грешниками, что отравляют этот мир.
Он вспомнил, как к нему пришёл знакомый. Ещё молодой мужчина со странным цветом причёски в стиле "гранж": одна сторона была чёрной, как смоль, другая же обладала неестественной седой белизной. Он узнавал этого дракона из тысячи — Зорн. Единственный, кто смог приблизиться к сути Теладорина чуть ближе, чем он позволял обычно. Единственный, кто знал его секрет на то время. Молодой мужчина подошёл к столу, закинул на стол книжку со сказками и поправил очки. Усмехнулся. На немой вопрос Теладорина, тот лишь усмехнулся и произнёс: "Глянь-ка, что они придумали. Уже сказочки про тебя распространяют."

Маленькая книжка вмещала на себе незамысловатую картинку: массивного дракона из кристаллов, белой чешуёй и шипами по всему телу. Странные руны и метки. Этот рисунок и правда напоминал его, с примесью огромной щепотки соли воображения, от чего суп можно выбросить на помойку. Но больше его раззадорило описание его человеческого облика: высокий мужчина с горой мускулов и миллионами шрамов по всему телу. Устрашающий взгляд монстра. Странная непонятная стрижка диких необузданных волос. Было доподлинно непонятно: человек ли вообще там описан. Теладорин мельком прочёл и саму историю: некоторые акты и правда были правдивы, но большинство — учебная страшилка для неокрепших умов. Книга полетела в мусорку, и мужчина лишь улыбнулся своему старому другу: "Ну и бредятина. Пусть развлекаются."

— Ты хоть кивни, если слышишь! — осмелел голос позади.

Его спутник был очень увлечён разговором и безуспешными попытками достучаться до Теладорина. И тот отмахнулся от всех вопросов, как от назойливой мухи. В воздухе на мгновенье скользнул лёгкий рычащий смешок, что быстро стал частью аномалии. Мужчину позабавило слепое упорство мальца.

Взгляд сиреневых глаз блеснул в сгущающейся темноте, он сделал ещё пару шагов вперёд. Туда, где тьма сгущалась сильнее, а лавки прирастали к новым с неестественным молчаливым скрипом. Словно само пространство было сделано наспех, сложило два конца ластика и с силой сжало между собой, оставляя уродливые выпуклости в виде сросшейся ткани разных цветов, кружки, что наполовину стала блюдцем, деревянных досок, разорванных местами на щепки, что срослись в камни. Круг замкнулся. Они двое начали новый цикл. С самого начала. Оттуда, где они встретились.

Теладорин тяжело вздохнул. Кто-то перестроил плетения аномалии, сделал её более живой и непостоянной. Это очень не понравилось ему. И как по волшебству — чёрные тени будто испарились, но он продолжал слышать треск масок из-за тёмных щелей. Кристальная магия развеялась. Мужчина открыл рот, чтобы сказать что-то, но его перебила музыка: сначала лёгкая вибрация, затем колокольчики, что медленно нарастали в незамысловатую мелодию. Тяжёлый ботинок остановился перед лежащим кнопочным телефоном.

Мужчина внимательно посмотрел на него. Замер на секунду. Медленно наклонился с неестественно змеиной грацией и поднял странную вещь, которая выбивалась из аномалии ярким живым звуком. Жестом он показал мальчишке остановиться, притихнуть. Палец медленно нажал на значок «принять звонок». Из трубки заструились помехи, медленно превращаясь в шипящий, прерывистый мужской голос: "Всё готово... Подопытный №3... аномалия?.. Да. Души собраны. Он уже... ... ... Постой! Он идёт!"

Звонок сбросился.

Теладорин ещё несколько секунд смотрел на телефон. Он узнал этот голос. Старый потрёпанный телефон тихо заскрипел под его ладонью. С хрустом смялся. Пискнул.

— Я убью его, — лишь произнёс глубокий пронзительный рычащий голос. Воздух вокруг двоих стал ещё гуще, опаснее. Вокруг Теладорина вспыхнула алая аура. Проклятье чуть дрогнуло, опустилось дымкой на землю и поползло в щели, охватывая необузданным звериным страхом всё вокруг.

Телефон отлетел в одну из лавок и разлетелся на множество осколков. Мужчина повернулся через плечо, глянув на светловолосого. ЗА его спиной вновь возникли кристаллы, пробивая двух манекенов за его спиной.

— Используй хвост, если подохнуть не хочешь? я не собираюсь нянчиться с самодовольным мальчишкой? — прорычал гневный голос. Ему нужно было выпустить гнев, и единственный, кто тут был — дракон помладше. — Может, вбить тебе в голову?

Беловолосый развернулся, посмотрел на того сверху вниз. Ощутил, как кровь стала закипать. Невольно. По-уродливому неправильно. В голове завертелись мысли, старые отголоски приказов, что стали пульсировать с новой силой, напоминая, что тот всё ещё оставался рабом собственного улья. Заставляли защищать проклятье, что приобретало собственное сознание. Заставляли уничтожить всё живое. Гнев стал очередной кнопкой, что блокировала прорезывающийся яд и открывала двери для зла.

Теладорин отшатнулся, схватился за деревянный столб, пробивая тот когтями. Его оскал стал опаснее. Как у дикого зверя из старых сказок про плохих злых драконов.





Когти стали обрастать чешуёй, за спиной хлестнула белая чешуя. Хвост смёл камни с земли, запустив в сторону, и продолжил метаться из стороны в сторону, поднимая пыль. Дыхание начало сбиваться. Разум начал медленно теряться. Неожиданно его собственные когти вцепились в другое запястье. Вонзились глубже, пробили кожу. Резко повели вниз, оставив за собой глубокие кровавые раны. Капли крови медленно заструились вниз, окрашивая песок. Боль отрезвила сознание. Тяжёлое грудное дыхание выровнялось, а воздух медленно начал разгружаться. Приобрёл спокойствие. Мужчина выдохнул, смахивая со лба капли пота. Оторвал ткань плаща и сделал импровизированную повязку на руке с помощью зубов.

— Идём... — с тяжестью произнёс он и указал когтистым пальцем в сторону узких палаток. — Понял?

Фиолетовые рога сверкнули от света лампы. Он сам отшатнулся от столба, и тот, потеряв опору, с грохотом упал. Теладорин медленно последовал в сторону одной из тёмных щелей между палатками. Свет еле проникал в эти щели, но драконам он и не нужен.

Реальность вновь начала меняться, подстраиваясь под двоих. Теперь каждая новая щель становилась больше, начиная медленно обращаться в новые улицы. Аномалия перестраивалась, пыталась загнать их в новый лабиринт, перекроить пространство по своей воле.

Теладорин рыкнул. И сменил путь.

Он больше не искал проходы. Он их создавал. Шаг влево — и плечо вынесло дверной проём, разметав деревянные щепки по сторонам. Ещё шаг — кристальный шип пророс прямо перед ним, но мужчина перешагнул через него, ломая хрупкую конструкцию ногой, будто она была лишь сухой веткой. Он не обходил препятствия. Он пробивал их. Полки, прилавки, стены, которые возникали на его пути, — все они разлетались под его напором, не успев обрести форму. Теладорин шёл прямо, игнорируя попытки пространства свернуть его в сторону. Он сам задавал направление. Сам решал, где пройдёт, а где — сломает.
Реальность начала сбоить. Улицы, не успев достроиться, схлопывались за его спиной. Новые проходы распадались, не родившись. Аномалия не успевала адаптироваться под хаос, который создавал мужчина, — она захлёбывалась им, пытаясь перестроиться, но натыкаясь на его волю, как на стену.

За спиной раздался странный гул, заставляя пространство темнеть и сбоить белым и красным шумом.

Я очень много всего в пост напихала, монстра оставляю за тобой

Вот эта фигня начала нас преследовать:
Рост: 500 м
Скорость: сверх быстрая
Способность: создание маникенов. 1/2 за ход. Атакует... (как губики на уклониние в минус скажут + 5 или 10 (там глянем)
Жизни: 350, сложность уклонения, блокирования 15, Сложность для атаки - 20

+

@Макх Шесть, тазашо

Цитата: Свора от 27-07-2026, 07:39:07- Дедди за хлебом ушёл хD

- Да, батон купил. Будешь?

- Чо-то тут тухленько. Сап двач.

Фех не была уверена, что курильница способна избавить ее от кошмаров, все же они слишком глубоко вошли в ее разум. Как и не была уверена, что найдется тот продавец, что сможет избавить ее ото всех травмирующих воспоминаний. Она даже не знала какие именно воспоминания следует убрать, чтобы вернуться в нормальное состояние. Эльфийка слишком рано попала в ряды Ордо Легибус и именно с этого момента вся ее жизнь превратилась в один сплошной кошмар с небольшими передышками. Если уж искать корень проблемы, то вот он.

Но это слишком большое период, почти вся ее жизнь. Если она потеряет воспоминания об этом, не будет ли это значить, что она потеряет свою жизнь? До сегодняшнего дня Фех об этом не думала, желая лишь избавиться от кошмаров и видений, но эта небольшая встряска помогла ее мозгам встать на место.

— Если бы это была просто тревога, — покачала головой девушка. — Боюсь, курильница не сможет в полной мере решить мою проблему.

Ведь кошмары были только ее частью. Куда опаснее были видения, которые периодически появлялись и заменяли собой реальность.

Фехата вздохнула, подняв глаза и разглядывая толпы людей, гуляющих по рынку. Кто-то примерял маски, кто-то яростно торговался, другие же просто гуляли, удовлетворяя праздное любопытство. Все выглядело так размеренно, живо и по-настоящему. Но это приятная картинка вновь была разбита кровавой сценой.

Стоило лишь моргнуть, как от красных бумажных фонариков остались лишь залитые кровью ободранные лохмотья. Люди в масках животных превратились в толпы скалящихся зомби, они шагали по дороге, шаркая прогнившими ногами и теряя куски почерневшей плоти. Кто-то судорожно засовывал внутрь собственные кишки, пока другой их поедал. Кто-то тянул к ней и принцу руки с ободранными когтями, на которых повисли остатки предыдущей жертвы. В тарелке Юя вместо лапши лежали ее волосы, которые он с аппетитом всасывал в себя, все ближе продвигаясь к ее голове и намереваясь откусить кусочек скальпа.

Фехата прикрыла глаза, ущипнув себя за переносицу. Если так продолжится и дальше, в один момент она просто перестанет понимать где заканчивается реальность и начинается морок. И тогда она снова может сделать что-то ужасное.

Вновь открыв глаза, она увидела лишь мирно поедающего лапшу Юя и прогуливающихся покупателей.

— Кошмары связаны с моим прошлым, но с ними можно жить, — отставив пустую тарелку, она облокотила руки на стол и принялась играть с непонятно когда сорванной травинкой. — Возможно из-за пережитого я повредилась рассудком и теперь я вижу то, чего не существует, — девушка замолчала на несколько секунд, подбирая слова. Ей было проще раскрыть свою душу незнакомцу, ведь они встретились так внезапно и, возможно, завтра так же скоро расстанутся.

— Видения. Они появляются внезапно и заменяют собой реальность, — продолжила Фех. — Пока я могу различать их, но они становятся настойчивее и начинают угрожать мне. Как избавиться от них я не знаю, но с каждым днем я становлюсь опаснее для себя, но больше для других, — эльфийка отбросила истерзанную травинку. — Я не владею ментальной магией, но я показывалась специалистам. Они ничем не смогли мне помочь сказав, что их сил не хватит и рисковать они не хотят. Возможно, на этом рынке найдется достаточно сильный ментальный маг, который сможет мне помочь. А может и нет.

Если бы ее избавили от видений, с кошмарами она бы смирилась, научилась жить и, возможно, победила бы их сама, как это сделал Юй. Но вот поврежденный рассудок одной лишь силой воли не восстановить, а подходящего мастера она так и не нашла. Но, справедливости ради, последние несколько лет она перестала искать, отчаявшись и желая лишь начать жить с чистого листа.

А чтобы получить любимое заклинание надо пойти в чертово подземелье с чертовыми тварями... Хаааа

Зайдя к себе в комнату, некромант плотно закрыл за собой дверь, прислонившись к ней спиной. Запахи здесь стояли далеко не все приятные. И обычный человеческий нос этого бы точно не смог выдержать. А он был привычен и к более суровому окружению. Поэтому просто раскладывал всё на составляющие. Благодаря своим новым ушам он мог слышать буквально всё - как скребутся жуки, как трактирщики убирают остатки разбитой посуды.ю И даже как в соседних комнатах бились сердца его спутников - маленького котёнка и лисёнка.

Некоторое время изучал свои собственные лапы. С толстыми подушечками и мощные, изогнутые когти, скрытые в них. Ещё требовалось привыкать к своим новым особенностям, поэтому волк сжимал и разжимал свои конечности, чтобы лучше чувствовать своё новое тело.

В голове так же по привычке продолжали выстраиваться логические цепочки. Атака первоначально была направлена не на плоть, если разум угас, а физическое тело сохраняет некое подобие целостности. Это могло и объяснить, почему обычные методы лечения не давали результатов.

Сатир тоже вызывал внутри некоторую настороженность. Казалось, что он обладал силой, которая недоступна для обычных отшельников, даже если им прод тысячу лет. Улыбка могла казаться обезоруживающей, однако под ней явно скрывался кто-то очень древний, представлявший вполне серьёзную опасность.

На уровне инстинктов новое тело потребовало удобства не в совсем привычной форме. Ему пришлось свернуться калачиком, чтобы уснуть. Пушистый хвост подтянулся к носу, крылья бабочки закрыли по бокам. При этом уши продолжали иногда подрагивать и ловить буквально каждый звук из окружающего мира. Этот процесс продолжался, даже когда разум оказался погружённым в сон. Им предстоял долгий путь для того, чтобы добраться до мятежного принца. Предстояло смотреть не только под ноги, но и по сторонам. В том числе и на их нынешнего проводника.

Оставалось множество вопросов. В том числе и о том, почему в этом мире потребовалась именно эта разношёрстная компания? Но одними размышлениями точных ответов всё равно не получишь. Оставалось только наблюдать за тем, что произойдёт дальше.

Убил Понтифика парированием. Какой ужас, пришлось разводить эту тварь на единственный удар, который я точно знаю, что парирую
Зато 49 уровень. Дааа

...Мозг плавится...

Это единственное, что осталось от мышления — вязкая, раскалённая масса, что пульсирует в такт с сердцем, раз за разом ударяя по черепу изнутри. Сознание, или же те жалкие клочки оного, что ещё держатся за реальность, тают лёгкой дымкой где-то во тьме, растворяются, как утренний туман под первыми лучами солнца.

Он пытается сфокусироваться — всем, что осталось от воли, всей уцелевшей частью разума — но реальность ускользает, распадается на цветные пятна и звуковые обрывки, не желая складываться в целостную картину. Как долго он здесь? Сколько прошло времени? Мгновения? Часы? Вечность? Он не знает. Не может знать. Время потеряло смысл, растянулось, как резина, готовая лопнуть в любую секунду. Густая, как патока, пелена течёт вокруг, обволакивает, не давая ухватиться за хвост кометы, не позволяя взять ориентир. Бесконечное падение без дна. И в этом падении — только осознание собственной жалкости. Как же он ничтожен в таком состоянии. Как же беспомощен. И как же хорошо, что никто не видит этой слабости — кроме неё.

...Боль сжимает голову в тиски...больно...больно...прекрати...

Она не отпускает, не даёт передышки, вгрызаясь в виски раскалёнными клещами, сжимая череп так, что кажется — ещё мгновение, и кости треснут, разлетятся осколками, обнажая то, что внутри. Он слышит её голос — тот самый, мягкий, обволакивающий — но слова размыты, лишены смысла, превращены в белый шум, в котором он тщетно пытается разобрать хоть что-то знакомое. Заострённое ухо чуть дёргается в сторону звука, ловит вибрацию, но не суть.

Затем — медленно, с усилием, будто поднимает тонны груза, — он поворачивает голову в полоборота. И только после этого направляет взгляд пары блеклых янтарно-пламенных очей на её фигуру. Размытую. Мерцающую. Как светлячок в ночной дымке — но нет, скорее огонёк в густом тумане. Обжигающе белый своим холодом, но такой яркий, такой живой, что хочется дотянуться, даже если он опалит кожу, сожжёт её до кости и не оставит ничего. Хочется просто раствориться в этом моменте.

Вот она — протяни руку и коснись. Но тощие пальцы не способны даже разжаться, не то что подняться. Они намертво вцепились в ткань дивана, металл когтей безнадёжно испортил обивку, оставив глубокие борозды. Он не замечает этого. Он вообще ничего не замечает, кроме неё. Почему в этот момент ему так сильно вспоминается давно позабытый пейзаж родных краёв? Того мира, что давно почил, рассыпался в пепел и пыль, канул в небытие. Он не сможет ответить себе на этот вопрос. Но было в этой мысли — в этом внезапном, нелогичном воспоминании — что-то забытое, что-то, что он похоронил в себе много веков назад. Отдает в сердце и разуме...небытием...всему уготована такова судьба, да?..ведь пытаясь уйти от судьбы мы именно там ее и находим...

Взгляд его ещё на ничтожное мгновение коснулся её стана...

Он перетекает на лицо — размазанное мазками масляных красок по холсту, размытое, нечёткое, словно кто-то плохо смешал оттенки на палитре. Всё из-за того, как суетливо она двигается: мечется по комнате, роняет вещи, хватает какие-то предметы, бормочет что-то себе под нос — и для его затуманенного взора весь этот хаос сливается в одноцветное пятно, лишённое формы.

Он не может разобрать, осмыслить, что именно она сейчас делает, но ему достаточно чувства магии, которая начинает исходить от неё с каждым её движением. Эта магия, ещё не направленная на него, но уже ощутимая на расстоянии, начинает причинять внутреннюю боль. Она разъедает что-то глубоко внутри, отдаётся тупой, ноющей пульсацией в ребрах. Можно сравнить это с тем, будто в его груди образовалась огромная дыра — внезапно, в одночасье. И тем же мгновением, тупым обухом бьёт в затылок, раскрошив голову вдребезги.

Маска покрывается лёгкой испариной, дыхание становится слишком частым, слишком судорожным, и он слышит, как собственный голос, вернее, его жалкий скрежет на уровне радиопомех, сбивается на хрип. Но когда беловласая касается его — касается своими миниатюрными ладонями его измученного тела, — почему-то все тревоги уходят на второй план. Тишина. Безмолвие. Ум озаряет ясность, какая-то странная, необъяснимая, противоестественная. И он знает — это не надолго. Это лишь мгновение. Но в этом мгновении он готов остаться навсегда. Ему кажется это неправильным, но тело не противится, отторгая сигналы сознания, навевая лёгкое ощущение дежавю.

Он взглянул ещё раз. В этот раз, ему не стоило это ничего.

Чувствуя на себе её длань, чувствуя, как прикосновение проходит сквозь волосы — такие тёплые, живые, обвивающие её кожу языками пламени. Но пальцами ощущается иначе: будто она погрузилась под толщу воды.

Странное, необъяснимое ощущение, которое он не может описать, но которое не хочет прерывать. Он смотрит на неё, и в этом взгляде — не вопрос, не просьба, а просто тихое наблюдение.—...у тебя мягкие руки...—Голос его сух и тих, слова обрываются на середине, тонут в хрипе, но он произносит их, потому что ему внезапно захотелось.—...так спокойно...—Описывает кратко и сухо свои ощущения, не вдаваясь в детали. Что боль утихла. Что дышать стало легче. Что он благодарен, хоть и не произносит этого вслух. Взгляд его остаётся на её лице — внимательный, несколько тяжелый, сколь отстранённый по своей сути. Он рассматривает её черты, пытается уловить что-то, что ускользает, не даётся. Она кажется ему одновременно знакомой и чужой, такой близкой и такой далёкой.