Аркхейм

Лирея / Юн-Шао  / 5026

@Мэйв & @Сейран & @Нимой

(https://sun1-25.userapi.com/s/v1/ig2/BfLp695gh5UmF78ihzAXZ2bPvb8IPwZxNRnT0kR19_RWJv8NiUuFqtCxdlBRRYxY-M_Al6mq1U8Zah4HEkz3gRur.jpg?quality=95&as=32x10,48x15,72x22,108x34,160x50,240x75,360x112,480x150,540x168,640x199,720x224,802x250&from=bu&cs=802x0)

Эпизод является игрой в настоящем времени и закрыт для вступления любых других персонажей. Если в данном эпизоде будут боевые элементы, я предпочту стандартную боевую систему

Мэйв и Сейран прибыли на её родину — землю, залитую солнечным светом и наполненную теплом, которое словно впиталось в каждый камень, каждое дерево, каждую тропинку. Воздух здесь был особенным: густым от ароматов цветущих садов, лёгкой солоноватой ноткой моря и едва уловимым запахом спелых фруктов.

Мэйв вела Сейрана к своему дому — большому трёхэтажному зданию с террасой и верандой, увитой диким виноградом. Дом стоял на холме, окружённый садом, и казался островком спокойствия среди окружающего мира. Она открыла дверь — та слегка скрипнула, как и много лет назад, — и они вошли внутрь.

Внутри царила атмосфера тихого уюта и истории. Солнечные лучи пробивались сквозь окна, рисуя на полу светлые квадраты. Мэйв медленно шла по комнатам, касаясь пальцами знакомых предметов — будто заново знакомилась с ними. В гостиной она ненадолго замерла у окна, вспоминая, как семья встречала здесь праздники. В детской задержалась у постеров на стене, вспоминая юность. В кабинете отца вдохнула запах старых книг и дерева.

На полке в спальне родителей стояли портреты её мамы и папы. Мэйв остановилась перед ними, на мгновение закрыла глаза, а затем улыбнулась — воспоминания больше не причиняли боли, а дарили тепло. Рядом, на другой полке, выстроились её школьные награды: грамоты за олимпиады, медали за спортивные соревнования, кубок за победу в конкурсе чтецов. Она провела пальцем по гравировке на кубке, вспоминая упорство, с которым добивалась этой победы.

Из дома они вышли в сад — большой, ухоженный, полный жизни. Яблони и груши отбрасывали пятнистую тень, виноградные лозы тянулись вдоль арок, клумбы пестрели цветами. Под раскидистым дубом стояла старая скамейка — Мэйв села на неё, приглашая Сейрана присоединиться. Здесь, в тени дерева, она когда‑то читала книги, пряталась от жары, мечтала о будущем. За кустами виднелся шалаш из веток — её «секретный штаб» детства, место уединения и фантазий.

Дальше путь лежал в город. Узкие улочки старого квартала манили своей атмосферой: дома стояли так близко, что казалось, можно перепрыгнуть с балкона на балкон. На главной площади журчал фонтан — когда‑то здесь Мэйв каталась на роликах, смеялась с друзьями, впервые почувствовала себя взрослой. Они заглянули в маленькую кондитерскую: на витрине красовались пирожные с миндальной пастой — местные, по рецепту, которому уже сотни лет.

Музеи открыли перед ними страницы истории этого края. В художественном зале — полотна местных мастеров, запечатлевших пейзажи, эонов, мгновения жизни. В этнографическом — костюмы с вышивками, посуда ручной работы, украшения с узорами, которые рассказывали древние истории о любви, путешествиях и надежде. Мэйв подолгу задерживалась у витрин, впитывая каждую деталь, делясь без слов частичкой своей культуры.

Поднялись на смотровую площадку на холме. Отсюда открывался панорамный вид на город, море и горы на горизонте. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в золотисто‑розовые тона. Тени удлинялись, воздух наполнялся прохладой, а небо переливалось всеми оттенками заката.

Мэйв оперлась на перила, вглядываясь вдаль. Рядом стоял Сейран — он смотрел не на пейзаж, а на неё. В её лице он видел отражение этого места: силу холмов, нежность цветов, стойкость деревьев, мудрость поколений. Она повернулась к нему, улыбнулась — в глазах искрились отблески заката и радость от того, что делится самым дорогим.

Они стояли обнявшись, наблюдая, как солнце опускается за горизонт. В этом мгновении слились прошлое и настоящее, память и надежда, её мир и его мир — теперь единый, общий, построенный на доверии, понимании и любви. Ветер шелестел листвой, доносились далёкие звуки города, а где‑то внизу шумело море — всё это было частью их истории, которая только начиналась.

После нескольких дней, проведённых в родных местах Мэйв, пара отправилась в государство Юн‑Шао, в один из древних городов, где узкие улочки переплетались под сенью пагод, а воздух был пропитан ароматами благовоний и свежезаваренного чая. Архитектура здесь дышала историей: крыши с загнутыми вверх карнизами, резные деревянные балконы, каменные львы у ворот храмов — всё напоминало о веках, отложившихся слоями, как лепестки лотоса.

Они сняли номер в традиционном отеле, где деревянные панели источали тонкий запах сандала, а из окна открывался вид на сад с карпами в пруду и журчащим фонтаном. Комната была оформлена в спокойных тонах — бежевые шёлковые занавески, низкие столики с керамическими чашами, циновки на полу. Здесь царила атмосфера уединения и покоя, словно весь мир остался за порогом.

Первые два дня они почти не покидали номер — не из‑за лени, а из‑за желания полностью принадлежать друг другу. Здесь, вдали от суеты и обязательств, время потеряло свою власть: они просыпались, когда солнце уже золотило крыши пагод, завтракали фруктами и чаем, принесённым услужливым персоналом, а потом снова возвращались к разговорам, объятиям, долгим поцелуям — медленно, осознанно, наслаждаясь каждым мгновением.

Мэйв любила просыпаться первой и наблюдать за Сейраном: как он спит, чуть нахмурившись, как солнечные лучи ложатся на его лицо, как он, почувствовав её взгляд, улыбается, не открывая глаз, и притягивает её к себе. Они говорили — не о делах, не о планах, а о мелочах: о том, какой вкус у местного мёда, какой цвет у неба перед закатом, что значит тот иероглиф на старинной вывеске за окном. И в этих словах было больше глубины, чем в любых серьёзных беседах.

По вечерам они спускались в термальные источники Юн‑Шао, окружённые бамбуковой рощей и каменными фонарями. Вода здесь была тёплой, почти горячей, с лёгким минеральным привкусом и едва уловимым запахом серы. Они погружались в неё медленно, позволяя телу расслабиться, а мыслям — успокоиться.

Мэйв откидывала голову на бортик, закрывала глаза и вдыхала аромат жасмина, доносившийся из сада. Сейран сидел рядом, его рука лежала на её плече, пальцы лениво выводили круги на коже. Вокруг плескалась вода, шелестели листья бамбука, где‑то вдалеке звучал гонг храма — всё это создавало ощущение вечности, будто они попали в картину древнего мастера, где время течёт иначе.

После источников они гуляли по округе — не спеша, никуда не торопясь. Заглядывали в небольшие лавки, где торговали фарфором, шёлком и благовониями. Мэйв выбирала ароматические палочки с запахом лаванды и сандала, а Сейран — резную шкатулку из тёмного дерева. В одной из чайных они провели почти час, наблюдая, как мастер заваривает улун: листья разворачивались в горячей воде, как маленькие зелёные кораблики, а аромат наполнял комнату.

Они бродили по мостам над каналами, где вода отражала красные фонари и силуэты деревьев. Заходили в храмовый сад, где камни были расставлены так, чтобы напоминать волны океана, а мох на валунах казался вековым. Мэйв прикасалась к коре старого кипариса, вслушивалась в тишину, а Сейран стоял рядом, понимая её без слов.

Однажды вечером они забрались на смотровую площадку у старой пагоды. Солнце садилось, окрашивая город в оранжевые и пурпурные тона, крыши блестели, как чешуя дракона, а в долинах внизу уже зажигались первые огни. Мэйв прижалась к Сейрану, вдыхая запах его кожи, смешанный с ароматом вечерних цветов. Он обнял её за плечи, прижал к себе, и они долго стояли так, наблюдая, как день уступает место ночи.

В эти дни они не просто отдыхали — они наполнялись. Городом, природой, друг другом. Юн‑Шао дарил им тишину, чтобы услышать себя, красоту, чтобы увидеть её заново, и время, чтобы понять: счастье — это не пункт назначения, а дорога, по которой идёшь вместе.

Возвращаясь вечером в отель, они снова поднимались в свой номер. Мэйв распахивала окно, впуская прохладный ночной воздух, а Сейран зажигал лампу с абажуром из рисовой бумаги — её свет был мягким, золотистым, как отблески источников. Они садились на циновки, пили чай и молчали — но это молчание было полным, как чаша, до краёв наполненная пониманием, любовью и покоем.

В древних книгах часто пишут "После горечи приходит сладость" и это типичная мудрость о преодолении плохих и хороших моментов в жизни, но с тех пор, как Нимой научился стоять на своих двоих, его всегда терзал вопрос - как вообще разобраться в том, горькое что-то или сладкое, если даже от самых дорогих юэйбинов на корне языка горчит, а самой благородной сладостью считается черный шоколад.

Иначе говоря, никто не мог сказать самого важного: что в жизни является горем, а что - удачей. На своей шкуре Нимой это особливо хорошо смог оценить за последнее время, потому что то, что казалось ему потерей, оборачивалось для него новой находкой. Он заблудился на пути в большой город империи, пытаясь идти срединной дорогой по пути между Боном и Руецем, а в итоге набрел на нововыстроенный Юн-Шао, о котором даже не слыхал. Это была большая удача, потому что даже в своих самых оптимистичных мечтаниях Нимой не мог надеяться, что доберется к большому городу к великому празднику Начала Весны, а теперь у него не было страха умереть голодной смертью на недружелюбной дороге в самый жирный календарный праздник. 

Даже то, что его ограбили по пути сложилось на его пользу - в богатом городе жалели юного путника, оставшегося без средств на существование, и хотя в большие праздники в таких местах было чем поживиться любому бездельнику, Нимой смог заполучить лишь лучшие работы, здорово достойные его навыков и стараний. Он разрисовывал фонарики, он украшал городские улицы к праздничному параду, он продавал на площадях закуски, а теперь смог пробиться к самому желанному месту в городе - в труппу танцовщиков Дракона.

Традиционное шествие было значимо для любого народа эонов, и каждый выбирал своего зверя для представления победы Весны над Зимой - в родном доме каждый год создавали огромную бумажную фигуру Белого Тигра, представлявшего Запад, а в Юн-Шао были приняты драконы. Это не было проблемой и не имело для Нимоя никакого значения, доколи это приносило ему в кошель звонкую монету.

Он умел вести хозяйство и некоторую экономику знал, однако путешествовал он впервые, и оказалось, что это не столь дешевое удовольствие, особливо учитывая, что он не мог воспользоваться простым путем и пойти в ближайших центр телепортации, которых в таких больших городах, как Юн-Шао, могло быть больше одного. Ему нужно было выискивать редкие, а то и вовсе уникальные способы перемещения по пустынным бескрайним дорогам Лиреи в надежде разобраться со всеми проблемами до тех пор, пока он дойдет до Енана.

Опять соскочил с мысли. Так о чем вещал до того Нимой? Ах да, о том, что заполучил место в уважаемой труппе танцоров и носильщиков, чьею почетною обязанностью было пройти парадом по главным улицам города с плясками и пением, чтобы потешать народ и возвещать о приближении весны. И, возможно, было не очень честно, что в борьбе за это место он лишил оного красавицу-дочь градоначальника, но с другой стороны танцевальная битва была честной и она сама согласилась встать против него. 

К тому же, если что и могло быть нужно дочери градоначальника, так это блекло цветущая слава, тогда как Нимоя манила ярко блестящая монета - девчонка была богата и знатна, ее отец мог позволить устроить целый прием, лишь бы позволить ей танцевать, а Нимой мог заработать одним вечером боле, чем за всю предыдущую праздничную неделю. Он ярко красил себе лицо и помогал другим танцовщицам, явно счастливым без гнета градоначальничьей дочки, и думал только о том, что с этих денег он сможет позволить себе немного прогуляться по ночному рынку, а не быть его неутомимым работником.

Он не стал бы отказываться, даже если бы это привело к грядущим проблемам.

Сейран обещал, что они обязательно съездят вместе домой к Мэйв. Нет, не в ту квартиру, что у неё была на Цирконе, а на её настоящую родину, где она родилась. И целенаправленно шёл к исполнению этой задачи. Он узнал, что скоро там будет местный традиционный праздник. И почему-то бы не совместить приятное с полезным: насладиться и видами дома, равно, как и местным традиционным праздником?

Впервые за долгое время центурион начал оживать. Сперва это пришло чувством блаженной пустоты в голове. Моменте, когда общение с молодой супругой вытеснило всю безрадостную перспективу собственного существования. Он больше не думал об этом. Боль была вытеснена на задворки сознания, позволяя ему наконец-то спокойно дышать, спать и не видеть тревожные бесконечные сны по ночам. Отчасти этому способствовала супруга, после "тесного общения" с которой Сейран просто вырубался и спал как убитый. Постепенно полноценное питание, а не продукты в тюбиках и заварочная лапша, заботы о дне насущном без оглядки в завтрашний день, здоровый сон и общение начали делать своё дело: мало по малу к нему возвращалась жизнерадостность.

Впрочем, путь исцеления это был бесконечно долгий. Но началу ему было положено. И мало по малу он исцелялся.

Родина на Лирее чем-то напоминала Сейрану его Иллирию. И навевало спокойствие и задумчивость после стремительных мегаполисов Циркона. Сейран будто бы возвращался в обновленное прошлое. Не прошлое, потому что от старого там не осталось ничего кроме пепелища. Не к краху старых надежд и мечтаний. А чему-то обновленному.

Он внимательно осматривал дом Мэйв. По дому было видно и понятно, что в нём давно никто не живёт. Нет, он был ухожен и убран - было видно, что за ним следят. Но... Есть у помещений такое свойство, когда в них перестаёт кипеть жизнь, из них словно пропадают запахи людей. Иногда поселяется затхлость. Но обычно - это насыщенная, буквально настоявшаяся прохлада с примесью запаха домашней атрибутики. И нет в нём уже привычных ароматов, свойственных домам, в которых живут. Нет запаха свежей еды, выпечки, нет ароматов духов, аксессуаров для умывания. Нет запаха живущих и животных.

И в тоже время он ещё не пришёл в упадок и унылое запустение. Словно ждал возвращения старых хозяев, которые вновь наполнят его стены звучанием и жизнью.

Пожалуй, этот дом - её дом, действительно мог стать тем местом, которое Сейран мог бы назвать и "своим домом" тоже. Пока что роль этого места выполнял только его корабль. Как обломок его прошлого наследия. Который он хранил, и поэтому не мог прилепиться сердцем к чему-то ещё. Но сейчас именно Мэйв показывала ему, что есть ещё место. Где его могут ждать. Где его будут ждать. Возможно, не только она. Если у них всё получится в конечном итоге. Но и малыши... Которым безусловно найдется здесь много места для жизни и для активных игр.

А ещё было важно, что это место могло стать чем-то важным для него. Сколько воспоминания о доме были важны для неё. Имея возможности куда-то съездить, сам Сейран не поехал бы никуда и остался у себя на квартире. Смысл путешествовать куда-то, если тебе не с кем разделить свой путь? Что смотреть на море, когда ты не можешь показать его волны другому? Смысл в теплых источниках, если ты сидишь в них один.

Поэтому путь сибарита-путешественника Сейрану как возможное средство от депрессии не только не подходил, он бы усугубил её. Он привык делиться. Он хотел видеть эмоции и радость в глазах Мэйв. Как она смотрит. Как радуется. Как закрывает глаза от предвкушения и снова открывает их. Как улыбается, когда он её обнимает. Как смеётся. Сам мужчина не продуцировал сейчас, да и раньше слабо продуцировал подобного рода эмоции, поэтому как никто, пожалуй, нуждался в этом живительном источнике.

После нескольких дней, когда они пробыли у неё в родительском доме, где девушка буквально напиталась силой, вернувшись к своим родным корням, они отправились в один из городов Юн-Шао на традиционные празднования. Традиционные дома, одежда, еда, культура и быт... Всё это так и навевало сильное и неутомимое желание не только посмотреть, но и хоть немного погрузиться в этот быт с головой. Поэтому на одной из прогулок турист Сейран попросил, чтобы ему помогли подобрать традиционный наряд и сделали традиционную прическу. Обычная, почти шарлотанская протомагия позволила быстрое ему отрастить волосы, напомнив о том, что когда-то давно он уже носил длинные волосы до самой поясницы. Учитывая его рост, это хорошая длина. Так и сейчас, ему снова отпустили его светло-русую копну, и помогли сделать традиционный хвост. Как косички для туристов и аквагрим.

И... Сколько же радости это доставило Мэйв, которая тут же принялась наплетать ему этих самых косичек.
Мужчина хотел погрузиться в эту атмосферу. Ведь ему самому не надо было. Но рядом с Мэйв эти мелочи обретали плоть, кровь и играли совершенно разными оттенками как драгоценные камни. А ещё местная еда. О, как Сейран хотел попробовать местную еду. Хотя по нему и не скажешь, что он гурман. Аппетит - всегда признак того, что человек выздоравливает.

Купальня. Лавочки. Мосты. Торговцы. Фонарики. Шкатулочка. Ярко-красные цвета. Цвет крови. Цвет жизни. Этот цвет буквально наполнял его самого этой самой жизнью и энергией. Желанием жить. Не просто потому, что так надо. А потому что в этой жизни есть то, ради чего её действительно стоит продолжать жить.

И вот сейчас они с Мэйв приближались к главной улочке, на которой должно было пройти праздничное шествие. Сейран очень хотел на него посмотреть. Посмотреть на танцоров, на костюмы, на танцы, послушать песни и погрузиться в ту атмосферу радости, которая царила вокруг.

На третий день Сейран предложил Мэйв посетить праздничное шествие — и непременно в традиционных нарядах. Мысль мгновенно озарила её изнутри: давно, ещё с детства, она мечтала примерить кимоно — ощутить шелковистую тяжесть ткани на плечах, грацию линий, историю, вплетённую в каждый узор.

Она улыбнулась — чуть загадочно, мечтательно — и, бросив мужу, что встретится с ним в фойе отеля через четыре часа, легко повернулась и убежала, словно подхваченная порывом ветра, полного предвкушения.

Мэйв спешила, но не суетливо — в каждом шаге чувствовалась лёгкость и радость сбывающейся мечты. Первым делом она направилась в старую парикмахерскую в центре города — заведение с деревянными панелями на стенах, зеркалами в резных рамах и запахом лаванды и свежих цветов.

Мастер встретила её тёплой улыбкой, сразу поняв, чего хочет гостья. Пальцы ловко перебирали пряди, собирали их в сложную конструкцию на затылке, закрепляли изящными шпильками с перламутровыми каплями. Мэйв наблюдала в зеркале, как её образ меняется — становится глубже, древнее, по‑настоящему своим. Причёска получалась торжественной, но не вычурной: несколько свободных локонов мягко обрамляли лицо, придавая облику нежность и лёгкую игривость.

Затем — магазин кимоно. Зайдя внутрь, она замерла на мгновение: вокруг струились ткани всех оттенков — алый, нефритовый, золотистый, лавандовый. Глаза перебегали с одного на другое, пока взгляд не остановился на ярко‑алом кимоно с золотыми журавлями, парящими над волнами цвета индиго. Ткань шептала ей что‑то — голосом предков, памятью поколений, песней праздника.

Продавец понял без слов — аккуратно развернул шёлк, пропустил его между пальцами, позволяя Мэйв почувствовать его гладкость, вес, дыхание. Она коснулась вышивки, провела ладонью вдоль узора — и решила: это оно.

Помогли надеть наряд: обернули пояс оби вокруг талии, завязали его сложным узлом сзади, расправили рукава. Мэйв ощутила, как меняется её осанка — стала прямее, грациознее, как будто сама ткань учила её двигаться по‑новому.

Но образ казался незавершённым. Мэйв вспомнила о бижутерии — без неё наряд, каким бы прекрасным он ни был, не зазвучит в полную силу. Она поблагодарила продавцов и направилась в соседний бутик украшений, известный на весь город.

Внутри царила особая атмосфера: приглушённый свет, бархатные подставки с изделиями ручной работы, тонкий аромат сандала. Мэйв медленно обошла витрины, рассматривая серьги, ожерелья, заколки. Взгляд зацепился за набор украшений в традиционном стиле:
заколки с жемчужными каплями и золотыми веточками;
серьги с нефритовыми подвесками, переливающимися в свете ламп;
небольшое ожерелье с аметистовыми камнями в серебряной оправе.

Она примерила заколки — они идеально вписались в причёску, добавив ей изящества. Серьги слегка покачивались, когда она поворачивала голову, играя светом. Диадема легла на голову, мягко, не отвлекая внимания от кимоно, но подчёркивая его красоту.

Продавец аккуратно уложил украшения в бархатную коробочку, перевязал шёлковой лентой цвета лаванды. Мэйв улыбнулась, поблагодарила его и поспешила дальше.

В завершение мастер нанесла макияж — не яркий, а тонкий, выразительный: лёгкий румянец, подчёркнутые глаза, нежно‑розовые губы. Теперь в зеркале отражалась не просто Мэйв — а женщина, в которой соединились современность и традиция, личная история и коллективная память её народа. Хоть и другого города.

Она взглянула на часы — оставалось ещё немного времени. Мэйв вышла на улицу, вдыхая тёплый воздух, слушая далёкие звуки подготовки к шествию: барабаны, смех, звон бубенцов. Солнце играло на шёлке её кимоно, отбрасывало золотые блики на мостовую, подсвечивало нефритовые подвески серёг.

Она поправила оби, коснулась заколок в причёске и улыбнулась самой себе. В груди теплилось предвкушение — не просто праздника, а чего‑то большего: момента, когда она покажет Сейрану ещё одну грань себя, когда он увидит её не только как любимую женщину, но и как дочь этой земли, носительницу её традиций.

Путь к отелю она прошла медленно, наслаждаясь каждым мгновением: шелестом шёлка, лёгким ветерком в волосах, ощущением, что всё — именно так, как должно быть. Лёгкое постукивание серёг при ходьбе создавало свой ритм, будто аккомпанируя музыке праздника.

Внешний вид Мэйв

(https://i.postimg.cc/mkKsCFtY/Bez-nazvania-(2).png) (https://postimg.cc/7J1dyh1h)

Ровно в срок Мэйв вошла в фойе отеля — плавно, уверенно, словно скользя по воздуху. Свет люстр играл на шёлке её алого кимоно с золотыми журавлями, подсвечивал нефритовые подвески серёг, отбрасывал мягкие блики на заколки с жемчужными каплями в причёске.

Она ощутила на себе взгляды — несколько завистливых женских, восхищённых мужских, любопытных со стороны персонала. Кто‑то тихо перешёптывался, кто‑то замер с раскрытым ртом, не скрывая удивления перед её преображением. Но Мэйв не обратила на это особого внимания — её глаза сразу нашли Сейрана.

Он стоял у больших окон, в традиционном наряде, который подчёркивал его стать и благородство. В этот момент он оглянулся — и их взгляды встретились. Мэйв направилась к нему — не спеша, чувствуя каждый шаг, осознавая свою красоту, грацию движений, гармонию образа. Шёлк шелестел при каждом шаге, серьги слегка покачивались, заколки переливались в свете ламп.

Подойдя вплотную, она мягко взяла его под руку, чуть прижалась плечом к его плечу. Её пальцы легко скользнули по ткани его рукава, передавая без слов всю радость момента, всё предвкушение праздника.

— Ты шикарно выглядишь, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. В её голосе звучали искренность, восхищение и нежная гордость за то, что этот великолепный мужчина — её муж.

От взгляда мужа Мэйв чуть покраснела, но не опустила глаз. Вместо ответа на его взгляд она крепче сжала его руку, кивнула в сторону выхода и мягко потянула его за собой.

Они направились к выходу из отеля — единая пара, дополняющая друг друга, воплощающая гармонию старого и нового, традиции и современности.  Выйдя на улицу, они оказались в атмосфере праздника: звуки барабанов, смех детей, яркие цвета нарядов прохожих, аромат уличных угощений. Центральная улица уже готовилась к шествию — люди собирались группами, наряжались, украшали фасады домов.

Мэйв глубоко вдохнула воздух, наполненный предвкушением праздника. Она почувствовала, как радость разливается по всему телу — она была дома, рядом с любимым, в прекрасном наряде, готовая к чему‑то волшебному.

— Пойдём? — спросила она, поднимая на Сейрана сияющие глаза. — Нас ждёт праздник.

Они ступили на центральную улицу — медленно, торжественно, словно открывая собой это праздничное шествие. Вокруг звучали приветствия, кто‑то аплодировал, дети показывали на них пальцами с восхищением. Но для Мэйв в этот момент существовали только они двое — и огромный, яркий мир, который они делили друг с другом.

У Нимоя была впечатляющая коллекция масок. С рождения ему приходилось притворяться кем-то настолько же хорошо, что в конце концов он перестал осознавать, где кончается человек, которым ты притворяешься, и где начинался он сам. Он был послушным дитятей своего рода, не слишком усердным учеником, не слишком талантливым фехтовальщиком и многими, многими другими лицами и даже вещами, которые люди полагали о нем. Все эти маски, успешно накладываемые друг на друга, позволяли ему выживать до этих пор, а сбросить их оказалось одним из удобных способов освободиться от оков. 

Но не было ни одной маски, которую Нимой любил бы больше, чем маска странствующего артиста. Он придумал ее совсем недавно, когда впервые на дороге до большого города пересекся с живым существом и ему пришлось объяснять, отчего он находился в пути. Нимой обожал воображаемый образ самого себя в качестве участника путешествующей цирковой труппы, ему была очень мила идея, что люди смотрели на него как на одного такого - даже если взгляды, которым в местных, более традиционных землях, окидывали любого человека, открыто представляющегося артистом, никогда не были теплы или ласковы.

Они нравились Нимою куда больше напускной вежливости и сдержанности. Ему нравилось, что впервые за свои тридцать четыре года он мог познать это - когда люди оценивают тебя только как тебя и не стесняются это показать тебе. Такого нельзя было ожидать в доме Великого Князя, даже если в глубине души он знал, что о нем думают. Было так приятно сталкиваться неподавленными чувствами других людей, даже если это была зависть, обида, ярость или ревность. 

По какой-то причине за прошедшую неделю он больше всего притягивал к себе именно эти чувства. Возможно, в этом была его беспечность, потому что впервые в жизни он мог позволить себе делать что-то со всей страстью и от чистого сердца. 

В детстве матушка по обыкновению сажала его рядом с собой, когда проводила свою традиционную пятничную чайную церемонию (на ней редко бывал кто-то, кроме них двоих), и проводила ему уроки жизни - те, каких не могли дать никакие уважаемые учителя. Это были уроки бытовой и глубокой мудрости, которую можно было получить только от человека, испытавшего великие беды и лишения. Мать говорила ему "Не выделяйся". Это было правило, которое сохранило ей и ему жизнь в доме западного Великого Князя Ян-Тао, и она передавала эту мудрость тому, для кого она могла значить жизнь.

Нимоя учили никогда и ничего не делать в полную силу. Не показывать ни в чем ни усердия, ни таланта, никогда ни к чему не тянуться на глазах у других, не позволять им узнать о тайных страстях сердца, и никогда не возвышать себя среди прочих. Потому что незаметные не начинали битв, а значит выигрывали просто по определению, ведь ничего не теряли.

И эта мудрость была его ориентиром на протяжении всей его жизни, но ему хотелось позволить себе хотя бы однажды просто искренне быть талантливым в том, что он любил. Ну, помимо вечной маскировки и ношения масок. 

Высокие искусства были его драгоценностью. Даже если на уроках у учителей он не показывал никакого стремления, он как губка впитывал любое знание, которое доставалось ему, потому что быть красивой усладой для глаз было еще одним правилом для выживания в отцовском доме - ты не привлекаешь внимания, но посмотрев на тебя, смотрящий не испытает ничего, кроме легкого умиления. 

Но Нимой знал, в глубине души, что ему было мало взглядов, которые мазали мимо него, что он хотел стать выдающимся хотя бы в чем-то, найти свой путь, место, в котором "не выделяться" значило бы быть отвратительно хорошим в том, что он умел. И поэтому он с таким усердием добивался места в танцевальной труппе на шествии - потому что здесь ему не нужно было сдерживаться. В группу, несущую дракона, попадали лишь лучшие из лучших, и даже деньги и власть уступали здесь перед талантом (что и доказала его победа над дочерью градоначальника).

Поэтому он танцевал так, как никогда не позволял себе этого делать. Он улыбался так, как никогда не позволял себе улыбаться - конечно в таком ярком макияже и с украшениями на лице заметить еще и улыбку сложно - и потому он позволяет себе не сдерживаться. 

Шествие светится красным, пахнет сандалом и бобовой пастой, и Нимой даже забывает о голодном желудке, потому что позволяет себе полностью отдаться звукам барабанов и колокольчиков, которые сопровождают танец. Позволяет себе не задумываться о том, какая из масок на нем сейчас, а просто быть там, и плыть по течению, которое уносит его за собой.

Другие танцоры по-дружески хлопают его по плечам, когда они получают свои гонорары от распорядителя шествия несколькими часами позднее. Они зовут его с собой пить макколли - и Нимой соглашается из чистого любопытства, потому что он никогда не пил ничего кроме пары чашек саке во время традиционных семейных празднований. Они идут в шумный бар, даже не смыв макияжа, и Нимой думает, что никогда не проводил времени веселее. Он пьет, танцует на столе и рассказывает шутки, которые нравятся всем окружающим, и это наполняет его таким удовольствием и гордостью, что он забывает обо всякой внимательности. 

Поэтому, он естественным образом не замечает, когда отделяется от компании, с которой он собирался отправиться в следующий бар, и оказывается где-то в бесчисленных проулках города в окружении нескольких ребят. 

Но он сразу узнает знак на форме - символ рода градоначальника.

- Эй, ребята, может договоримся? - стараясь не икнуть посреди фразы, говорит он, широко улыбнувшись. 

Сколько же радости и счастливого блеска в глазах было у Мэйв, когда она убежала выбирать себе праздничный наряд. Сейран честно, даже не ожидал, что реакция будет та-а-кой. Он даже беззвучно рассмеялся, когда она, словно подхваченная ветром, тут же убежала, сказав, что встретятся они часа через четыре. Нет. С детства обладая спокойным темпераментом и определенной эмоциональной хладнокровностью, он точно не умел продуцировать такие сильные эмоции. Лично бы он воспринял подобного рода предложение спокойно-радостно. Почему бы и не сделать аквагрим к празднику, но и только.

Но теперь с теми эмоциями, которые его обдали словно знойный южный ветер, он будет заряженный и счастливый на весь оставшийся день. Значит, ему тоже нельзя будет халтурить. Поэтому придётся сходить и выбрать себе наряд. Нет, Сейран не собирался заделываться под местных. Стелларий никогда не сойдет за местные народы, как бы ни пытался, разве что отдаленно сойдет за эона. А он и пытаться не будет. Однако почему бы просто не подобрать себе просто красивую одежду, которая будет напоминать об этой поездке многие годы?

Поэтому, пожалуй, он тоже отправится. В магазине традиционной одежды Сейрану понравилось два полновесных тяжелых наряда. Один - черный, вышитый золотыми аистами и узорами. Второй - белый с голубой расшивкой серебряных ласточек и золотого тростника. Как раз к главному празднику! 

Смотреть.

(https://sun9-47.userapi.com/s/v1/ig2/YIfG_T7OdGsSyL84Ve_PjMFNqSqAoQDox8Q_EaDHOTz-fnWMyknTIEP7zCEZ-UtKctoRIeWiRrsIDSFtuH8upCoe.jpg?quality=95&as=32x53,48x80,72x120,108x180,160x267,240x400,360x600,480x800,540x900,640x1067,720x1200,992x1654&from=bu&cs=992x0)

Ему поразительно шёл белый цвет. Чем-то напоминало его форму по цветовой гамме. Но более утонченное. С длинными полами. И многослойностью. И множеством мелких аксессуаров, о предназначении которых оставалось только догадываться. Хорошо, что продавцы рассказали и показали ему, как это правильно носить. А то он бы наворотил... Заодно услышал много интересного. Например, что длинные волосы - признак благочестия и мужества.

Забавно было послушать, конечно, о местных традициях. Но после того, как праздник кончится, он обязательно их срежет и вернётся к своему привычному образу. В своё время он довольно намучился с длинными волосами, будучи молодым лордом. И не мог не нарадоваться, что мужские прически стали короче, удобнее. Приятнее.

Теперь оставалась главная проблема: не помять и не заляпать эту красоту. Ведь любое пятно могло испортить всё впечатление.

Поэтому он сразу же после покупки отправился в их отель и там остался дожидаться Мэйв. А когда она вернулась, то почти не узнал её в новом образе.

И без того немногословный Сейран лишь потерял дар речи. Он и представить не мог, что её настолько преобразят. И испытал почти неприкрытую гордость. Мол "это красавица моя".

- Сложно передать, как я восхищен. Ты как взрыв фейерверка! - кажется, он всё же сумел подобрать нужную аллегорию. Точно, как бутон фейерверка в момент своего взрыва на темном небе. Яркий, пронзающий небо всеми цветами, и от которого сложно отвести взгляд. Мужчина подставил локоть, чтобы она взяла его под руку, после чего они отправились на прогулку. Ведь главное торжество этого вечера должно было начаться. А пока они могли не спеша добраться до центральных улочек. В такой одежде, оказывается, очень сложно ходить быстро. Ему чуть проще, а вот Мэйв в своём кимоно приходилось мелко семенить.

Темноту наступившего вечера быстро рассеяло праздничное освещение. Казалось, что сам красный цвет буквально ожил в своём воплощении и играл не только в бумажных фонарях, но и везде, распустив свои алые крылья как птица-феникс. 

Столько развлечений, столько сладостей, столько всего, что хочется посмотреть, потрогать, купить.
Определенно, после этого отдыха он наберёт пару лишних кило! А что поделать, когда всё такое вкусное. От традиционных маньтоу, карамели на палочках таких форм, что жалко это есть, хотелось куда-то поставить в качестве декора и просто смотреть. И множеством-множеством сложных видов и названий вкусняшек. 

Со стороны могло показаться, что он сюда жрать пришёл. Впрочем, даже если так предположить, то сложно было ошибиться. Сейран действительно в своих путешествиях считал правильным попробовать местную кухню. И без этого гастрономического атласа считал свои приключения незавершенными.

Но главное веселье началось, когда по улицам началось шествие. Сейран с Мэйв постарались занять места в первых рядах, чтобы как можно ближе видеть, почти потрогать глазами то, что будет происходить. А посмотреть действительно было на что. Огромные фигуры животных, которые двигались так, будто бы были настоящими и живыми. Музыка, танцы. Танцоры плясали так зажигательно, что этим самым невольно передавали дух празднества. Сейран не умел танцевать так. В его арсенале были классические бальные танцы. Здесь же танцоры, казалось, могли закрутиться вокруг собственной оси так, что, казалось, вот-вот оторвутся от земли и взлетят.

Но самый яркий был один. Как мотыльки летят на свет, так и стелларии тянутся к звездам, так и Сейран со своим скрытым внутренним голодом черной дыры смотрел на тех, кто умеет дарить эмоции. Он находил их взглядом почти безошибочно, впитывая в себя те эмоции, которыми его пытались заразить. И, заряженный, чувствовал себя тоже почти окрылённым. Разумеется, он не пустится в пляс. Но в нём словно откуда-то рождалась энергия, которая требовала выхода. Позитивного выхода.

После шествия Сейран приглашает Мэйв посидеть в одном из кафе, где, как ему сказали, подавали лучшие печенья-лотосы в городе. И чай. Он хотел пробовать местные чаи. Сейран любил чаи, не передать, как он любил чаи, и поэтому с удовольствием был готов пробовать их всевозможное множество, смакуя каждый раз то, как люди сумели в обычный традиционный напиток добавить таких ноток, делая их неповторимыми.

Они проходят мимо паренька или... девушки? Если честно, Сейран не смог бы точно указать половую принадлежность этого эона. Многие из них были настолько утонченными на вид, что и мужчины могли вполне сойти за женщин. И, если вторичные и первичные половые признаки были успешно скрыты, то он вполне бы мог перепутать и оконфузиться.

Но сейчас не с половой идентичностью стоял вопрос. Слух резануло.

- Эй, ребята, может договоримся? - которое заставило легионера обратить внимание на того или ту танцовщицу, которая наслаждалась танцем больше всех. И тут же взгляд упал на тех людей, что её обступили. Сейран остановился. И Мэйв могла четко отследить по направлению его головы и взгляда, на что направлен его сосредоточенный взгляд серых глаз.