Аркхейм

Каэлен слушал. Он остановился у края стола, заложив руки за спину, и смотрел на карту, на мигающие красные точки, на линии, которые Тарвен чертил в воздухе. Его лицо не выражало ни боли, ни гнева, ни даже обычной человеческой усталости. Только пустота. Та самая, за которой он научился скрываться, как за щитом в первые дни после Эльдраска, когда каждое воспоминание резало острее ножа.
Если дать волю чувствам сейчас, он развалится. Прямо здесь, посреди этого холодного зала, среди стеллажей с пыльными отчетами и инфокристаллами, на глазах у Владыки и его аналитика. Он знал это так же точно, как знал, что сердце бьется в груди. Поэтому он просто... отключил все эмоции. Сделал из своего сознания наблюдательный пункт, с которого можно смотреть на происходящее, как на чужую трагедию. Но не свою.
Пятьсот лет назад. Первый случай.
Он услышал эту цифру и не вздрогнул. Не потому что она его не задела, потому что он не позволил себе понять, что это значит. Кто-то начал эту игру задолго до того, как Каэлен Вейлор впервые открыл глаза. Кто-то годами оттачивал технику на маленьких городах, на «поселениях меньше десяти тысяч», как мягко выразился Тарвен. Ошибался, учился, совершенствовался. А потом добрался до Эльдраска.
Три дня. Основную подготовку вели минимум три дня.
Каэлен моргнул. Три дня, пока его родители занимались своими делами, готовили ужин, а сестра спорила с ним о том, стоит ли поступать в академию на Алькоре. Три дня, пока они жили своей обычной, скучной, прекрасной жизнью, кто-то в тишине и секрете плел сеть, которая должна была эту жизнь оборвать.
Он не позволил себе представить это. Не позволил почувствовать.
— Восемь случаев, — сказал он вслух, и голос его прозвучал ровно, почти безжизненно. — Ты сказал, в восьми случаях видишь одну и ту же схему. Эльдраск — не первый. Тридцать лет назад последний инцидент, после которого барьерист ушел на больничный.
Он отлепился от стола, прошелся вдоль стеллажей, не глядя на корешки папок.
— У этого человека есть имя. Ты его знаешь, — он обернулся к Инфирмуксу, но взгляд его был направлен куда-то сквозь, будто он видел не Владыку, а что-то другое, недоступное посторонним. — И ты его не называешь, потому что нет доказательств. Я понимаю.
Он замолчал. В тишине зала ему показалось, что его дыхание звучит слишком громко.
— Вопрос не в имени. Пока, — Каэлен подошел к карте, поднял руку и провел пальцем по красным точкам, не касаясь проекции. — Вопрос в том, почему Эльдраск. Мы были не самыми большими, не самыми богатыми, не самыми стратегически важными. У нас не было уникальных разработок, секретных лабораторий, даже архонта своего не было — только воевода, и тот погиб в первую волну, — Кэл опустил руку. — Так почему мы?
Он повернулся к Тарвену.
— Ты сказал, что за схемой чувствуется структура. Что в одиночку такое не провернуть. Значит, у барьериста были заказчики. Или соратники. Кто они? Тоже архитекторы? Или кто-то, кто заинтересован в хаосе? В падении городов? — его голос чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Кому выгодно, чтобы купола рушились именно в этих местах? Чтобы гибли люди?
Он снова замолчал, давая себе время сделать медленный вдох.
— Ты говоришь, что этот человек до сих пор жив. Читает лекции. Консультирует. У него есть ученики, которые строят купола по всему Климбаху. — Каэлен посмотрел на Инфирмукса, и в его глазах наконец промелькнуло что-то живое. Но не гнев, а скорее, холодная и тяжелая решимость. — Значит, даже если мы его возьмем, система, которую он создал, останется. Его ученики, его методы, его подход... они продолжат работать. Может быть, не специально, может быть, по незнанию. Но риск того, что следующий Эльдраск случится через десять лет, через пятьдесят, остается.
Кэл подошел к столу, оперся о край, наклонился вперед.
— Я хочу знать, что ты собираешься делать. Только найти виновного и наказать? Или ты намерен выкорчевать всю структуру? — он смотрел прямо в алые глаза Владыки. — Потому что для меня разница есть. Если мы просто отрубим одну голову, а тело продолжит жить, это не уничтожит опасность. Я буду знать, что где-то там, в другом городе, чья-то семья сидит за ужином, не подозревая, что для них уже приготовили петлю.
Он выпрямился.
—Что дальше? Что будет с учениками? С теми, кто перенял его методы? С городами, которые он консультировал? — Каэлен сделал шаг назад, скрестил руки на груди.
Он замолчал. Внутри все кипело, но лицо оставалось спокойным. Маска не треснула. Пока.

Каэлен слушал молча, пока они шли по коридорам, спускались в лифте, пересекали мрачные залы. Слова Инфирмукса про «самоубийцу» засели где-то под ребрами и тихо саднили. Не потому что было обидно. Потому что было правдой. Он и сам знал, что в его действиях последних лет было больше желания сорваться в пропасть, чем настоящей воли к жизни. Но сейчас, когда пропасть расступилась и выпустила его обратно, этот ярлык казался уже не таким точным.
Он не стал оправдываться. Не стал спорить. Только кивнул, когда Инфирмукс сказал, что не станет покрывать виновного. Верил ли он? Странно, но да. Не потому, что Владыка казался ему теперь святым, а потому, что за этим человеком стояла война с собственной страной, с Уроборосом, с наркотиками в конце концов. Если он и предаст кого, то вряд ли свои идеалы, так казалось Кэлу. Слишком дорогой ценой они ему достались.
А потом был хтонобургер.
Каэлен поймал себя на том, что уголок его рта дергается в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. Не насмешку. Скорее, недоумение. Владыка Некроделлы, существо, чье имя пугало детей на Алькоре, обсуждает с ним, ест ли он разумное мясо. Абсурд. Но этот абсурд был настолько человеческим, настолько... обыденным, что Каэлен вдруг почувствовал себя менее одиноким в этом безумном мире.
— Я не ем разумных, — ответил он сухо, когда они уже заходили в лифт. — Если у тебя есть что-то без лиц и биографий, я не против. Если нет, обойдусь.
Он не уточнял, что за пятнадцать лет охоты на Климбахе привык к любому пайку, даже к тому, от которого у нормальных людей сворачивался желудок. Но сейчас, после всего, ему хотелось просто нормальной еды. Хотя бы раз.
***
Регистратум встретил его холодом и запахом вековой пыли. Каэлен окинул зал быстрым взглядом. Привычка охотника: отметить выходы, слабые места, потенциальные укрытия. Но в присутствии Инфирмукса и этого аналитика, Тарвена, он не чувствовал угрозы. Только напряжение. То самое, перед охотой.
Он выслушал краткий доклад, кивнул на представление, но не протянул руки для пожатия. Не время. И не место.
Когда Инфирмукс бросил: «Нужна правда — спрашивай», Каэлен повернулся к аналитику. В его взгляде не было видно враждебности, только холодная, хищная сосредоточенность.
— Тарвен, — он произнес имя без титулов, ровно, будто обращался к равному. — Что значит «очень похожий рисунок»? Ослабление купола — это технология. У нее должен быть авторский почерк. Как у резчика по камню или у мага, плетущего щит. Ты нашел этот почерк в других городах? Тех, что пали за последние... сколько? Пятьсот лет?
Он подошел ближе к столу, на котором лежал инфокристалл, но не притронулся к нему. Только смотрел.
— Какие города? Когда? И главное, кто выжил, сколько их? В Эльдраске почти никого не осталось. Если в других местах картина та же, значит, свидетели все же есть. Или хотя бы те, кто видел небо в момент прорыва, — он бросил быстрый взгляд на Инфирмукса, без тени прежней злобы, — тот самый «почерк». Разрывы купола, если на них смотреть снизу, выглядят по-разному в зависимости от того, что их вызвало: перегруз, внешний удар или... ослабление изнутри.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Ты сказал «целенаправленная работа, замаскированная под перегруз». Значит, тот, кто это сделал, знал, что делает. Знал, как скрыть следы. Это не первый его опыт. Вопрос: почему Эльдраск? Случайность? Или... — он посмотрел на Инфирмукса, — или это был удар по кому-то из твоих? Или просто тест новой технологии на живом городе, чтобы потом применить в более масштабных целях?
Он отошел от стола, прошелся вдоль стеллажей, заложив руки за спину. Его шаги звучали глухо в тишине зала.
— Ты сказал, что у тебя есть круг лиц и один основной кандидат. Я не спрашиваю имя. Пока. Но спрошу другое. Этот человек... он до сих пор работает? Строит купола? Укрепляет их? Или уже на пенсии? — Каэлен обернулся, обращаясь к Инфирмуксу, и в его глазах впервые за долгое время появилось нечто, похожее на усмешку, но без капли веселья. — Потому что, если он до сих пор проектирует защиту городов, мы сидим на бомбе замедленного действия. И следующий Эльдраск — вопрос времени.
Он вернулся к столу, посмотрел на инфокристалл, потом на Тарвена.
— И последнее. Ты, аналитик, сказал, что картина неоднозначная. Что значит «неоднозначная»? Есть улики, которые тянут в одну сторону, и улики, которые тянут в другую? Или просто недостаточно данных, чтобы утверждать наверняка? — Он скрестил руки на груди. — Я не законник. Мне не нужны доказательства для суда. Мне нужна правда для себя.
Он замолчал, давая аналитику время ответить. Но краем глаза следил за Инфирмуксом — за его реакцией, за тем, как он воспринимает эти вопросы. Потому что от ответов зависело, сможет ли Каэлен действительно доверять этому странному союзу. Или ему снова придется действовать в одиночку.

Внутри Каэлена медленно, с тяжелым скрипом, оживало что-то давно забытое. Словно весы, на которых долгие годы лежала только одна гиря: «убить Инфирмукса», качнулись в другую сторону, зазвенев пустотой.
А сам Инфирмукс подкладывал на них новые грузы. Имя. Должность. Приказ. Предупреждение.
«Если ты снова пойдешь по своему привычному пути и бросишься на него, как фанатичный берсерк, — погибнешь».
Каэлен хотел огрызнуться. Сказать, что он не берсерк, что он выжил в Эльдраске, выжил после двух покушений на Владыку, выжил в ментальной мясорубке, пускай и не без помощи Инфирмукса. Он умеет ждать, планировать, наносить удар, когда жертва не ждет. Но слова застряли в горле, потому что Инфирмукс был прав. Не вчера, не сегодня — но он был прав в главном. Каэлен привык действовать один. Одиночка, вольный охотник, тень. Его метод — выследить, подобраться, ударить. И если цель такой же смертный, как он сам, или даже сильнее, но одинокий, то это работало. Но барьерист высшего ранга, архитектор городских куполов? Тот, кто может ослабить защиту целого города? Против такого он выйдет с пустыми руками и умрет, даже не успев понять, что его убило.
Эта мысль не пугала. Она отрезвляла.
Каэлен сделал глубокий вдох, медленный, как перед погружением в ледяную воду. Выдохнул. Пальцы, все еще сжимавшие край матраса, разжались.
— Я похож на дурака? — спросил он тихо. — Думаешь, я не понимаю, что если этот твой барьерист смог развалить купол Эльдраска, он может уничтожить и меня за мгновение, не вставая с кресла?
Он поднял глаза на Инфирмукса. В них не было ни гнева, ни обиды. Только спокойная, почти хищная сосредоточенность человека, который наконец увидел цель и оценивает дистанцию.
Кэл надел свою обувь и медленно встал, словно пружина, которую отпускают по миллиметру. Подошел к окну, посмотрел на багровое небо, на шпили Пандемониума. Где-то там, в архивах, в закрытых секторах Регистратума, лежала правда. И он пойдет за ней. Не с мечом наперевес, не с одним лишь бешенством в крови. Он пойдет с холодной головой.
— Я не служу тебе, — повторил Кэл, оборачиваясь. Голос был твердым, как лезвие. — Я сказал это раньше, повторю сейчас. Я иду с тобой, потому что это мое дело. Мой город. Моя семья. Я имею право быть там, когда правда всплывет. И я имею право на то, чтобы этот человек заплатил.
Он сделал шаг к Инфирмуксу. Остановился. Посмотрел прямо в его глаза.
— Ты сказал «будем работать вместе». Хорошо. Я согласен. Но я не твой солдат. Не твой наемник. Не твой подчиненный. Я — равный. Ты показываешь мне то, что нашел. Я слушаю, смотрю, делаю выводы. И когда придет время действовать, мы будем решать вместе. Ты не будешь решать за меня, что мне можно знать, а что нет. Имя назовешь, когда будут доказательства — хорошо. Я подожду. Но если я узнаю, что ты тянешь, что скрываешь что-то, что этот человек — твой друг, союзник, или ты по каким-то причинам не хочешь его трогать. Я найду его сам. Даже если это займет не один десяток лет.
В его голосе не было злости, только спокойная, нерушимая уверенность человека, который потерял все и больше не боится потерять что-либо.
— А теперь, — Каэлен подошел к двери, взялся за ручку и обернулся, глядя на Инфирмукса через плечо, — ты говорил, нас ждут в Регистратуме. Я готов. Но прежде... — он криво усмехнулся, и в этой усмешке впервые за долгое время не было ни яда, ни боли, только усталая ирония человека, который только что подписал себе новый срок, — может, найдется что поесть по дороге? Говорят, на голодный желудок архивы читать вредно.
Он открыл дверь и вышел в коридор, не дожидаясь пока получит на это разрешение. С этого момента они шли с Инфирмуксом в одну сторону. По крайней мере пока. Кроме того, Кэлу действительно было интересно, насколько правдивы слова Инфирмукса о том, что он, его пленник, теперь вновь свободный человек.

Слова Инфирмукса падали в пустоту, но почему-то не проваливались без следа, застревали, цеплялись за края, заставляя думать. А думать не хотелось. Хотелось просто встать и уйти. Исчезнуть. Раствориться в диких землях, где никто не задает вопросов и не предлагает выбора.
И этим делиться с бывшим врагом Кэл не считал нужным, поэтому на его вопрос, «о чем он думает?», пленник лишь изумленно посмотрел на Владыку. «Тебе-то какая разница?»
А потом плечо обдало холодом.
Каэлен невольно дернулся, нырнул рукой в распахнутую куртку и под рубашку, провел рукой по тому месту, где еще недавно горела метка. Кожа была чистой. Гладкой. Чужое присутствие, которое он привык ощущать за это короткое время как постоянный, ноющий зуб, исчезло, оставив после себя только удивление и... облегчение. Такое глубокое, такое физическое, что на миг перехватило дыхание.
Он свободен.
Эта мысль ударила в голову, как глоток крепкого вина после долгого тяжелого дня. Он может встать прямо сейчас, пройти мимо Инфирмукса, мимо стражи, выйти из Пандемониума и... и что? Пойти куда глаза глядят. Забраться в Гилею. В горы. В любой уголок Климбаха, где можно спрятаться от всего: от прошлого, от настоящего, от себя самого. Просто лежать и смотреть в небо.
Каэлен уже приподнялся на кровати, готовый встать. В его голове уже выстраивался маршрут: коридор, лестница, главные ворота, а там — портал или пешком, неважно. Стражники, конечно, могут попытать остановить его, но без метки он им не подчиняется. А Инфирмукс сказал, что отпускает. Значит, отпускает.
И тут последние слова Владыки настигли его.
«Возможно, я вышел на того, кто разрушил ваш купол».
Каэлен замер. Так и не встав. Так и не сделав шага к двери. Отказавшись от этой мысли.
Он сидел на краю кровати, сжимая пальцами край матраса, и смотрел в одну точку на стене. В голове было пусто, но в этой пустоте вдруг зазвенело одно-единственное слово: кто.
Годами он думал, что знает ответ. Годами он видел перед собой одну цель — Инфирмукса на скале. А теперь оказалось, что скала была обманкой. Что Владыка не наблюдал, он боролся. Что за кулисами этой трагедии стоял кто-то третий. Тот, кто пробил купол. Тот, кто сделал Эльдраск беззащитным перед прорывом. Тот, кто убил его семью не меньше, чем сами хтоны.
Каэлен медленно поднял взгляд на Инфирмукса. В глазах больше не было ненависти, лишь усталость и странное, почти болезненное любопытство.
— Ты серьезно? — голос прозвучал хрипло, с хрипотцой человека, который долго молчал. — У тебя есть имя?
Он не ждал ответа, скорее, проверял собственные ощущения. Имя. Тот, кто все это устроил. Кто, может быть, до сих пор ходит где-то по Климбаху, живет своей жизнью, даже не подозревая, что его ищут. Или подозревая.
Каэлен закрыл лицо руками на мгновение, пытаясь собрать мысли в кучу. Они разбегались, как тараканы, но постепенно выстраивались в линию. Хорошо было бы умыться родниковой водой, холодной до того, что сводило бы все мышцы.
Он хотел уйти. Правда хотел. Закрыть глаза и провалиться в небытие диких земель, где нет ни прошлого, ни будущего. Но это... это было важнее. Не месть — нет, месть умерла вместе с ненавистью. Это было что-то другое. Справедливость. Правда. Он должен был поставить точку там, где много лет стояло многоточие.
— Я не буду тебе служить, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, без вызова. — Я никому никогда не служил, и не стану учиться этому. Я вольный охотник. Был им. Им и останусь.
Кэл встал, сделал шаг к Инфирмуксу, остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Но если ты правда нашел след... если есть шанс узнать, кто это сделал... — он сглотнул, и это движение далось с трудом, будто в горле застрял камень. — Я останусь. На время. Пока не найдем виновных. И когда они будут наказаны, я уйду.
Он смотрел прямо в глаза Владыки, и в его взгляде не было ни вражды, ни благодарности. Только холодная, сосредоточенная решимость человека, который только что нашел новую цель. Пусть временную. И вероятно последнюю.
— Это мое единственное условие. Принимаешь и я иду с тобой до конца. Не принимаешь, и мы больше друг другу ничего не должны.
Он ждал ответа, и впервые за долгое время в его груди билось что-то, кроме ненависти. Слабое, неровное, но живое.

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как патока. Сначала запах. Травы, сухие и терпкие, с легкой горчинкой. Потом свет. Не магический, не холодный, а теплый, золотистый, льющийся откуда-то сбоку. Каэлен попытался открыть глаза и понял, что веки словно налиты свинцом. Он заставил себя, рывком, и тут же зажмурился — слишком ярко.
Тело слушалось плохо. Но оно не болело. Совсем. Ни плечо, где горела метка, ни кулаки, которые, кажется, должны были ныть после того, как он молотил кулаками по чужому лицу, ни даже ребра, после сильного удара владыки. Даже голова, которая должна была раскалываться после ментального путешествия, чувствовала себя чистой и ясной. Это было неправильно. Неестественно.
Каэлен открыл глаза снова, осторожнее.
Он лежал на кровати. Настоящей кровати, с балдахином из тяжелой темно-бордовой ткани, с мягкими подушками и одеялом, пахнущим тем же травами, что и воздух в комнате. Вокруг была спальня, не камера, не подвал, не ритуальный зал. Большая комната с высокими стрельчатыми окнами, за которыми виднелось багряное небо Климбаха. Каменные стены, задрапированные гобеленами с изображениями каких-то древних битв. Тяжелая деревянная мебель темного дерева, массивная, грубоватая, но не лишенная своеобразного величия. На прикроватном столике — кувшин с водой и пустой стакан. Рядом, на стуле, аккуратно сложена его одежда. Чистая. Даже куртка, которую он порвал во время покушения, как он увидел позже, была заштопана — грубо, но надежно.
Каэлен смотрел на все это и не понимал.
Воспоминания накатывали волнами, и он не сопротивлялся, позволяя им заполнять пустоту. Эльдраск. Инфирмукс на скале. Разлом. Кровь. Черные вены на руках Владыки. Потом ментальное пространство, их разговор, его собственный срыв. И потом... потом он бил. Бил по лицу Инфирмукса, а тот принимал удары. Не защищался. Не отвечал. Только смотрел своими большими глазами с таким выражением, будто это было именно то, чего он ждал.
А потом случились объятия. Жесткие, стальные, от которых невозможно вырваться. И запах пепла.
Каэлен провел рукой по лицу, и пальцы наткнулись на свежий порез на губе. Значит, не приснилось. Все было взаправду.
Он сидел на краю кровати и пытался дышать ровно. Пустота внутри никуда не делась, она стала только глубже, обширнее, как кратер после взрыва. Но теперь в ней не было боли. Только тишина. Гулкая, бесконечная тишина, в которой эхом отдавались слова Инфирмукса: «Если ты сдохнешь только потому, что не можешь с этим жить, ты добьешь последнее, что осталось от твоей семьи».
«А что осталось?» — подумал Каэлен, и мысль эта была холодной, как лед. — «Я остался. И больше ничего. И когда я умру, все наконец-то закончится».
Он не знал, что делать с этим знанием. Ненависть умерла, оставив после себя выжженную землю. Месть потеряла смысл, потому что мстить было не за что. Не чудовищу, не бездействующему наблюдателю, а Владыке, который рвал себя на части, чтобы закрыть разлом. Который позволил избивать себя, не отвечая. Который держал его в этой... спальне. Не в камере.
«Почему не в камере? Лучше бы в камере. Подальше от дневного света, где глаза слепнут от отсутствия солнца, где мышцы иссыхают от отсутствия движений. Где нет ничего кроме каменных стен, где пахнет мочой, кровью и смертью».
Ему хотелось быть стертым с лица мира.
Но все же, почему не в камере? Этот вопрос заставил Каэлена подняться. Медленно, осторожно, прислушиваясь к себе. Он быстро оделся, не желая расхаживать по чужой спальне лишь в нижних подштанниках. Ноги держали. Голова не кружилась. Он сделал шаг, другой, подошел к окну. Внизу простирался Пандемониум, готические шпили, остроконечные башни, в вечернем свете казавшиеся черными иглами, вонзенными в багровое небо. Высоко. Очень высоко. Но это не имело значения. Каэлен выбирался и не из таких передряг. Когда у него была цель.
Он обернулся и внимательно осмотрел комнату. Дверь — массивная, дубовая, окованная железом. Без ручки с внутренней стороны? Нет, ручка есть. Но наверняка заперто снаружи, а может, и магический замок в придачу. Окна — слишком узкие, чтобы пролезть, да и высоко. Камин — слишком мал. Выхода не было.
Каэлен подошел к двери, приложил ухо к дереву. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Он осторожно нажал на ручку — заперто, конечно. Тогда он присел на корточки и изучил замочную скважину. Сложный механизм, не чета простым замкам. Но не магия. Значит, можно вскрыть, если найдешь чем.
Он выпрямился и снова оглядел комнату, бросив взгляд на себя в высокое, в полный рост, зеркало в тяжелой деревянной раме. Из отражения на него смотрел незнакомец. Бледный, с темными кругами под глазами, со свежим порезом на губе и спутанными волосами.
Кэл заставил себя отвести взгляд и проверил карманы куртки. Пусто. Оружие забрали еще когда его схватили. Инструменты тоже. Но теперь даже пояс с мелкими отмычками исчез.
Каэлен стоял посреди комнаты и понимал, что он в ловушке. Красивой, удобной, даже заботливой, но ловушке. Инфирмукс не убил его. Не позволил умереть. Но и не отпустил.
«Куда мне идти?» — подумал Каэлен, и мысль эта была странно пустой. Раньше ответ был очевиден — туда, где Инфирмукс. Убить. Теперь... теперь некуда. Алькор? Там ничего не осталось. Климбах? Он слишком хорошо знал этот мир, чтобы питать иллюзии о тихой жизни в глуши. Можно забраться в самые отдаленные земли, в Гилею дурманов, в леса, где люди не ступали веками. Спрятаться. Затеряться. Провалиться в тишину и ничегонеделание, пока время не сотрет остатки того, что когда-то было Каэленом Вейлором.
Звук шагов за дверью заставил его замереть. Кто-то приближался. Не один, судя по тяжелой поступи. Охрана.
Каэлен сел на край кровати и сложил руки на коленях. Внутри было пусто. Так пусто, что даже страх отсутствовал. Он просто ждал, глядя на дверь холодными, ничего не выражающими глазами.
«Что дальше, Владыка?» — подумал он, и мысль эта не была ни вызовом, ни мольбой. Просто вопрос. «Что ты будешь делать со мной теперь?»

Возвращение было чудовищным.
Каэлена вышвырнуло из ментального пространства с такой силой, будто он пролетел сквозь все круги Климбаха и обратно. Тело выгнулось дугой, рот раскрылся в беззвучном крике, но из горла вырвался только сиплый, рваный хрип. Его выворачивало наизнанку. Не желудком, а чем-то гораздо более глубоким, тем, что оставалось в нем человеческого после всех этих лет. Сознание на миг померкло, но тут же вернулось, болезненно-яркое, безжалостное в своей четкости.
Он лежал на холодном камне, чувствуя каждой клеткой его шершавую поверхность. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью, которая, кажется, тоже шла, из носа, из ушей, может быть, из пор. Каэлен не знал. Ему было все равно.
А потом пришло тепло.
Оно разлилось от плеча, от той самой метки, которую Инфирмукс выжег на его кости. Боль, пульсировавшая там с момента заточения, вдруг начала стихать. Тягучая, ноющая, она отступала под напором чужой магии, растворялась, как лед под весенним солнцем. Каэлен зажмурился, потому что это было невыносимо чувствовать заботу от того, кого он так долго ненавидел.
Исцеление закончилось. Боль ушла.
А пустота внутри осталась. Зияющая, черная, бескрайняя. Такая, в которую можно проваливаться вечность и так и не долететь до дна.
Каэлен открыл глаза. Медленно, с нечеловеческим усилием, он приподнялся на локтях. Потом сел. Потом встал. Тело слушалось плохо, как чужое, но он заставил себя выпрямиться. Посмотрел на Инфирмукса. Владыка сидел рядом, окровавленный, бледный, с таким же изможденным лицом. Только что исцелил его. Потратил силы на того, кто хотел его убить.
Это было невыносимо.
В груди что-то оборвалось. Не ненависть, нет, она все еще тлела где-то глубоко. Оборвался последний тормоз, последний страх, последняя мысль о том, что будет дальше. Дальше ничего не будет. И в этом была странная, болезненная свобода.
Каэлен рванул вперед.
Не рассчитано, не хитро, не с попыткой нанести смертельный удар. Он просто бросился на Инфирмукса, вкладывая в это движение всю ту боль, всю ту пустоту, весь тот ужас, который разъедал его изнутри. Его пальцы сжались в кулаки, но даже если бы в них были кинжалы, он не факт, что смог бы их применить. Ему нужно было другое. Ему нужно было, чтобы Инфирмукс ответил.
— Ну давай! — голос сорвался в хрип, почти в рык. — Ты же Владыка! Ты же можешь! Убей меня, чтоб тебя!
Он замахнулся, неловко, по-дилетантски, не так, как бил настоящий убийца. Это была не атака. Это был крик отчаяния.
— Ты меня спас?! Исцелил?! — Каэлен снова рванулся вперед, не давая Инфирмуксу опомниться, не давая себе опомниться. — Зачем?! Чтобы я жил с этим?! Чтобы я каждый день помнил, что видел?!..
Он не договорил. Не мог. Слова застревали в горле колючей проволокой.
— Я не могу так! — выкрикнул Кэл, и в этом крике не было ярости только скорбь. — Ты слышишь?! Не могу! Добей меня! Это единственное, что ты мне должен!
Он стоял перед Инфирмуксом, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Его глаза, пустые и безумные одновременно, искали во Владыке хоть что-то. Гнев, раздражение, желание защищаться. Любую искру, которая разожгла бы ответный огонь. Любой повод, чтобы это закончилось.
Потому что жить с правдой, которую он только что узнал, было невозможно. Потому что проще было умереть от руки того, кого ненавидел, чем принять, что ненависть была ошибкой.
— Давай, — выдохнул он тише, почти умоляюще. — Я заслужил. Я нападал на тебя дважды. Я угрожал. Я... я был готов убить тебя, даже не разобравшись. Так сделай это, закончи начатое. Будь Владыкой.

Каэлен смотрел. Видел, как Инфирмукс из воспоминания вцепился в Эреба окровавленными пальцами, как его тело содрогалось от каждого удара магической волны, как чернели вены на руках, как кровь текла по лицу, а он все равно не отпускал. Смотрел и не мог поверить.
Это было неправильно. В его голове, в его памяти, в его кошмарах все эти годы жила другая картина: Инфирмукс на скале. Наблюдающий. Безучастный. Может быть, даже удовлетворенный. А не этот... не этот обезумевший от напряжения человек, который раз за разом вставал после того, как его сбивало с ног, и снова стягивал края разлома, пока его собственное тело разваливалось на части.
Каэлен молчал. Внутри него рушилось что-то очень важное. Фундамент. Та самая ненависть, на которой он выстроил всю свою жизнь после Эльдраска, вдруг дала трещину. Не потому что он перестал ненавидеть. Нет, ненависть никуда не делась, она горела в груди тем же ровным, жгучим пламенем. Но теперь она билась о стену фактов, которые он не мог отрицать.
Он видел. Видел своими глазами.
И это было хуже, чем если бы Инфирмукс оказался тем чудовищем, которым Каэлен его считал. Потому что чудовище можно убить. Чудовище — это просто цель. А это... это был кто-то, кто пытался. Кто рвал себя на части, чтобы закрыть разлом.
Голос Инфирмукса выдернул его из оцепенения.
Каэлен перевел взгляд на него. На того, кто стоял рядом. На Владыку, который только что позволил врагу залезть себе в голову, в самые грязные, постыдные воспоминания, и даже не попытался ничего приукрасить. Не соврал. Не спрятался за величием.
— Зачем? — голос Каэлена прозвучал хрипло, почти безжизненно. Он не усмехался, не язвил. Он просто спросил. — Зачем ты мне это показал?
Он шагнул вперед, но не к Инфирмуксу — просто чтобы не стоять на месте. Движение вышло дерганым, неуклюжим.
— Ты мог меня убить, тогда при нападении или в камере. Сейчас. Прямо здесь, в этом воспоминании, ты можешь стереть мое сознание в пыль, и никто даже не узнает. Никто не придет мстить за наемника без роду и племени, — Кэл говорил тихо, но каждое слово падало тяжело, как тяжелый камень в воду. — Вместо этого ты тащишь меня в свою голову. Показываешь свое самое дно. Даешь мне смотреть, как тебя рвет, как ты кровью истекаешь, закрывая разлом, который... — он запнулся, сглотнул. — Который я всю жизнь считал твоей виной.
Каэлен остановился и обернулся к Инфирмуксу. Его лицо было серым, глаза — пустыми. Не теми пустыми, за которыми прячется ярость, а по-настоящему опустошенными.
— Зачем тебе это? Ради чего? — повторил он, и в голосе впервые за весь вечер проскользнула не ненависть, а растерянность. — Ты думаешь, я теперь скажу: «О, прости, Владыка, я был неправ, пойдем пить вино и брататься»? Не скажу. Не прощу. Не смогу. Эльдраск все еще пепел. Моя семья все еще мертва. И ты все еще тот, кто... — Кэл осекся, не договорив.
Потому что правда была хуже. Инфирмукс был тем, кто пытался. И это ничего не меняло для Эльдраска.
Он почувствовал, как подкашиваются ноги. Не физически — здесь, в этом ментальном пространстве, тела не было. Но что-то внутри него надломилось с таким глухим, тоскливым хрустом, что он едва устоял на мысленных ногах.
— Я не могу, — выдохнул он. Голос сорвался в шепот. — Я не могу тебя убить. Не после этого. Но и жить с этим... — он обвел рукой пространство воспоминания, где Инфирмукс все еще боролся с разломом, истекая кровью. — С этим я тоже не могу.
Он поднял глаза на Владыку. В них не было ненависти. Не было злобы. Только обреченность.
— Что ж... — Каэлен криво усмехнулся — в первый раз за долгое время без яда, просто устало.
Он сделал шаг к Инфирмуксу. Ближе. Вплотную. Встал так, что их разделяло лишь дыхание.
— Прикончи меня, — тихо сказал Каэлен. — Закончи то, что не смог сделать разлом. Я проиграл. Не тебе, — наемник горько покачал головой. — Себе. Своей ненависти. Я не могу больше ненавидеть, не могу мстить, но и простить — тоже не могу. Мне незачем больше жить. Там, — он мотнул головой в сторону, где в воспоминании догорал Эльдраск, — там осталась моя жизнь.
Он смотрел прямо в глаза Инфирмуксу.
— Ты добился своего, поздравляю. Я не знаю, зачем ты это сделал. Может, совесть замучила. Может, действительно хочешь добраться до истины. Мне уже все равно. Просто сделай то, о чем я прошу.

Каэлен смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри закипает знакомая, выдержанная годами злость. Но сейчас к ней примешивалось что-то еще — едкое, почти торжествующее удовлетворение. Вот ты какой, великий Владыка. Не статуя на скале, а вполне себе обыкновенное существо, которого может вот так вот выворачивать на камни.
Он видел серое лицо и пустой взгляд. Видел, как Инфирмукса рвет желчью, как он, шатаясь, пытается принять величественную позу. И этот диалог с хтоном — «Я закрою Разлом сам» — в обрамлении собственной блевотины и наркотического дурмана. Красиво, ничего не скажешь.
Каэлен не сдержался. Голос прозвучал тихо, но в вязкой, искаженной тишине воспоминания каждое слово било наотмашь:
— Знатная у тебя подготовка к подвигам, — он криво усмехнулся, глядя не на Инфирмукса-прошлого, а на того, кто стоял рядом. — Образец Владыки. Пока город горит, ты тут... чистишь организм.
Кэл помолчал и добавил уже тише, почти задумчиво:
— И ведь главное — сам поверил. В свой героизм. «Я закрою». А то, что мог бы закрыть до того, как Эльдраск начал гореть, если бы не валялся здесь в отрубе... это уже детали.
Внутри все кипело. Ему хотелось кричать, ткнуть Инфирмукса лицом в эту картину, заставить его увидеть себя настоящего — не величественного Владыку, а обыкновенного наркомана, который продрал глаза тогда, когда полгорода уже лежало в руинах. Но в следующую секунду в голове щелкнуло предупреждение: он ждет. Он сам сказал — «не слишком фанатично меня убивать». Значит, следит. Оценивает. Ждет, что я сорвусь.
Каэлен заставил себя выдохнуть. Сбросить напряжение с плеч. Он даже позволил себе сделать шаг назад, будто уступая Инфирмуксу пространство для его воспоминания. Рука сама собой дернулась к плечу, где горела метка, — и он тут же одернул ее, спрятав в карман.
Смотри, Владыка. Я спокоен. Я просто наблюдаю. Мне просто интересна правда.
Голос, когда он заговорил снова, звучал устало, почти равнодушно:
— Ладно. Дальше что? Ты закрыл Разлом? Или сначала досмотрел, как мой город догорает? — Кэл кивнул на фигуру Инфирмукса, уже вскарабкавшегося на Эреба и исчезающего в небесах. — Давай, показывай. Я ведь за этим сюда пришел. Не за твоими благородными речами, а за этим.
Он замолчал и действительно уставился на разворачивающуюся сцену. Но краем сознания, боковым зрением, он не отпускал и того Инфирмукса, что стоял рядом. Ловил каждое движение, каждую эмоцию, выискивая потенциальную слабину. И ждал.
Покажи мне все. Дай мне увидеть тебя настоящего. А когда поверишь, что я сломался, когда перестанешь ждать удара...
Мысль оборвалась. Каэлен запретил себе додумывать. Только ровное, холодное внимание. И тихая, затаенная где-то под ребрами готовность.

Процедура для Каэлена началась не с погружения, а с чего-то, что напоминало насильственного выдергивания. Неприятное, чуждое ощущение, будто его сознание грубо отцепили от реальности и швырнули в бурлящий поток ментальных образов. Каэлен стиснул зубы, не издав звука. Боль он перенесет. Унижение — тоже. Это было ничто по сравнению с тем, что его ждало внутри.
Он оказался на улицах Эльдраска. Не внутри воспоминания, а рядом, как бесплотный наблюдатель. Воздух пах пылью, озоном и надвигающейся грозой — запах, который навсегда врезался в его память. Он видел бегущих людей, слышал нарастающий гул. И, кажется даже, видел того себя — молодого, с лицом, искаженным чистым, неотшлифованным ужасом. От этого зрелища его затошнило сильнее, чем от ментального вторжения.
Каэлен отвернулся. Он не мог смотреть на собственное прошлое. Вместо этого его холодный взгляд, устремился к другой фигуре в этом пространстве — к Инфирмуксу. Владыка уже был здесь, осматриваясь, пытаясь за что-то зацепиться. Предупреждение «не слишком фанатично меня убивать» прозвучало у него в голове снова, как предостерегающий звонок. «Он ждет атаки. Ждет истерики. Ждет, что я потеряю контроль».
Это осознание заставило Каэлена внутренне сжаться, но внешне он не дрогнул. Нет. Инфирмукс должен видеть не дикого зверя, а сломленного, но покорного пленника. Того, кто согласился на эту пытку в бессильной злобе. Нужно было играть эту роль. Нужно, чтобы Владыка потерял бдительность.
Поэтому, превозмогая тошнотворное отвращение от близости к врагу без возможности нанести ему удар, Каэлен заставил себя сделать шаг. Не к бегущим толпам, не к месту, где стоял его дом. Он шел к Инфирмуксу. Медленно, будто через силу. Кэл остановился в нескольких шагах, не приближаясь и не отдаляясь. Просто наблюдал. Молча. Его поза говорила об усталой покорности, но взгляд, который он устремил на действия Владыки, был лишен всякой надежды или ожидания. Только пустота и ледяное внимание.
Внутри же все кипело. Каждая клетка его существа кричала, требуя наброситься, разорвать эту ментальную проекцию, вцепиться в сознание врага и рвать его когтями. Но он глушил этот крик. Умнее. Инфирмукс пережил множество нападений. Нужно быть умнее. Он позволял воспоминанию разворачиваться, видя краем глаза знакомые улицы, слыша нарастающий рев. Он знал, что будет дальше. Кэл видел это каждую ночь.
И когда на горизонте, в багряных всполохах неба, должен был появиться силуэт с крыльями, Каэлен не отвел глаз от Инфирмукса перед собой. Он ждал этого мига. Ждал, чтобы увидеть  реакцию. Чтобы зафиксировать в ментальном отпечатке Владыки хоть тень вины, безразличия или... чего-то еще. Это была его цель. Не убийство здесь и сейчас. Сбор информации. Поиск слабины. И для этого ему нужно было казаться сломленным, а не опасным. Он впустил врага в свою голову. Теперь ему нужно было убедить его, что там нечего бояться.

Циничный стеб владыки лишь подтверждал то, что Каэлен и так знал. Все эти разговоры — просто игра. Попытка переложить ответственность за расследование на жертву.
Он слушал про родителей-консулов, про армию. Его лицо не дрогнуло. «Конечно, у нас так много общего. Только ты сидишь на троне, а я в грязи».
А потом пошли «ниже пояса». Про детей. Про то, что ему плевать. Каэлен не взорвался. Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. Это было отвратительно предсказуемо.
Когда Инфирмукс спросил про знакомых, Каэлен наконец заговорил. Спокойно. Устало.
— Знакомых? — переспросил он, и в его голосе не было хрипа, только плоское презрение. — Мертвые не в счет. А живые... те, кто выжил, либо сбежали с Климбаха, либо спились в трущобах, либо уехали так далеко, что теперь никто не посмеет беспокоить их покой. Никто из них не полезет обратно в этот ад. Да и зачем? Чтобы что? Устроить очную ставку с Владыкой? Смешно.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. Движение отозвалось болью в раненном плече, но он даже не моргнул.
— Ты спрашиваешь, что я сделал? — Каэлен повторил вопрос, глядя на Инфирмукса, как на глупого ребенка. — Я выжил. Потом я научился убивать угрозы. Системно. Эффективно. А потом я увидел тебя и понял: главная угроза — та, что всем заправляет. И у которой хватило наглости просто смотреть. Для меня этого было достаточно. Все твои «версии» и «расследования» — это твои проблемы. Ты ищешь себе оправдание. Мне это зачем?
Кэл помолчал, давая словам осесть.
— Ты говоришь, будь у меня зацепка тогда... человеку, который только что потерял все, должно было прийти в голову вести следствие? Серьезно? Я не сыщик. Знаешь, говорят, что день потери – самый ужасный день. Но это не так. В первый день ты занят тем, чтобы достойно похоронить своих. Куда хуже время после. Зацепки ищут те, у кого есть время и ресурсы. У меня не было ни того, ни другого. Только глаза и память. В которых — ты.
Теперь он наклонился вперед, поставив локти на стол. Игнорируя еду. Его взгляд был острым, как скальпель.
— И да. Можешь лезть в мою голову, — голос стал тихим, почти интимным, и от этого еще более недобрым. — Я не боюсь боли. Я выжил в Эльдраске. По сравнению с этим, твоя ментальная ковырялка — царапина. Но пойми раз и навсегда: ты не найдешь там ничего, чего не знаю я сам. Там нет сомнений. Там нет «версий». Там есть ты на скале. И руины. И больше — ничего. Ты ищешь себе лазейку? Опровержение? Не найдешь. Только факт, который тебя сожрет, если у тебя хватит совести его увидеть. Так что решай. Хочешь копайся. Убедись сам, какой ты мерзавец. Или не трать мое время на эти театральные жесты с ужином и душеспасительными беседами.
Он откинулся назад, его поза выражала полное, безразличное ожидание.

Каэлен шел по коридору, ощущая каждый камень под ногами как личное оскорбление. Боль в плече была постоянным, пульсирующим напоминанием, не об опасности, а о том, что теперь он лишь собственность. И слова Инфирмукса лишь вгоняли этот гвоздь глубже.
«Чтобы не позволить тебе умереть».
Какой возвышенный, какой пафосный бред. Владыка, играющий в благородного спасителя для своего палача. Каэлен молчал, сжимая челюсти, впитывая своей ненавистью каждый барельеф на стенах, эти прославления битв и прорывов. Сколько Эльдрасков было изображено здесь, превращенных в героический фольклор? Его город стал бы таким же сюжетом: «героическая оборона» или «трагическая жертва». Но никогда доказательством чудовищной халатности или злого умысла.
«Мы в чем-то похожи».
 Каэлен едва не споткнулся от ярости, которую вызвала эта фраза. Нет. Никогда. Его цель была чиста, как пламя, выжигающее скверну. Цель Инфирмукса — лишь власть, прикрытая красивыми словами.
«А что случится, если эта ненависть исчезнет...»
Вопрос повис в воздухе, и на него у Каэлена не было ответа. Потому что не было «если». Ненависть была не топливом. Ненависть была самим фундаментом, на котором он выстроил себя после обрушения своего мира. Убрать ее — означало рухнуть в пустоту. Но он никогда не даст врагу удовольствия узнать эту его слабость.
Они вошли в зал. Каэлен остановился на пороге, его взгляд скользнул по столу, по безупречной сервировке, по уходящим слугам. Этот бытовой, почти домашний уют в сердце цитадели безумия был отвратителен. Здесь пахло едой, а не кровью и грязью. Здесь был порядок, а не хаос. Это была еще одна, самая изощренная ложь.
«Садись».
 Приказ. Вежливый, но не допускающий неповиновения. Каэлен медленно подошел к указанному стулу. Он не сел. Он стоял, упираясь руками в спинку холодного дерева, пальцы впивались в резьбу. Его плечо горело.
Он слушал. Слушал про «благородных врагов». Про кошмары, которые Владыка уже повидал. Каэлен смотрел на него. На расширенные зрачки, на нервный хвост, на пульсирующую вену. И впервые за этот вечер его ненависть смешалась с холодным, аналитическим интересом. «Он не спокоен. Он на взводе. Почему?» 
Ответ пришел мгновенно, ядовитый и удовлетворяющий: «Потому что ты прав. И он это знает. И не знает, что с этим делать».
И когда Инфирмукс заговорил об Эльдраске, о расследовании, о «хаосе и разрухе», Каэлен наконец произнес. Его голос был тихим, но каждый звук был отточен, как лезвие.
— Мало? — повторил он. — Да. Мне «мало» расплывчатых отчетов и ненайденных «виновных в других терактах». Мне «мало» того, что мой город стал статистикой в ваших сводках о «неумолимом Климбахе».
Он наклонился вперед, не отрывая взгляда от Инфирмукса.
— Ты хочешь знать о семье? О планах? Хорошо. Мой отец был архивариусом. Он собирал истории не о битвах, а о мире. О торговых путях, о союзах между кланами, о том, как строили мосты, а не стены. Его самым ценным артефактом была карта с отмеченными местами, где когда-то цвели сады, а не провалы в реальности. Моя мать выращивала кристаллы-светильники. Они светились теплым, золотым светом. Не таким, — Кэл резко махнул рукой в сторону парящих холодных кристаллов под потолком. — Моя сестра... она хотела стать послом. Мечтала научиться договариваться. Со всеми. Даже с такими, как ты, владыками.
Каэлен выпрямился. В его глазах не было слез. Только лед.
— А я хотел служить в армии. Вот какие у нас были планы. Но для этого нужен был мир, которого больше нет.
Он наконец опустился на стул. Движение было резким, будто он сломался. Каэлен не притронулся к еде. Он смотрел на тарелку с запеченным мясом, и его желудок сжался спазмом. Пепел. Он чувствовал его вкус на языке.
— Ты говоришь «поешь», как будто это просто действие. Как будто можно просто... переключиться. Сесть за стол с тем, в ком видишь олицетворение конца всего светлого. Ты хочешь мою память? Ты ее получил. Каждый глоток этого воздуха, каждый взгляд на эту еду — это для меня предательство их памяти. Так что не жди, что я буду есть твой хлеб и пить твое вино, Владыка. Я буду сидеть здесь. И я буду смотреть на тебя. И каждый твой глоток будет напоминать тебе, что кто-то за этим столом помнит вкус пепла лучше, чем вкус мяса.

Каждое собственное слово было подобно лезвию, которое Каэлен вонзал не только в врага, но и в самого себя, заново вскрывая старые, но все еще полные гноя раны. Он ждал в ответ ярости. Оправданий. Холодного, циничного признания: «Да, это был я. И что с того?». Он был готов ко всему, кроме того, что увидел.
Инфирмукс... дрогнул. Не физически. Но что-то в его взгляде, в манере держаться, дало трещину. Каэлен, заточивший всю свою жизнь в наблюдении за этим существом, уловил это мгновенное изменение. И от этого его собственная ярость на миг отступила, сменившись ледяным, пронзительным вниманием и любопытством.
«Не я повёл хтонов на прорыв».
Какая жалкая, какая беспомощная попытка защититься! Каэлен уже открыл рот, чтобы выкрикнуть новое обвинение, но следующими словами его просто ошеломили.
«Ты тоже был в своём праве».
Это... этого не могло быть. Это была ловушка. Игра. Изощренное издевательство. Владыка Некроделлы, существо, по мнению Кэла, лишенное даже намека на совесть, признавал его право на месть? В глазах Каэлена промелькнуло искреннее, ничем не прикрытое непонимание, прежде чем он снова натянул на лицо маску ненависти.
А потом этот монстр заговорил об Уроборосе. О сладком вкусе мяса и хрусте костей. И в его голосе, в этих словах, Каэлен с ужасом услышал не хвастовство, а... исповедь. Отголосок такой же всепоглощающей боли, которая пожирала его самого. Это было отвратительно. Невыносимо. Как смело это чудовище сравнивать себя с ним? Как смел он ставить свою борьбу с другим тираном в один ряд с личной трагедией Каэлена?
«Я не признаю свою вину, пока не доказано обратное».
Вот оно. Холодный, логический щит, за которым прячется даже не сила, а... что-то другое. Что если враг не безумен и не циничен, а... сомневается?
Мысль была настолько чудовищной, что мозг отказался ее принимать. Владыка просто хочет поиграть со своим пленником. Поиграть и убить.
И тогда прозвучало то, чего Каэлен не ожидал даже в самых безумных своих кошмарах.
Освободить его.
Каэлен замер, не веря своим ушам. Его взгляд метнулся к стражнику, потом обратно к Инфирмуксу. Это был трюк. Это должна была быть ловушка похуже камеры. Его выпустят за ворота и пристрелят в спину для потехи. Или...
Жгучая, прожигающая до кости боль в плече заставила его вздрогнуть и стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. Магия впивалась в его плоть, выжигая на ней знак. Сигнальная руна. Не убийство. Не казнь. Ярмо. Позорнейшее из ярм. Он был помечен, как животное. Его свобода оказалась иллюзией еще до того, как он сделал шаг к двери. Ярость вернулась, белая и слепая, смешавшись с горьким привкусом унижения.
«Нам придется поработать вместе».
Каэлен задохнулся от этой наглости. Его грудь вздымалась отчаянными, неглубокими вдохами. Он смотрел на Инфирмукса широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря из ненависти, недоверия и абсолютного, всепоглощающего потрясения. Работать... вместе? С ним? После всего, что он сказал? После обвинений, которые должны были привести его на плаху?
«Идём со мной».
Это был приказ. Мягкий, но не терпящий возражений. И подкрепленный адской болью в плече, которая пульсировала в такт его бешеному сердцебиению.
Молчание Каэлена было красноречивее любого крика. Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как новый, еще более изощренный вид пытки опутывает его. Ему предлагали не смерть, а кошмар хуже смерти — близость к врагу. Диалог. Ужин. Сама мысль о том, чтобы сидеть за одним столом с существом, чье лицо он видел в своих кошмарах каждый день, вызывала физическую тошноту.
Впрочем, еще неизвестно, кто станет главным блюдом на этом ужине. Возможно, сам Каэлен. И его мучения не будут столь долгими.
Смерть всегда была близка к нему. Ходила по пятам, дышала в затылок, так что мысль, что сегодня все закончится, даже так позорно, как это было с личным врагом Инфирмукса, Уроборосом, не могла уже напугать Каэлена. Он смотрел своей смерти в лице Владыки в глаза. Чего-чего, а страха у него Инфирмуксу не увидеть. Потому что Кэлу уже нечего было терять.
Его голос, когда Кэл наконец заговорил, был тихим, хриплым и заряженным такой ледяной, смертельной ненавистью, что, казалось, воздух в камере стал от него звенящим и хрупким.
— Священные переговоры? — Каэлен фыркнул, и это звучало как плевок. — Ты только что выжег мне на кости собачий ошейник, владыка. Не говори мне о святости. Ты говоришь о работе. О расследовании, — он медленно, с чудовищным усилием воли, выпрямил спину, глядя Инфирмуксу прямо в глаза. Боль в плече была теперь его союзником, ясным и жгучим напоминанием о реальности. — Хорошо. Давай «поработаем». Я проведу тебя по каждому камню руин Эльдраска. Покажу тебе место, где умерли мои близкие. Расскажу, как пахло горелой плотью и магией неделю спустя. Я расскажу тебе всё. Каждую деталь. И ты будешь слушать. А потом... потом мы посмотрим, останется ли у тебя аппетит для ужина, когда перед тобой во всей красе предстанет то, чему виной, как ты считаешь, ты не являлся.
Каэлен резко зашагал к открытой двери, останавливаясь лишь на пороге. Его спина была пряма, а сжатые кулаки дрожали от сдерживаемой ярости и боли. Он не оглядывался, бросая слова через плечо, обжигающие, как языки пламени:
— Так веди же. На свой пир. Но помни, с этого момента каждый кусок, который ты поднесешь ко рту, будет для тебя на вкус пеплом Эльдраска. В этом и будет состоять наша «работа».

Каэлен замер на месте, будто в него вбили железный кол. Шаги оборвались, тело напряглось до дрожи, но он не обернулся. Не сразу. Он слышал, как открылась дверь, чувствовал пронзительную, подавляющую ауру, возникшую в камере. Он знал, кто это. «Значит, решил прийти сам», – пронеслось в голове обжигающей мыслью. Как же хорошо, он стоял спиной. У него было несколько драгоценных мгновений, чтобы вновь натянуть на лицо маску холодного безразличия, чтобы проглотить ком ярости, подступивший к горлу.
Голос прозвучал ровно, почти вежливо. И это было хуже любого крика. Это было обесценивание. Игра. «Здравствуй, Каэлен. Я — Инфирмукс». Слова ударили по нему, как пощечина. Та самая чудовищная вежливость палача, который моет руки перед казнью. Каэлен медленно, будто против воли, повернулся. Он заставил себя поднять взгляд и встретиться глазами с тем, кого ненавидел больше жизни.
Перед ним стоял не монстр из кошмаров, не искаженное безумием чудовище. Стоял молодой мужчина с темно-красными волосами и спокойным, почти задумчивым выражением лица. В этом и была самая страшная ложь. Он выглядел... нормально. Человечно. И от этого ненависть в груди Каэлена закипала с новой силой, становясь едкой, ядовитой.
Он слушал ровную, методичную речь: «Право держать. Право убить». Закон Климбаха. Как будто этот безумный мир, выстроенный на костях, мог иметь какие-то законы, кроме права сильного! Каждая фраза была кинжалом, вонзаемой в его гордость. Инфирмукс приблизился. Каэлен не отступил ни на шаг, сжав челюсти так, что заныли виски. Он позволил тому заглянуть в свои глаза. Пусть видит. Пусть видит всю ту холодную, черную ярость, всю боль, которую не могло смыть ни время, ни жажда мести.
И когда прозвучали вопросы о деньгах, о найме, о наводке, что-то в Каэлене окончательно надломилось. Это был не страх. Не отчаяние. Глумливое, ледяное понимание абсурда.
Молчание повисло тяжелым, плотным занавесом. Инфирмукс ждал. Каэлен дышал ровно, через нос, чувствуя, как ледяные осколки в его груди отзываются на его ярость мучительной, знакомой болью. Он наконец разжал губы. Голос, который прозвучал, был низким, хриплым от долгого молчания и сдержанных эмоций, но в нем не было ни трепета, ни мольбы. В нем была лишь горькая, беспощадная правда.
– Деньги, – произнес он, и это слово прозвучало как проклятие. – Ты думаешь, жизнь можно измерить деньгами? Золотом? Артефактами? –  Кэл коротко, беззвучно рассмеялся, звук больше походил на хрип. Его стальные глаза сверлили Инфирмукса, пытаясь прожечь эту маску спокойствия, докопаться до того безумца, которого видел над руинами своего дома.
– Ты говоришь о «праве». О «законе». Ты, который смотрел. Который просто смотрел!» – голос дал первую трещину, но Каэлен тут же взял его под контроль, сделав еще более жестким, еще более обвиняющим. – Город Эльдраск. Разлом Тартара. В четыре тысячи восемьсот восемьдесят восьмого года. Магические барьеры пали в течение десяти минут. Не от мощи прорыва. От целенаправленного, точечного сбоя. Их взломали.
Он сделал шаг вперед, невзирая на боль в плече, на подавляющую ауру владыки. Это был вызов.
– Я был там. Я видел, как моего отца разорвало на части. Я видел, как моя сестра...– Кэл резко оборвал себя, глотнув воздух. Говорить дальше об этом было все равно что сдирать с живого сердца кожу. – Я видел тебя. На скалах. С багряными крыльями. Ты не сражался с прорывом. Ты не пытался его остановить. Ты наблюдал. Как будто смотрел на интересное извержение вулкана. На научный эксперимент.
Каэлен выпрямился во весь рост, его изможденное лицо стало похоже на маску из белого мрамора, изваянную из ненависти и горя.
– Так что не смей спрашивать меня о деньгах, Инфирмукс. Никто меня не нанимал. Мой заказчик – это тень моего отца на стене нашего дома. Это крик моей сестры, который до сих пор звучит у меня в голове каждую ночь. Они заплатили мне вперед. Ценой своих жизней. А ты... ты – тот, кто позволил этому случиться.
Он откинул голову, бросая взгляд на мрачный потолок камеры, прощаясь со всем, что когда-то было ему дорого, а затем снова вернул его к Владыке.
– Так что исполняй свое «право», владыка. Убей меня. Стань палачом, кем и был всегда. Но не оскверняй мою месть, приписывая ее чьему-то кошельку. Она принадлежит только мне. И умрет вместе со мной.

Каэлен не находил себе места.
Ноги, против его воли, вышагивали по холодному камню пола короткий, яростный маршрут, от стены к противоположной стене. Три шага. Поворот. Три шага. Снова. Плечо горело огнем, каждый мускул кричал о необходимости остановиться, присесть, прислониться к прохладной стене. Но он не мог.
Потому что, если он остановится, его настигнет не боль. Его настигнут воспоминания.
Память. Последний миг перед тем, как магические оковы сомкнулись. Не сила, не ярость врага, не превосходство в мастерстве. Нет. Ухмылка. Та самая, самодовольная, почти ленивая ухмылка на лице Инфирмукса, которую он представлял в своей голове, когда попался. Инфирмукс смотрел на него, как на разыгравшегося щенка. В его взгляде не было бы ни гнева, ни ненависти. Была лишь скука. Ведь Каэлен оказался слишком слаб, чтобы победить его.
И этот представляемый им взгляд жег Каэлена изнутри куда сильнее, чем рана на плече.
Дважды. Дважды он пытался вонзить клинок в сердце чудовища. В первый раз ему удалось уйти, оставив едва лишь царапину на броне владыки. Он лелеял эту царапину как обещание. А теперь... Теперь он здесь. В «клетке». Игрушка.
Ярость кипела в нем, не находя выхода. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и чувствовал, как дрожь проходит по всему телу. Не от страха. От унижения. От бессилия. Он был готов к тому, что его разорвут в клочья, что его плоть станет прахом под ногами Владыки Некроделлы. Он был готов принять свою смерть в яростном бою, как воин.
Но он не был готов к этой... к этой милости. К этой камере, которая была не столько тюрьмой, сколько демонстрацией его ничтожества. Его не убили, потому что он не представлял достаточной угрозы, чтобы утруждаться.
«Лучше бы она рухнула на меня, эта проклятая скала, — проносилось в его воспаленном сознании с каждым шагом. — Лучше бы погребла заживо. Только бы не увидеть этой ухмылки. Только бы не знать, что последнее, что я увижу перед смертью — это его довольная морда».
Он шел и шел по своему крошечному кругу, подпитываемый одной лишь ненавистью, единственным, что у него осталось. Остановиться — значит признать поражение. Значит дать той ухмылке завладеть собой. А он скорее истек бы кровью здесь, на этом холодном полу, чем позволил бы этому случиться.

1. Имя и фамилия персонажа
Каэлен Вейлор — настоящее имя. «Призрак» — прозвище, которое закрепилось за ним в тех кругах, где его знают. Он его не любит, но использует как маску.

2. Раса и год рождения
Этнарх (не хтоник). Один из немногих чистокровных этнархов, обладающий врожденной устойчивостью к хтонической радиации. Год рождения: 4850.

3. Место проживания, род занятий и состоятельность

Не имеет постоянного дома, но большую часть времени проводит или в государстве хтоников Некроделла, или в походах по Климбаху. Избегает Легиона, скрываясь на нейтральных или враждебных ему территориях, проще говоря, редко посещая города Рутений, Родий и Палладий. Вольный охотник и наемник. Он не служит Легиону. Напротив, он относится к Коалиции с глубоким подозрением, видя в ней еще одну могущественную организацию, которая в конечном итоге преследует свои интересы, а не спасает людей. Имеет базу на Алькоре.

Специализируется на охоте на опасных хтоников и... на «проблемных» хтониках, которых считает угрозой миру. Его главная цель — Инфирмукс и все, кто с ним связан. Аскет. Живет на средства от наемной работы, большую часть которых тайно переправляет семьям жертв хтонических прорывов на Алькоре и Цирконе.

4. Цвет магической энергии и ориентация

Бледно-серый, почти призрачный голубой.

5. Биография

Каэлен родился в государстве хтоников Некроделла, что на планете Климбах в знатной, но обедневшей семье этнархов, что принадлежала к одной из этнархских диаспор Климбаха. Диаспора вела древнюю историю, что уходила корнями в стародавние времена. Главная особенность всех кланов и семей диаспоры состояла в генетической мутации, а именно устойчивости к радиации Климбаха.

Каэлен был хорошо обучен: магии, разнообразным наукам, много тренировался и даже планировал в юности пойти служить в армию Некроделлы или даже Алькора, так как они по прежнему поддерживали связь с другой планетой, но обстоятельства заставили отказаться его от этой затеи.

Его родной город — Эльдраск являлся пограничным и располагался на берегу реки Саймор. Эльдраск был уничтожен в 4888 году в результате «Инцидента с Безмолвным Плачем» — масштабного хтонического прорыва из разлома Тартар. Каэлен выжил чудом, когда на помощь пришли войска Некроделлы. Он потерял всё: семью, дом, веру. Каэлен был свидетелем того, как магические барьеры города дали сбой в самый критический момент. И он видел высоко в небе, на скалах над долиной, фигуру с багряными крыльями — Владыку Инфирмукса, который наблюдал за гибелью города, не сделав ничего, чтобы остановить бойню, как думал Каэлен.

Для Каэлена это стало знаком: Владыка Некроделлы либо намеренно допустил трагедию, либо был ее причиной. Он не пошел в Легион, разочаровавшись в системных организациях, которые, как он считал, слишком медлительны и бюрократичны, чтобы по-настоящему противостоять таким угрозам, как Инфирмукс. Вместо этого он стал вольным охотником, «призраком», преследующим одну цель — найти способ заставить Инфирмукса ответить за содеянное.

6. Образ

У Каэлена классические, почти аристократические черты лица. Глаза холодного, стального оттенка, в которых застыла настороженность и незаживающая боль. Волосы темно-русые, всегда слегка неопрятны. Рост около 185 см, телосложение жилистое и поджарое, созданное для скорости и выносливости.

Одежда: носит практичную, неброскую одежду — потертые штаны, прочную рубашку, жилет с множеством карманов и длинный плащ-накидку из маскировочной ткани. Никакой униформы, никаких опознавательных знаков.

Черты характера:

Как противник: расчетливый, циничный, недоверчивый. В своих атаках он холоден и безжалостен, мастер психологической войны, который будет бить по больным точкам. Скрытая сущность: под маской холодности скрывается глубоко травмированный человек с гипертрофированным чувством справедливости. Он не убивает невинных и может пожертвовать собой, чтобы спасти других, ведь он не смог спасти свою семью. Его ненависть — это обратная сторона отчаянного желания защитить тех, кого еще можно защитить.

7. Уровень персонажа и вид источника

Уровень персонажа: 7 уровень

Вид источника: магия

8. Связь с игроком: тг, админ знает

9. Как вы нас нашли?

Через знакомых

10. Вид проверки анкеты

приватная проверка через личные сообщения