Аркхейм

...больно...

Боль пульсировала в такт сердцу, разгоняя по венам не кровь — расплавленный свинец. Каждый удар отдавался в висках глухим набатом, заставляя мир вокруг терять чёткость, расплываться в мареве из чёрных пятен и мерцающих вспышек. Организм, привыкший подчиняться воле хозяина, впервые за долгое время отказывал. Токсины, что мирно доселе дремали в железах, всколыхнулись, требуя выхода, требуя освободиться из тесной клетки искалеченного тела.

Пальцы, скрытые перчатками с металлическими когтями, судорожно сжимались и разжимались, выбивая дробь по гладкому набалдашнику трости. Грудную клетку сдавило тисками — проклятие, наложенное умелой рукой, не желало отпускать, вгрызаясь в самые глубины, туда, где таилось то немногое, что осталось от человека. Давно он не чувствовал себя настолько уязвимым. Давно боль не заставляла сознание цепляться за реальность, как утопающий за соломинку. Глаза за маской бешено вращались, ловя отблески уличных фонарей, тени прохожих, силуэты зданий — но ни за что не могли уцепиться. Мир рассыпался на осколки, каждый из которых нёс в себе новую порцию агонии.


Трость коснулась мостовой глухим металлическим стуком — звук показался чересчур громким, режущим слух, подобно удару колокола в полночной тиши. Короткая пауза. Генри замер, позволяя телу переварить очередную волну спазма, скрутившую позвоночник в тугую дугу. Ещё один небольшой шажок вперёд. Подошвы ботинок едва волочились по камню — сил поднимать ноги не осталось. Короткая пауза, чтобы перевести дыхание, чтобы заставить сердце биться ровнее, чтобы угомонить предательскую дрожь в коленях.

Он не всматривался в происходящее вокруг. Ему было решительно всё равно, кто глазел из окон, кто спешил по своим делам, чьи тени мелькали на периферии искажённого болью зрения. Совершенно, абсолютно безразлично. Взгляд метался как у припадочного — из стороны в сторону, вверх, вниз, вновь в сторону — но не фиксировался ни на чём конкретном. Как будто то были чьи-то невидимые пальцы, что перебирали струны его сознания, заставляя глаза выхватывать то трещину в стене, то отражение лужи, то сорванную вывеску, то собственные костяшки, сжимающие трость до хруста. Он был здесь и сейчас — в этом дворе, в этом теле, в этой секунде. И одновременно его не было нигде. Разум парил где-то над собственным искалеченным естеством, наблюдая за мучениями оболочки с отстранённым любопытством хирурга, вскрывающего собственное нутро.

Как же... Больно...

Боль была везде. Она текла по венам вместо крови, она дышала вместо лёгких, она думала вместо мозга. Каждая клетка кричала, каждый орган содрогался в агонии, каждый нейрон взрывался сигналами бедствия. Генри, последний из Богоискателей, существо, пережившее падение целого мира и тысячелетия блужданий среди обломков чужих судеб, сейчас едва держался на ногах от магии какого-то смертного колдуна. Ирония, достойная кисти лучшего насмешника.

Позвонки скрежетали друг о друга при малейшем изменении положения корпуса. Схватывало в тиски грудную клетку и не разжимало — сжимало рёбра, требуя вспомнить, что значит задыхаться без воздуха. Гнало кровь по венам так, что те заметно проглядывали из-под тонкой фарфоровой кожи, расползаясь чёрными змеями по телу. В полумраке вечерних улочек казалось, что под бледной, почти восковой плотью ворочается нечто живое и враждебное, готовое прорвать тонкую плоть.

Странно. Он всегда был уверен, что контролирует болевой порог.
Странно. Когда ему в последний раз было настолько плохо? Память, лабиринт вырванных страниц и чужих воспоминаний, молчала. Он не ведал. Было ли такое прежде? Точно было, но когда — ответа не находилось.
Странно. С каждым увесистым шагом он всё больше облокачивался на трость из чёрного дерева, всё больше переносил вес на этот импровизированный костыль. Левая ладонь прижалась к внутренней стороне правого локтя — так легче, так можно продолжать идти, так можно не упасть. Длинные пальцы в перчатках впивались в ткань пальто, оставляя на плотном полотра едва заметные вмятины.

Больно. Хоть здесь упади и умри. Всем всё равно.

Мысль пришла откуда-то из глубин, из тех самых тёмных закоулков сознания, где хранились обрывки чужих отчаяний. В ушах зашумело — то ли ветер поднялся, то ли очередная волна головокружения накрыла с головой. Мир качнулся, и пришлось выбросить руку в сторону, чтобы удержать равновесие. Металлические когти с тихим звоном царапнули штукатурку ближайшей стены, оставив на выцветшей краске четыре параллельные борозды. Никто не обратил внимания. Прохожие обходили стороной, не желая связываться с сумасшедшим в длинном чёрном пальто и белой маске.

И правильно. Кому какое дело до чужой боли? Каждый занят собственной агонией, свёрнутой в тугой клубок под рёбрами. Он мог бы рухнуть здесь, прямо на холодные камни мостовой, истекая чёрной кровью, выплёвывая ошмётки лёгких, — и ровно до того момента, пока кто-нибудь не споткнётся об его тело, никто бы не пошевелился. А потом — полиция, скорая, протокол, морг. Имя в сводке происшествий. Короткая заметка в утренних новостях. Генри Волхайм, личность не установлена, предположительно без вести пропавший. Кому какое дело? Всем всё равно. Он знал это лучше других. Он сам был воплощением этого равнодушия тысячелетиями.

Даже несмотря на то, что он нейтрализует большую часть магического воздействия, давящего на него, наложенное проклятие продолжало бить больнее с каждым протекающим мгновением. Организм работал на пределе. Встроенные фильтры вылавливали инородную энергию, направляли её в обход жизненно важных узлов, рассасывали в тканях, предназначенных для утилизации отходов. Но проклятие было живучим. Оно перестраивалось, мутировало, искало новые пути к нервным окончаниям, к частично атрофированным рецепторам, что должны были превращать боль в безэмоциональную диагностическую информацию. Не получалось.

Мгновение. Очередной шаг, очередной удар трости о камень, очередной выдох, от которого заледенело внутри. Мгновение смазывалось и растиралось в ничто, преображаясь в тягучую вечность. Время утратило всякий смысл — Генри не мог сказать, идёт ли он уже минуту или час, преодолел ли последний квартал или целую вселенную. Хороший вопрос. Хорошие вопросы зачастую остаются без ответов — это он усвоил ещё в те времена, когда его сознание только начинало собираться из осколков чужих жизней.