Возможно, для кого-то этот алтарь стал бы последним непроходимым препятствием на пути к замку, но только не для демиурга Власти, чья воля, подпитываемая гневом, оказалась столь сильна, что вмиг разметала тончайшие ментальные щупальца, тянувшиеся к разуму, передавила, подчинила алтарь себе - затем, чтобы тут же почувствовать еще одну нить, тянущуюся от алтаря куда-то вперед, к пока еще невидимому за стеной деревьев замку.
Шепот ветра и шелест листьев стих, ощущение сгущающегося мрака ушло безвозвратно и на смену всему этому в разум демиурга полились обрывки видений, разрозненные, неполные, будто обрывки множества книг, разбросанные нерадивым студентом-шалопаем, ненавидящим саму даже мысль о чтении. Но даже в таком виде, вперемешку, то, что Юдас увидел в этих обрывках чужих воспоминаний, было вполне понятно.
Ощущение боли и отчаяния, пропитанное струящимися нотами прекрасной музыки, прерывающейся, меняющейся прямо на ходу, будто кто-то искал какую-то особую мелодию, ту, которая станет идеалом, эталоном, самой сутью музыкального искусства - ту, прекраснее которой никто и никогда больше не сможет сотворить. Бессмысленный поиск несуществующего идеала, все усиливающееся отчаяние и злость, постоянные смены мелодий и тональностей превращали изначально мелодичные звуки в безумную какофонию, словно автор я бешенстве начинал биться головой обо все инструменты подряд, так и не находя искомого...
Дети, сидящие за пианино, прижимающие к подбородкам скрипки, перебирающие струны арфы и взмахивающие смычками. Интерес и любовь к искусству в сияющих детских глазах, тонкие пальцы, бережно касающиеся струн и черно-белых клавиш, высунутые в старании языки, мельтешащие перед детскими глазами листы нотных тетрадей - но чем больше подобных видений мелькало перед мысленным взглядом демиурга, тем страннее они становились. Движения детских пальцев становились все более и более резкими, струны с отвратительным звоном резали тонкую нежную кожу, смычки ломались, белые клавиши пианино украшались все множащимися пятнами крови, в которых угадывались отпечатки пальцев, а сияющие детские глаза все больше отражали яростное, полыхающее в когда-то невинных душах безумие...
Все закончилось в один момент. Поток видений прервался, растворившись во тьме и молчании, которое затем разорвалось прилетевшим откуда-то издалека отвратительным воплем: не звериным - человеческим, полным боли и злости, яростным, безумным. Вопль затерялся среди густого переплетения ветвей, запутался в листве и густом подлеске, разбился о могучие стволы, не давая понять, с какого направления он доносился мгновением назад, но Юдициум мог быть уверен в одном - это не было остаточным видением, переданным ему подавленной волей алтаря.
А затем наступила тишина.
Шепот ветра и шелест листьев стих, ощущение сгущающегося мрака ушло безвозвратно и на смену всему этому в разум демиурга полились обрывки видений, разрозненные, неполные, будто обрывки множества книг, разбросанные нерадивым студентом-шалопаем, ненавидящим саму даже мысль о чтении. Но даже в таком виде, вперемешку, то, что Юдас увидел в этих обрывках чужих воспоминаний, было вполне понятно.
Ощущение боли и отчаяния, пропитанное струящимися нотами прекрасной музыки, прерывающейся, меняющейся прямо на ходу, будто кто-то искал какую-то особую мелодию, ту, которая станет идеалом, эталоном, самой сутью музыкального искусства - ту, прекраснее которой никто и никогда больше не сможет сотворить. Бессмысленный поиск несуществующего идеала, все усиливающееся отчаяние и злость, постоянные смены мелодий и тональностей превращали изначально мелодичные звуки в безумную какофонию, словно автор я бешенстве начинал биться головой обо все инструменты подряд, так и не находя искомого...
Дети, сидящие за пианино, прижимающие к подбородкам скрипки, перебирающие струны арфы и взмахивающие смычками. Интерес и любовь к искусству в сияющих детских глазах, тонкие пальцы, бережно касающиеся струн и черно-белых клавиш, высунутые в старании языки, мельтешащие перед детскими глазами листы нотных тетрадей - но чем больше подобных видений мелькало перед мысленным взглядом демиурга, тем страннее они становились. Движения детских пальцев становились все более и более резкими, струны с отвратительным звоном резали тонкую нежную кожу, смычки ломались, белые клавиши пианино украшались все множащимися пятнами крови, в которых угадывались отпечатки пальцев, а сияющие детские глаза все больше отражали яростное, полыхающее в когда-то невинных душах безумие...
Все закончилось в один момент. Поток видений прервался, растворившись во тьме и молчании, которое затем разорвалось прилетевшим откуда-то издалека отвратительным воплем: не звериным - человеческим, полным боли и злости, яростным, безумным. Вопль затерялся среди густого переплетения ветвей, запутался в листве и густом подлеске, разбился о могучие стволы, не давая понять, с какого направления он доносился мгновением назад, но Юдициум мог быть уверен в одном - это не было остаточным видением, переданным ему подавленной волей алтаря.
А затем наступила тишина.
Финальный босс получает ослабление








































![de other side [crossover]](pregens/banners/BQboz9c.png)



















