Абберат / Риверия и окрестности / лето, 5029 год
| Хекна и Вайла
|
(http://xn--%20%20%20-zyhddd6iuaicfo4ahyxsla5b5a7s8dc)
(https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/38695.png)
Спустя двое суток после первого знакомства, Хекна передает Вайле сообщение, что ждет ее в Чащобе Удачи неподалеку от Риверии.
Двое суток. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут.
Для существа, прожившего полтора столетия в вечном, неизменном ритме катакомб, этот срок должен был показаться мгновением, едва заметной вспышкой на шкале вечности. Но для Вайлы, вернувшейся в подземелья после той ночи, эти двое суток растянулись в бесконечность, пытливую и сладостную одновременно. Каждая минута длилась дольше обычного, каждый час звенел пустотой, которую ничто не могло заполнить. Она вернулась к своим. Разговор с бабушкой, Королевой-Кристаллом, был тяжелым, как тысячелетний камень. Холодный, пристальный взгляд, пронизывающий до самого ядра. Вопросы, на которые у Вайлы не было ответов, приемлемых для ушей хранительницы традиций. Но она стояла на своём. Не как провинившаяся внучка, а как взрослая шеараи, сделавшая свой выбор. Она не просила прощения за свой побег — она объясняла его. Не как каприз, а как необходимость. Она говорила о Хекне, о Риверии, о том, что мир между ними — не просто договор, а нечто большее. Живое. Настоящее.
Бабушка молчала долго. Так долго, что Вайла начала слышать, как пульсируют кристаллы в стенах, отсчитывая удары её собственного взволнованного сердца. А затем старая королева произнесла всего одно слово: Живи. И отвернулась. Это было не благословение, но и не проклятие. Это было признание права выбора. Большего Вайла и не ждала. Но теперь, когда формальности были улажены, когда стража, пришедшая за ней, получила приказ отступить и забыть об этом инциденте, когда двери её покоев закрылись за ней, наступила тишина.
И в этой тишине он был везде.
Она ложилась на своё каменное ложе, вдыхала запах влажного камня и вековой пыли — и чувствовала аромат лайма и дыма, что въелся в её кожу, в её волосы, в саму её память. Она закрывала глаза, пытаясь погрузиться в медитацию, успокоить ядро — и вместо внутренней тишины видела сапфировые огни, пылающие в прорезях белой маски, слышала его смех, его шёпот, его отчаянное: Обними меня.
Она касалась собственной ладони — и ощущала его пальцы, сжимающие её запястье, его когти, бережно скользящие по её коже. Она проводила рукой по шее — и чувствовала его дыхание на своей мочке уха, тот самый поцелуй, лёгкий, как прикосновение мотылька, но оставивший после себя ожог, который не проходил вот уже вторые сутки.
Пламя, что она выпила в Болоте, давно выветрилось из её крови. Но опьянение, вызванное им, не проходило. Только теперь источником этого опьянения был не алхимический состав в стеклянном флаконе, а воспоминания. Каждое мгновение той ночи проигрывалось в её сознании снова и снова, обрастая новыми деталями, новыми чувствами. Она вспоминала, как он смотрел на неё во время её танца. Как в его глазах горел голод — не тот, что заставлял его охотиться, а другой, более глубокий, более страшный и прекрасный. Голод по ней. По её близости. По её свету. Она вспоминала, как его отростки, тёплые и живые, обвились вокруг её талии, и вместо ужаса она почувствовала лишь странное, первобытное удовлетворение. Как будто так и должно было быть. Как будто её тело, её сущность всё это время ждали именно этого — быть узнанной, быть охваченной, быть его.
Она вспоминала их падение на паутину из лиан и этот смех — свой собственный смех, вырвавшийся из неё, когда он ткнулся лбом в её макушку. Она не смеялась так никогда. Ни в детстве, когда её учили сдержанности и дисциплине. Ни в юности, когда она впервые вышла на границы и увидела смерть. Этот смех был не просто звуком — это был прорыв, освобождение той части её, что так долго была заперта в клетке из долга и традиций. И она скучала. Боги, как же она скучала!
Скучала по его запаху — этой странной смеси старого карнавала, сладкой ваты и горького лайма. Скучала по его голосу — то скрипучему, как старые половицы, то тихому, почти нежному, когда он шептал ей на ухо. Скучала по его рукам — горячим, сильным, способным разорвать врага, но такими бережными с ней.
Она скучала по его неуклюжести. По тому, как он не знал, куда деть руки на первом свидании. По тому, как он смущался, когда говорил комплименты. По тому, как он, могущественный владыка целого города, выглядел растерянным мальчишкой, когда она согласилась остаться с ним. Скучала по его безумной, детской радости, когда он предложил играть в догонялки. По тому, как он дразнил её, показывая язык и кривляясь. По тому, как он, несмотря на все свои годы и всю свою силу, умел быть таким... живым.
Время в катакомбах тянулось невыносимо медленно. Она пыталась занять себя привычными ритуалами. Медитировала у кристаллов, впитывая их тихий, древний свет. Тренировалась в боевом зале, оттачивая движения до идеала. Даже спустилась к границам, проверила, не прорвались ли хтоны. Ничто не помогало.
Её мысли то и дело улетали наверх, в мир ярких огней и громкой музыки. К нему. Она представляла, что он сейчас делает. Наверное, снуёт по Риверии, проверяя новые аттракционы, отдавая распоряжения арлекинам, смеясь и шутя с гостями. Но она знала, чувствовала, что за этим весельем скрывается та же самая тоска, что грызёт и её. Он тоже ждёт. Он тоже считает минуты.
На вторые сутки её тело отказалось подчиняться ритму катакомб. Она не могла спать — её ядро пульсировало слишком часто, слишком горячо, посылая волны энергии по всем каналам. Она не могла медитировать — мысли разбегались, как тараканы от света. Она просто сидела на краю своего ложа, обхватив колени руками, и смотрела на кристаллы в стенах, которые, казалось, насмехались над ней своим вечным, бесстрастным сиянием. — Где ты сейчас? — прошептала она в пустоту, и её голос прозвучал глухо, потерянно в каменном мешке. — Думаешь ли ты обо мне? Или твоя Риверия снова поглотила тебя, и я стала лишь сном, ярким, но мимолётным?
Она знала, что это не так. Его взгляд, его слова, его дрожь, когда он обнимал её — всё это было слишком реальным, чтобы оказаться сном. Но страх, иррациональный, липкий, всё равно заползал в душу. Страх, что за эти два дня он передумал. Что его порывистая натура остыла. Что он встретил кого-то другого — более яркого, более подходящего его миру, менее обременённого долгом и традициями.
А потом пришло сообщение. Тонкий, едва уловимый импульс, проникший сквозь защитные барьеры катакомб. Псионический зов, оставленный одним из его арлекинов у входа в её личные покои. Всего несколько слов, но они ударили по ней, как удар молнии.
Хекна ждёт тебя в Чащобе Удачи. С наступлением темноты.
Она прочитала эти слова, вырезанные на крошечном кристаллическом осколке, и её сердце остановилось. А потом забилось с такой силой, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Он ждёт. Он помнит. Он сдержал слово.
Вайла вскочила с ложа, и впервые за двое суток её тело наполнилось той самой лёгкостью, что была у неё в ту ночь под действием Пламени. Энергия хлынула через край, заставляя её сияние вспыхнуть ярче, чем обычно. Она заметалась по комнате, не зная, за что хвататься. Что надеть? То же самое серое платье? Или она должна выглядеть по-особенному? Он же король! Он, наверное, привык к роскоши, к ярким краскам, к блеску. А у неё ничего этого нет. Только её свет. Только она сама.
В сундуке среди практичной одежды лежало то самое платье из серебристого шёлка, которое она купила когда-то на поверхности. Она достала его, провела рукой по мягкой, струящейся ткани. Оно было простым, без украшений, но в его простоте была своя элегантность. И, что важнее, оно не скрывало её свечения — напротив, мягкая ткань, казалось, была создана для того, чтобы ловить и отражать свет, исходящий от неё. Она надела его. Посмотрела на своё отражение в полированном камне — и впервые за долгое время осталась довольна тем, что увидела. Из тени на неё смотрела не принцесса Луминарис, не охотница на хтонов. Смотрела женщина. Женщина, идущая на свидание с тем, кто стал для неё целой вселенной за одну безумную, прекрасную ночь. Она выскользнула из катакомб тем же путём, что и в первый раз. Стражи у входа сделали вид, что не заметили её. Бабушка, возможно, знала. Но Вайле было всё равно. Она больше не была пленницей.
На поверхности уже сгущались сумерки. Риверия вдалеке загоралась огнями, готовясь к очередной ночи веселья. Но Вайла свернула не к главным воротам. Она пошла к Чащобе Удачи — месту, о котором слышала лишь краем уха. Говорили, что это дикая, необузданная часть леса за пределами парка, где магия переплеталась с природой самым причудливым образом. Она шла быстро, почти бежала, её босые ноги (она так и не надела сандалии — хотела чувствовать землю под собой) легко ступали по мягкой лесной подстилке. Сердце колотилось где-то в горле. В голове крутились тысячи мыслей, вопросов, страхов.
Что я скажу ему? Как он встретит меня? Не разлюбил ли? Не показалось ли мне всё это?
Но был и другой голос, тихий, но уверенный. Голос, родившийся в ту самую ночь, когда её свет впервые встретился с его тьмой.
Он ждёт. Он позвал. Он сдержал слово. Доверься ему. Доверься себе.
Лес вокруг неё менялся. Деревья становились выше, их стволы увивали светящиеся лианы, похожие на ту самую паутину, на которой они лежали. Воздух наполнялся ароматами ночных цветов и чего-то ещё — сладкого, пряного, неуловимо знакомого. Запах лайма и дыма.
Она замедлила шаг, прислушиваясь к себе, к своим чувствам. Его энергетическая подпись была здесь. Она пульсировала где-то впереди, в самой глубине чащобы. Та же смесь ярости и нежности, тоски и надежды. Но теперь к этому примешивалось ещё что-то новое. Что-то тёплое, зовущее, распахнутое навстречу. Он знал, что она идёт. Он чувствовал её так же, как она чувствовала его. Вайла остановилась на краю небольшой поляны, залитой призрачным светом светящихся грибов и ночных цветов. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук слышен на всю округу. Она сделала глубокий вдох, собирая всю свою смелость, весь свой свет, всю себя — для него. — Я пришла, — прошептала она в тишину леса, и в этом шёпоте было всё: и тоска двух дней разлуки, и надежда, и обещание, данное той ночью. — Я здесь, Хекна. Я сдержала слово. Я вернулась.
Она шагнула вперёд, на поляну, готовая увидеть его — своего безумного, прекрасного, единственного короля.