Планета / локация / дата: Сабаот / Рядом со стоянкой драконьего клана / 5025 год
| Участники эпизода: Рейшан (https://arkhaim.su/index.php?action=profile;u=791), Дракончик из клана НПС(Тиру (https://arkhaim.su/index.php?action=profile;u=736))
|
(https://i.imgur.com/YzfztwV.jpeg)
Эпизод является игрой в прошедшем времени и закрыт для вступления любых других персонажей. Если в данном эпизоде будут боевые элементы, я предпочту действовать по договоренности.
Сабаот встретил его затхлым жаром и пыльным небом, распятым между тусклым солнцем и медленно гниющим горизонтом. Песок хрустел под каблуками, будто пытался запомнить каждый его шаг, но ветер поспешно сметал следы, как будто сам мир не желал признавать присутствие чужака. Маленький шаттл Рейшана, изящный, обтекаемый, покрытый глухим зеркальным напылением, замер в укрытии между холмами. Он почти не издавал звуков, скрытый в тени, как и его владелец — осторожный, хищный, внимательный.
Он следовал за тем самым кораблем бесшумно, методично, с предельной выверенностью, как охотник за дичью. Корабль — массивная громада, знакомая до отвращения — двигался медленно, почти вальяжно, не подозревая, что в его отдаленной тени скользит тот, кто когда-то был выброшен из его чрева. Рейшан держался на расстоянии: достаточно близко, чтобы не потерять, достаточно далеко, чтобы остаться вне сенсоров. Он не включал внешние прожекторы, не подавил сигналы и магические всплески, он приглушил дыхание систем, словно готовился не к высадке, а к изысканной и полной смысла мести.
Он не знал, чего именно ищет. Не ставил перед собой формулировок. Но знал — его присутствие здесь не случайность. Оно было... логикой прошлой боли.
Когда громада легла на хребет песков Сабаота, Рейшан не спешил. Он выжидал. Его глаза — алые, холодные, отливающие сталью — спокойно смотрели на колыхающийся миражами пейзаж. Он сидел, сложив руки перед собой, в идеально отглаженной одежде: длинный сюртук благородного покроя, цвета вороньего крыла, с тонкими золотыми вставками, из ткани, чья цена — месячный налог провинции. На пальце — перстень древнего ордена, давно исчезнувшего в небытии. Все в его облике кричало: уважаемый гость, дипломат, наследник чего-то весомого и устаревшего. Но стоило задержаться на нем чуть дольше — и даже самым невнимательным становилось ясно: этот человек — не тот, за кого себя выдаёт.
Он высадился далеко от основного поселения, в стороне от внимания и взглядов. Иллюзия — не просто магический фокус, а искусство — оно скрыло его в складках воздуха. Пространство колыхалось, не способное решить, существует ли он или нет. И Рейшан шагнул вперед. Каждое его движение было неторопливым, наполненным ленивой уверенностью. Его походка — это не спешка воина, не легкость вора, но аристократическая вальяжность человека, чья власть не нуждается в доказательствах. Песок смиренно расступался под ногами, не осмеливаясь липнуть к его сапогам.
Когда он увидел детей — маленьких дракончиков, оставленных без присмотра — он остановился. Его губы изогнулись в легкой улыбке, исполненной той самой иронии, которую редко замечают в момент, но никогда не забывают потом. Он смотрел на них так, словно разглядывал коллекцию редких насекомых: с интересом, но без участия. Они смеялись, гонялись друг за другом, беззаботно играли с местными. Ничего не подозревали. Это была его семья. Его кровь.
Те, кто сбросил его с небес, оставив тонуть в ледяном одиночестве. Те, кто вычеркнул его из жизни, как ошибку, как дефект, как неудачный результат спаривания силы и амбиций. А он выжил. Он переродился. Они не знали, кого воспитали своим равнодушием.
Его взгляд был спокоен, выверен, лишен оттенков — лишь наблюдение, застывшее в гранях воспоминания. Он просто стоял, незаметный, растворенный в воздухе, и следил за тем, как по песку рядом с деревней бегают дети — смеются, спотыкаются, хватают друг друга за хвосты. Те, кто пришли на смену ему и его братьям. Те, кому суждено было занять в родословной пустоту, оставленную им.
Он не сжимал пальцы, не скрипел зубами, не позволял себе ни одного лишнего движения. Но постепенно, в самой глубине, где-то в районе скукоженного сердца, что-то начало подниматься. Сначала — чуть заметное напряжение в челюстях, как у хищника, заслышавшего запах крови. Потом — еле уловимый изгиб губ, не улыбка, но и не маска. Что-то промежуточное. Слишком узкое, слишком острое, чтобы быть чем-то человеческим. Глаза его, и без того резкие, стали глубже, цепче. Они уже не просто наблюдали — они пронзали, словно искали в этих детях ответ, который он сам себе не мог сформулировать. Он не знал, зачем пришел. Так он говорил себе. Он просто следовал, просто оказался рядом. Просто хотел посмотреть.
Но когда один из детей взглянул в его сторону — мимо, сквозь, не заметив, не почувствовав, не узнав — тогда что-то в нем надломилось. Не снаружи. Тихо, глухо, глубоко внутри. Треснуло — но не от боли, а от осознания. Его не было. Для них. Тогда. Сейчас. Никогда.
Он хотел, чтобы его исчезновение было раной. Хотел, чтобы они страдали, метались, проклинали звезды. Хотел — чтобы они не спали по ночам, слыша эхо его имени, его крика, его падения. Он хотел быть тем, кто не уходит. А они... они просто вычеркнули его. Без звука. Без воспоминаний. Без вины. Ни слёз. Ни паники. Ни лжи, что всё будет хорошо. Только облегчение. И молчание.
Но он выжил. Он выжил, несмотря на них, не благодаря им. И теперь стоял, высокий, выверенный, точный — словно клинок, отлитый из собственной ненависти, отполированный годами. Он был чужим — и тем сильнее напоминал собой всё то, что они отвергли.
Он не желал смерти. Не вслух. Не прямо. Но что-то в нём, холодное и липкое, уже развернулось, вползая под кожу, прорастая под ногтями. Он хотел встретиться. Хотел посмотреть в глаза одному из них. Хотел ощутить в этом взгляде нечто: страх? стыд? Нет, ему было всё равно. Лишь бы — не пустота.
Он знал, что один из детей обязательно отойдет. Это вопрос времени. Упадёт мяч, разольется вода, разгорится ссора. Один из них уйдет в сторону. Всегда кто-то уходит. И Рейшан уже знал, куда именно поведёт его путь. В стороне от деревни начинались дюны — изломанная равнина из красного песка, зыбкая и обманчивая. Там воздух вибрировал, как струна, наполненный жаром и древними тенями. Там трещины под землей шевелились, там обитали хтоны: чудовища, которые приходят не по зову, но по ошибке. И каждый, кто туда ступал, рисковал стать воспоминанием. Он мог бы направить туда ребёнка. Не рукой — это было бы вульгарно. Иллюзией. Словно призрачной рукой, ткнуть в сторону миража.
Он готовил ловушку, но не для хтона. Нет. Он не хотел, чтобы чудовище разорвало дитя на части. Не потому что испытывал жалость. А потому что у него был план — еще не оформившийся, ещё зыбкий, как мираж, но уже живой. Он хотел сам встретить этого ребёнка. Сам поймать. Сам взглянуть в глаза. Возможно, он увидит в них ужас. Возможно — незнание. А может — просто отражение. И тогда... тогда он узнает, есть ли в нем еще что-то, кроме безмолвной, тонкой, как струна, злобы. Та, что годами точила его изнутри. Та, что не рвалась наружу, а лишь сидела — ровно, терпеливо, уверенно — в самом центре.
Он закрыл глаза. Позволил ветру пройтись по лицу, как чужой ладони, холодной, небрежной, но почти ласковой. Где-то далеко смеялись дети.
Он не торопился.
Он ждал. Потому что в этом и была суть его стратегии: не действовать, когда хочется. А когда — надо. И этот момент обязательно придет.
Они никогда не задерживались надолго. Их клан странствовал из края в край, сквозь ветер и звёзды, следуя неведомому зову, который звучал не словами, но чувствовался каждым взмахом крыльев. Они не называли ни один мир домом, потому что их домом была сама дорога - извилистая, бесконечная, манящая. Но даже извечным скитальцам иногда требовался привал: пополнить запасы, дать отдых, позволить молодым драконам размять лапы в безопасном месте.
Эта деревушка, затерянная в песках, уже не раз принимала их под своим куполом. Люди здесь привыкли к ним - не удивлялись, не пугались, но и не задавали лишних вопросов. Здесь было спокойно. Здесь можно было не тревожиться, выпуская детёнышей играть на раскалённый песок, зная, что никто из них не улетит слишком далеко. Или, по крайней мере, надеясь на это.
Жаркое солнце поднималось всё выше, воздух колыхался над золотыми дюнами, скрывая горизонт в зыбком мареве. В тени одинокой пальмы, что цеплялась корнями за сухую землю, резвилась стайка дракончиков и деревенских детей. Маленькие, босоногие, с уже обветренными щеками, они азартно толкались в песке, играя в свою, только им понятную игру.
Руик был вытолкнут из круга, начерченном на песке, с неожиданной резкостью - он выбыл из игры, и теперь, обиженно морщась, потирал колено с тонкими чашуйками. Спрятанная обида густела в груди, заставляя делать вид, будто ему теперь вовсе неинтересно, кто там выиграет. Он упрямо отводил взгляд, пока тот не зацепился за далёкую, колеблющуюся в знойном воздухе фигуру. Чужак? Путник?
Руик прищурился, но, когда протёр от песка глаза, силуэт исчез. Миражи здесь не редкость, и он бы уже забыл об этом, если бы не мысль, вдруг вспыхнувшая в голове.
— А давайте пойдём дальше! — неожиданно для всех предложил он, вскакивая на ноги. Глаза его сверкнули, в голосе зазвенел азарт. — Там, за дюнами, можно найти боевых жуков! Говорят, если их правильно рассадить, они будут сражаться!
Остальные на мгновение задумались, но затем раздался хохот.
— Ты опять выдумываешь! — фыркнула темноволосая девочка, не дракон, а одна из местных. Она скрестила руки на груди, глядя на Руика с лёгким превосходством. — Жуков, может, и найдёшь, но если пойдёшь далеко, тебя просто проглотит Хтон!
— Или бабушка тебя отругает! — подхватил другой мальчишка, швырнув горсть песка в воздух.
Они снова увлеклись своей игрой, а Руик остался стоять, сжав губы. Он ждал, что хоть кто-то поддержит его. Хоть один. Но никто не захотел идти.
— Ну и ладно, — буркнул он, отворачиваясь. — Без вас пойду.
И, развернувшись, шагнул прочь от деревни - туда, где песок уходил в бескрайнюю даль, где не было ни защитного купола, ни стен, ни взрослых, готовых вернуть его назад. Только солнце, дюны и, возможно, настоящие боевые жуки.
Все дети уходят. От обиды, от непонимания, от чрезмерной ласки или ее отсутствия. Уходят, чтобы их вернули. Уходят, чтобы проверить, будут ли звать. И, почти всегда, их зовут. Руки находят их даже в пыли, им улыбаются сквозь тревогу, потом на них кричат со страхом в голосе, и потом прижимают крепче. Так происходит с большинством. Так случается с теми, у кого есть куда вернуться.
Но этот ребёнок оказался среди иных правил.
Он шагнул в сторону — и не знал, что шагнул в чужую волю.
Пространство позади него дрогнуло — не как поверхность воды от упавшего камня, а как полотно, чуть натянутое неведомой силой. Незаметно для него самого, мир сдвинулся. Пейзаж, который казался прежним, исказился под иллюзией. Солнце потеряло привычную ось. Деревня исчезла — не стерлась, но утонула в собственной призрачности. Теперь вокруг не было ни дороги, ни опоры, ни звуков, по которым можно было вернуться. Казалось мир обманул его, оставив без дороги. Но на самом деле — вел.
Он не знал, что выбор куда ему двигаться уже не был его волей. Иллюзии, тонкие, вкрадчивые, рожденные безмолвной жестокостью, окутывали его шаги. Порой ему казалось, что он слышит голос — родной, зовущий. То мать, то брат, то отец — он слышал их зовущие голоса. Иногда из песка выползал силуэт чудовища: хтон, угрожающий, дрожащий, с глазами, полными мрака. Стоило ребенку побежать от него тот сразу исчезал, не приближаясь. Все исчезало, угрожающие образы и родные гллоса, все это направляло его куда-то в пути. Все было иллюзией.
А потом — наступила тишина. Мир замер. Даже ветер, скребущий по дюнам, стих, будто испугался нарушить наступившее. Воздух уплотнился, свет стал более вязким, цвета словно сгущались, становясь все тяжелее. И в этой тишине, в этой замершей паузе, родилось присутствие.
Сначала — следы. Четкие, выверенные, сдавленные глубиной шага, по которому можно было прочитать вес намерения. Они вели откуда-то из тьмы и направлялись прямо к нему, словно подтверждение, что кто-то шел за ним — не быстро, не с гневом, но с неотвратимым намерением. Потом пространство выгнулось. Как зеркало, тронутое жаром. И из его глубины проявился силуэт, точно всегда был здесь, просто до этого глаза отказывались его замечать. Высокий, выверенный, словно выточенный из сумрака и тишины, он стоял, как осколок другого мира, слишком живой, чтобы быть призраком, и слишком чужой, чтобы принадлежать чему-то земному.
Вся его внешность — словно завораживающий образ жнеца из старых преданий: пугающий не уродством, а тем, как красиво и точно он был собран из тени, памяти и безмолвного превосходства. Длинные красные волосы, гладкие, тяжелые, были небрежно перехвачены в хвост, одна прядь выскользнула на скулу, словно подчеркивая намеренное пренебрежение к порядку. Лицо — скульптурное, скулатое, с жесткой линией челюсти, чуть усталое, чуть насмешливое, без намека на мягкость. Черты не были чудовищными — но и не были утешающими. Это было лицо того, кто больше не нуждается в чужом понимании.
Из-под полы сюртука лениво двигался длинный пушистый хвост, красно рыжий, так отличающийся от чешуи драконов. Его ноги — звериные лапы, покрытые густым красным мехом, контрастирующим с гладкой чёрной тканью одежды. Он не скрывал их. И в этот миг даже гордился, гордился своей чуждой природой и властью вопреки.
И всё же — при всей этой чуждости, вычурной и тревожной — страшнее всего были глаза. Алые. Светящиеся даже в тени. Не ярко, не пламенно — но с тем внутренним свечением, которое не исчезает даже при освещении. Они не просто смотрели. Они давили. Внимательные до боли, хищные до отвращения, презирающие до тишины. Их взгляд не звал к пощаде. Он уже знал, что этот дракон, стоящий перед ним был слабее.
Это был образ того, кто наслаждается, кто считает происходящее частью большой игры.
Аура его расползалась, как масло по воде — невидимой, но ощутимой тяжестью. Не гневная, не кричащая — тягучая. Он молчал. Как молчат боги, вернувшиеся не с небес, а из подземелий.
Пространство вокруг сгущалось. Оно принадлежало ему. Словно законы магии, воздуха, времени — все подчинялись его воле. Иллюзии, скрывающие их от реальности, отделяли их от внешнего мира. Осталась только сцена. Один актёр. Один зритель.
Рейшан наблюдал взглядом, который проникает под кожу. Он не видел ребёнка. Он видел прошлое — свое собственное. Дрожащий силуэт. Тот, что никому не был нужен. Тот, что был слишком маленьким, слишком пушистым, слишком странным, чтобы стать кем-то. И по итогу был никем. Лишним. Больным пятном на родословной.
И все же теперь он стоял здесь. Хоть и выброшенный. Забытый. И мог насмешливо смотреть вниз. Как будто вся его жизнь до этого момента была доказательством его слабости, а теперь — опровержение становилось явью. Сладкое чувство, отдающее даже на языке ощущением, похожим на красное вино, которое наливают в чашу на похоронах.
Он не торопился.
Сначала — медленно снял черную кожаную перчатку, идеально сшитую под его руку. Он разжал пальцы, провел ладонью по воздуху, размял суставы. Плоть хрустнула, будто соглашаясь. А потом — выпустил когти. Они вытянулись не рывком, но грациозно, как если бы давно этого ждали. Изогнутые, черные, блестящие в красном свете пустыни, как клинки забытого обряда.
Он некоторое время просто смотрел на них, а потом — перевел взгляд на ребенка. Ни слова. Ни жеста. Ни предупреждения. Он приближался медленно. Медленно как кобра. Как ползущий огонь, которому некуда спешить. Его походка была танцем. Каждое движение — точно выверенной угрозой. Магия, что держала пространство, не давала убежать. Не позволяла забыться. Каждая попытка спастись — приводила назад, к нему, к тому, кто не спешил, но всегда был ближе, чем казался.
Он улыбался.
Не хищно. Не победоносно.
Скорее... с пониманием.
Теперь он знал, чего хочет. И в этот раз — его никто не остановит.
Песок осыпался под его ногами, мелко шурша, словно перешёптываясь с ветром. Руик осторожно взбирался вверх по покатому, песочному бархану, время от времени оборачиваясь - не потому что боялся, а просто... вдруг кто-то передумает? Вдруг они всё-таки побегут за ним, весело перекрикиваясь, уговаривая вернуться? Но никто не бежал.
Позади осталась деревня, голоса друзей растворились в сухом воздухе, а перед ним расстилалась пустыня - раскалённое море, укрытое зыбкими волнами. Руик обиженно надул щёки, но недолго раздумывал. В следующий же миг он оттолкнулся, мгновенно меняясь, и теперь уже не ребёнок, а маленький дракончик карабкался вверх, неуклюже перебирая лапами. Его крылья, ещё слабые и тонкие, подрагивали, помогая удерживать равновесие, а короткий хвост был гордо вздернут вверх. Последний прыжок и он уже на вершине бархана, балансируя на самом его краю.
Малыш удовлетворённо осмотрел широкий горизонт перед собой. Перед ним открылась другая сторона пустыни: спокойная, широкая, совсем иная, чем та, что была за его спиной. Здесь песок был не таким взъерошенным, ветер разгладил его, оставив лишь несколько цепочек следов, змеящихся между дюн. Мелькнула мысль - а вдруг это жуки? Боевые жуки?
Окрылённый этой идеей, Руик шмыгнул вниз по склону, тяжело приземлившись внизу и встряхнувшись, отряхивая чешуйки от налипшего песка. Ветер здесь был сильнее, чем у деревни. Он гнал золотую пыль, кружил её в маленьких смерчах, шептал что-то на своём языке. Малыш шагал вперёд, подставляя нос тёплому воздуху, ловя знакомые и не очень запахи. Он уже представлял, как вернётся обратно с настоящим боевым жуком, такого, что будет мощнее всех игрушечных. Все пожалеют, что не пошли с ним! Но в этот момент он почувствовал что-то странное.
Воздух вдруг стал другим. Плотнее. Тишина, в которой он не сразу себя обнаружил, тоже была другой. В ней не было привычных шорохов, не слышалось ни ветра, ни далёких голосов из деревни. Руик остановился. Он прислушался.
Тишина. Она вдруг стала ощутимой, давящей, накрывающей, как слишком тяжёлое одеяло. Здесь, в этой песчаной глуши, даже ветер не шевелил барханы, не скрипел под лапами песок. Не услышать ничего - это было непривычно, почти неестественно. Всегда что-то звучало: дыхание, шёпот ветра, далёкие крики друзей. А теперь - ничего. Дракончик сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Ему вдруг захотелось убедиться, что он сам ещё есть, что он не растворился вместе со звуками. Сдавленно пискнув, он тут же отшатнулся, словно испугавшись собственного голоса. Он прозвучал неуместно, резко, неестественно громко в этом чуждом безмолвии. А потом страх его захлестнул.
Руик рванул с места, стремглав понёсся назад, туда, где, казалось, должны были быть друзья, пальма, знакомая линия деревни. Но за спиной была только пустыня. Пустая, безразличная, равнодушная к его панике. Не было ничего. Дома, вытесанные из песчаника, куда-то исчезли. Исчезла деревня, пальма, даже следы его собственных лап, оставленные в песке несколько минут назад. Всё стало одинаковым, безликим, чужим. Он продолжал бежать, уговаривая себя, что за этим барханом, вот-вот, покажутся знакомые очертания домов. Но чем больше он бежал, тем сильнее становилась тревога. Потерялся. Пропал.
— Маа-а-амаа-а-ааа!
Руик кричал, сколько хватало дыхания, выкрикивал, пока лёгкие не начинало жечь от натуги, а горло — саднить от надрыва. Он прыгал, хлопал крыльями, но они были ещё слишком слабы, слишком малы. Если бы он был больше, если бы мог взлететь повыше, как взрослые, он бы нашёл дорогу. Ему не составило бы труда взмыть над барханами, разглядеть знакомые очертания деревни и вернуться домой. Но он не был взрослым. Он был маленьким. И он был один.
И тут... голос. Глухой, зовущий, он будто скользил между барханами, плыл над песком, обрываясь в жарком воздухе. Знакомый. Будто взрослый, кто-то из своих, искал его, звал, просил вернуться. Маленькая искра надежды вспыхнула внутри. Руик резко навострил уши, с трепетом пытаясь определить направление. Но прежде чем он успел броситься навстречу, прежде чем его дыхание перевелось от облегчения, надежда разбилась, рухнула под натиском животного ужаса. Песок за его спиной вздрогнул, ожил.
Тёмная тень под ним дрогнула, разорвалась, и из её глубины, пугающе бесшумно, поднялось нечто. Огромное, бесформенное, его очертания расплывались в мареве, будто сама пустыня внезапно вздыбилась, обнажая свою ненасытную, зубастую пасть. Руик не помнил, как закричал. Он бросился бежать, сердце гулко стучало в груди, гнало его вперёд, подальше от этого кошмара. Песок под лапами был рыхлым, тяжёлым, словно хватал его за лапы, но он не останавливался.
Бархан вырос перед ним внезапно. Он попытался взлететь, трепыхнул крылышками, но не успел. Споткнулся, потерял равновесие, кубарем покатился вниз, ослеплённый пылью. Когда падение закончилось, малыш остался лежать, дрожа и тяжело дыша. Всё болело — особенно лапа. Та, на которую он неудачно приземлился. Но вновь тишина. Руик резко вскинул голову, лихорадочно оглядываясь. Пусто. Ни гигантской пасти, ни расползающейся по песку тени. Неужели мираж? Грудь болезненно сжалась. Он зажмурился, пытаясь подавить подкатившие слёзы, но страх сжимал горло, делая дыхание рваным, хриплым. Куда идти? Где деревня? Почему он ничего не узнаёт?
И тут рядом раздался звук. Не голос. Шаги. Они были странные, зыбкие, будто песок сперва забывал, как на нём должны звучать чужие ноги, а потом вдруг вспоминал. Руик вскинул взгляд, и сердце его замерло. Сначала были только следы. Глубокие, звериные, появляющиеся один за другим. А затем, словно под порывом ветра, на их месте возник человек. На мгновение сердце малыша дрогнуло — спасение! Но надежда снова рухнула.
Чужак был не похож на людей деревни. В нём было что-то... неестественное. Хищное. Его движения были неторопливыми, плавными, но в них ощущалась звериная грация, пугающая, завораживающая одновременно. Его глаза светились красным, как угли в ночи. Руик судорожно сглотнул, попятился. Незнакомец не остановился. Когти выскользнули из-под кожи. Шаг. Ещё шаг. Каждый новый приближал его, и дракончику казалось, что воздух сам сжимается вокруг, подталкивая его ближе к этой фигуре.
— Пожалуйста... — выдохнул Руик, спотыкаясь, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Я-я... хочу... домой... — Сиплый, захлебывающийся в слезах голос, напуганный, умоляющий, но все еще на что-то надеющийся.
Он смотрел вниз, и взгляд его не отрывался, будто в этом единственном мгновении, в этом изломанном, застывшем дыхании жизни, прижатой к земле, сокрыто было нечто, к чему он шел всю свою изломанную судьбу — шаг за шагом, через снег и кровь, через слезы, которые никто не заметил, через годы молчания. Перед ним распласталось тело дракончика — хрупкое, раскрашенное отблесками солнца, с трепещущими, тонкими крыльях, в чешуе, светящейся алым на изгибах, и все это казалось не столько живым существом, сколько отпечатком его собственного прошлого, свитым в клубок под детской шкурой страха.
Он не видел в этом дракончике лишь одного ребенка. В каждом сжатом движении, в каждом затухающем вздохе, в каждой дрожи тонких лап он узнавал — всех. Мать, чье равнодушие было обернуто в безупречную речь, холодную, как лёд, отец, чей силуэт заслонял собой небо, и который никогда не протянул даже тени крыла. Братья, чьи зубы были остры, а смех звучал, как камень, ударившийся о ребра, сестры, мимо проходящие, как ветер, не замечая, не касаясь, не признавая его существования. Он вспоминал, как они проходили мимо, когда он лежал в пыли, разбитый, униженный, и не удостаивали ни взгляда, ни вопроса. Все это — их лица, их запах, их глаза, их выбор — все всплыло сейчас, заключенное в этом дрожащем тельце красного маленького дракончика.
И когда из стиснутого горла вырвался голос — жалобный, сбитый, полный невыносимой надежды.
— Пожалуйста... я хочу домой... —
Он ощутил, как в глубине, в той самой, где годами копилась тишина, рождается дрожь, не связанная ни с жалостью, ни со злостью. Эта дрожь была похожа на удовольствие, густое, вязкое, растекающееся по телу. Этот голос — его же собственный, забытый, отреченный, но не исчезнувший — теперь звучал снизу, из чужого рта.
И потому он опустился на колено, не торопясь, почти церемониально, как опускается тот, кто приходит не карать, но вершить. Он был не убийцей, не зверем, не безумцем. Он был жрецом, вытесанным из самой ткани прошлого, из ее самых уродливых, самых настоящих слоев. Его движения были точны, безмолвны, словно диктовались не разумом, а законом, забытым, но древним.
Когти скользнули по шее дракончика, едва касаясь чешуи, как прикосновение мороза к стеклу. Он чувствовал биение сердца — живое, испуганное, сбивчивое. Оно било под кожей с той же музыкой, которую он когда-то носил в себе, пряча от мира. Он чувствовал эту жизнь, тонкую, почти прозрачную, и, словно бы отвечая ей, прошептал с той тягучей мягкостью, что бывает у самых страшных людей:
— Кричи громче, — прошептал он. Почти ласково. — Может, кто-нибудь услышит. Как тебя, наверное, слышали все те, кого ты зовёшь «семьей».
Он не дал ответа, не оставил времени — все было решено. Его пальцы сомкнулись на шее малыша. Давление усиливалось медленно, неотвратимо, как набегающая вода, как песок, заполняющий трещину. Маленькое тело билось в его руках, крылья трепетали, коготки скребли воздух, губы раскрывались в последней попытке вдохнуть. А он смотрел, как смотрит художник на выверенный мазок. Как мастер — на последнюю, точную линию. В этом взгляде не было сомнений, потому что он не видел больше тела. Он видел — призраков, поднимающихся из плоти. Сначала — глаза. Потом — силуэты. Взгляды. Крики. Прошлое. Прошлое, сложенное в это дрожащее, маленькое существо. И теперь оно было — под его рукой. Все они, слитые в одном лице, которое умирало прямо под его ладонью.
Он ждал.
Не потому что сомневался. А потому что слушал. Ждал тишины. Не той, что снаружи — но той, что внутри. И когда последняя судорога прошла по лапам, когда крылья, наконец, упали в песок, он медленно разжал пальцы. И уложил тело не как падаль, а как жертву — достойную взгляда.
Он поднялся, выпрямился, и с каждым сантиметром этой высоты ощущал, как внутри него исчезает глухой внутренний звон, та мерзлая пленка, что так долго сжимала грудь изнутри. Теперь она отступала, и на ее месте возникало нечто другое — не свет, не облегчение, но пространство, необходимое для того, чтобы наконец дышать. Словно что-то в нем наконец отозвалось: «ты сделал всё правильно».
Рейшан вновь наклонился, точно продолжая все тот же неизменный ритуал. Когти провели по груди мертвого дракона, прочерчивая алую дугу, и под тонкой, почти пергаментной чешуей, запульсировала последняя, не принадлежащая ему кровь. Он погрузил руку внутрь — без резкости, без колебаний, с той самой сосредоточенностью, с какой обнажают сущность. Теплая, густая кровь окатила запястье, просочилась по пальцам, а в ладонь легло сердце — еще теплое, еще бьющееся, упрямо сопротивляющееся судьбе.
Он извлёк его, как плод, как символ, как доказательство. Он поднял его — высоко, туда, где солнце, преломляясь сквозь алые вены, превращала плоть в свет, где каждая жилка пульсировала рубиновым отблеском, где ткань становится стеклом. Он держал его, и в этот миг был не просто мстителем, не просто разрушителем — он был хранителем финала.
И он улыбался.
Не хищно, не злобно, не безумием — но с полнотой, с внутренним удовлетворением, которое приходит не от мести, а от завершённого круга. Это была та улыбка, которую носят дети, нашедшие то, что долго искали, не зная, как назвать.
Он продолжал смотреть.
И любовался.
Это было красиво.
Руик не двигался. Страх пригвоздил его к месту, пробрался под кожу, сковал мышцы так, что казалось - ни лапы, ни крылья не слушаются. Он не мог отвести взгляд от этих глаз - алых, как закат над песками, живых, хищных, гипнотических. Чужак говорил. Спокойно, ровно, будто неторопливо разматывал невидимую нить, тянул её к нему. Голос текучий, вкрадчивый, как змея в сухой траве. Руик слышал слова, но смысл не доходил. Всё плыло, будто сквозь жаркое марево.
А потом тень качнулась. Мгновение - и когтистая ладонь сомкнулась на его горле. Руик взвизгнул, но звук оборвался сдавленным хрипом. Воздуха не стало. Он забился в хватке, извиваясь, цепляясь коготками за жесткую, чужую кожу. Лапы скользили, царапали, но не могли даже ослабить этой хватки. Он дёргался, бил хвостом, рвано взмахивал слабыми крыльями, но тело чужака оставалось несгибаемым, как камень. Всё, что он мог - поднимать облака песка, мельтешащие в раскалённом воздухе, мельчайшие песчинки, смешанные с его судорожными вдохами. Руик задыхался. Грудь сдавило, словно невидимые шипы впились в лёгкие, голову заполнила мутная, вязкая боль. Кружился мир. Исчезали звуки. Перед глазами дрожали багровые круги. Или это был всё тот же свет алых глаз?
Тело слабо дёрнулось ещё раз... и обмякло. Его отпустили. Беспомощный, он рухнул на песок, вдавливаясь в него маленьким, почти невесомым тельцем. Тёплая пыль впитывала в себя капли его слёз, струйку крови из носа, тонкую, как волосок. А на вершинах барханов уже загорелся красный свет заходящего солнца. Тёплый, золотисто-алый. Такой же безразличный, как и эти вечные, бескрайние пески, как свет алых глаз его убийцы.
Сумерки накрыли пустыню, окрасив барханы в приглушенные лилово-золотые тона. Жара спала, уступая место пронизывающему холоду, а в воздухе повисла тревога, невидимая, но ощутимая, как приближение песчаной бури.
Дети прибежали в деревню с раскрасневшимися от волнения лицами, сбиваясь, путая слова, перебивая друг друга. Их голоса звенели от страха. Они говорили, что Руик ушёл за купол ещё днём. Один. И не вернулся. Взрослые мгновенно поднялись по тревоге. Бедуины, знатоки этих беспощадных земель, бросились к краю магического купола, внимательно вглядываясь в тёмные барханы, ища малейший намёк на следы. Вскоре к ним присоединились драконы. Пылающие красным, как заходящее солнце, они взмыли ввысь, прочесывая округу с высоты.
Но пески оставались немыми. Ни следов, ни обрывков одежды, ни даже скомканного клочка ткани, зацепившегося за сухой куст. Песок не хранил ответа. Сначала ещё можно было надеяться. Может быть, он просто сбился с пути, укрылся в расщелине, пережидая ночной холод. Может, его найдут, сонного, замёрзшего, но живого.
Но прошли дни. Драконы продолжали кружить над барханами, их алые силуэты плавно скользили в лучах восходящего солнца, снова и снова прочесывая пустыню в тщетных поисках. Надежда таяла с каждым днём. Пески безмолвствовали.
И тогда пришлось признать: ребёнок не мог выжить в этой беспощадной земле. Голод, жажда, хищные звери - всё было против него. Даже если пустыня не забрала его сразу, она сделала бы это потом, медленно, неумолимо. Те, кто пытался утешиться, говорили: «Если его настигли звери, то всё случилось быстро. Он не страдал». Но самые чуткие среди драконов ощущали что-то другое. Тонкую, тёмную тень дурного предчувствия, затаившуюся за краем сознания. Будто пустыня не просто забрала мальчика. Будто что-то забрало его у пустыни. Забрало у них. И оно не остановится на достигнутом..